Полупадшие

Я демон. Мне полагается ненавидеть себя и каяться двадцать четыре на семь. Однако Небесам не чужды утилитарные соображения, и нам было позволено вываливать часть этой ненависти на людей - в качестве Испытания. И руки ангелов чисты, и ряды Ада стабильно пополняются новыми душами. Как удобно. Да, я демон. Был им и останусь. Пища мне не нужна. Лишь муки, гнев, страх и страсти смертных питали меня, приближая к тому, что можно назвать счастьем, если обладать очень богатой и очень больной фантазией. Злорадство, глубинное, сытное, вкусное. Ликование жестокости и собственного могущества, когда я искусно дергал за ниточки, превращая самые прекрасные порывы в самые отвратительные, и катался на этих горках, испытывая сосущее чувство восторга: от возвышенной любви до бытового садизма, от трепетного восхищения до страшной зависти, от трогательной заботы до деспотичного контроля. Вниз, вниз, всегда вниз. Как я радовался, когда доверчивые людишки делали в точности то, что я прошепчу им на ухо, и путались в тенетах греха.  Но ты начал ставить палки в колеса. То и дело расстраивал мои планы. Сначала я жутко злился, топал ногами, требовал сонмы демонов, чтобы стереть тебя с лица земли. Вельзевул только пожимала плечами и произносила набившее оскомину словечко баланс. Ебал я этот баланс и из кожи вон лез, извращался и изуверствовал, купируя твое добро, но ты не отставал, с нетипичными для такого консервативного толстяка ловкостью и изяществом кастрируя мое зло. Мы бегали наперегонки то за одной, то за другой смертной душой, и в какой-то момент трофеи отошли на второй план. Я увлекся этой игрой и уже строил козни вполсилы - все равно ты их портил. Мне нравился твой стиль - на вид неуклюжий и слишком прямой, но всегда почему-то бьющий в цель. Загадка для меня - скрытного, тихого, подолгу сидящего в засаде и жалящего в наиболее уязвимое место. Ты всегда спугивал добычу, и охота начиналась заново, а кровь моя кипела и бурлила, и казалось - вот она, жизнь, терпкая и горячая, как юность. Еще через дюжину веков мы просто остановились и поговорили. Решили, что нет такой уж нужды мешать друг другу, а иногда можно и подсобить. Результат-то один - ничья. Ярлыки постепенно потеряли свою ценность, добро и зло превратились в пыльную рутину. Мы становились все более оторванными от сигналов Ада и Рая, погруженными в стихийную повседневность. Я все чаще спал, напивался, развлекался. Ты открыл магазинчик и сидел на своих книгах, как собака на сене. Люди прекрасно справлялись без нас, сея и пожиная свой хаос, оставалось лишь вовремя подсуетиться, приписывая их "заслуги" себе. А потом грянул Апокалипсис - вернее, почти грянул - и близость Войны, и наше сотрудничество приоткрыло в моем сердце какую-то потайную дверцу. А Гавриил своим обладанием тобой эту дверцу вырвал. С мясом. Ведь не даром говорят, что только потеряв понимаешь, как ты на самом деле этим дорожил. С чего я начал - был падальщиком, кровопийцей, жрал боль других, чтобы не начать поедать себя. И к чему пришел? Я схожу с ума без твоей любви, Азирафаэль. Мне больше никто в целом свете не нужен, а от человеческих эмоций меня теперь тошнит, как травоядное от мяса. В облике змия я видел многое и понял многое о тебе. Ты так же как и я перестал замечать людей вокруг и жил для себя. И для меня. Я и сейчас чувствую, как пожилая женщина за пределами твоей спальни хватается за сердце, услышав по телефону, что ее сын допился до эпилепсии. Ты держишь меня за руку и ищуще всматриваешься в глаза. Женщина оседает на землю, какой-то парень вызывает скорую, и я мог бы заставить ее поцеловаться с пожарным гидрантом, оставив мадам умирать. Но мне все равно. Я не вмешиваюсь, и ты тоже. Ты продолжаешь держать меня за руку. Обычную человеческую руку, покрытую обычной человеческой кожей. Скорая помощь приезжает вовремя - сама по себе. *** Моя любовь слепа. Я любил бы тебя в любом теле, любого пола, расы, комплекции. Выбрал бы ты стать женщиной, и я денно и нощно не отрывался бы от твоей кисловато-соленой киски, сцеловывая капельки естественной смазки с твоих половых губок, набухшего клитора и нежной вульвы. Поимел бы твой рот, твое жаркое влагалище, твою узкую задницу. Если бы ты этого захотел, конечно. Меня ломает, как конченного наркомана от желания постоянно дотрагиваться до тебя. Я зависим от твоих лукавых взглядов, от твоей манеры двигаться, ритма пульса и дыхания, даже от бабочки твоей идиотской. Мне хочется втечь черной жижей в твои жилы и курсировать по твоему организму, целуя каждую клеточку. Нежничаешь. Воркуешь, будто весенний голубь. Все целуешь меня и улыбаешься так открыто и влюбленно, что удивительно, как я еще не разучился дышать. Окатываешь меня своим обожающим, громадным, пушистым теплом. Безусловным, живительным и просторным. Уже за это я тебя люблю и любить, и в ноги падать ниц буду, пока эти тело и душа не сгинут в жерновах Времени. Весь лоб себе расшибу, целуя следы твои. Ты переступил через меня одним коленом, опускаясь на меня своим мягким пышным телом. Такое царственное великолепие, такое сочное роскошество. Солнечный блик скользит по твоему лицу; волосы горят, точно нимб. Я так люблю тебя - прорывается вслух. Ты улыбаешься с такой искрой, с такой энергией, задевающей глубоко спрятанные внутри меня струны, что я слышу - где-то во Вселенной зарождаются новые звезды. И все это мне одному.  Твои губы просят без слов, зажигают меня легко, как упавшую в лужу бензина газетенку. - Я очень давно хотел это сделать, - шепчешь с придыханьем, отрываясь на влажную микросекунду от моего рта, - Ммдаа, ммм, Кроули… Опускаешься на меня плотнее, и это так, блять, приятно. Ты как перина, как большая подушка для непрерывного тисканья. Я лапаю тебя, грязно и где только можно; ты извиваешься и шепчешь что-то припадочное. Твои красивые, красивые крылья. Твои розовые крохотные сосочки на нежных обвисших сисечках, что я с рыканьем вбираю в рот. Мне хочется обсосать, облизать, обцеловать все твое тело. Мне хочется, чтобы ты сел своей шикарной жопонькой мне на лицо, и я нюхал и лизал бы тебя до полного опизденения. Я прошу, я умоляю тебя, и ты смущенно подчиняешься, так сладко сжимаясь своей дырочкой перед моим жадно открытым ртом. Перекрой мне кислород, вдави в постель так, чтобы челюсть болела. Я молюсь на тебя, я поклоняюсь тебе, я твой маленький жалкий раб, жаждущий чистить твое очко с утра до ночи. Ты легонько пукаешь и ойкаешь от стыда, но, ангел. Боже, и это ты делаешь ужасно мило и так, что у меня крылья начинает сводить от возбуждения. Вцеловываюсь, влизываюсь, втрахиваюсь. Я как застрявшая мордой в консервной банке псина. Вылизываю тебя поглубже вместе со всем, что ты там сожрал, плевать. Ты же ангел, ты по определению не можешь быть срамным или грязным. Ты восхитителен всеобъемлюще везде. И я люблю тебя везде, где бы ты ни просил меня поцеловать тебя, я поцелую. И не раз, и не два, и я не устану. Бессмертие было придумано, чтобы целовать тебя вечно, ласкать тебя и слушать, как ты стонешь, так стонешь, что весь Ад падет на колени и обкончается нахуй малиновым звоном. И я вместе с ними, я вместе с ними, Азирафаэль. Иди сюда. На мой член, да, туда, живо, в тесную влагу. Ты снова нависаешь надо мной, как облако сахарной ваты, и таешь на языке. - Кроули… Да, поезди на мне, детка, поколыхайся, вот так, моя большая, сладкая, прекрасная, вкусная мармеладка. Как же охуенно ты розовеешь, мой поросеночек, как же сладко у тебя внутри. Сладко-сладко, я накончаю тебе туда и станет солоно и горячо, а ты стонешь тяжело и протяжно, когда я нашептываю тебе все это на ухо. Я чувствую каждую складочку твоего ануса, каждый плавный и красивый изгиб твоих кишочков, протрахивая тебя так глубоко, как ни один смертный не сможет. Твое прекрасное изнуренное лицо, когда ты гладишь свой наполненный мной живот. Ты ведь любишь, когда твой живот наполнен? Я знаю эти твои грязные голодные мыслишки, Азирафаэль, помню, как исступленно ты глодал предложенный мною тебе кусок мяса, самый первый поглощенный тобой. И я в некотором смысле снова наполняю тебя мясом, длинным и гибким, как змеиный хвост, чтобы ты кричал, когда весь этот состав двигается внутри тебя. Ооо, ты так великолепно дрожишь, поднимаешься из последних сил на колени и роняешь себя на меня до искр из глаз, струйка слюны свисает у тебя изо рта, а я ловлю ее, сглатываю и обвожу языком твои губы. Нечего бояться, Азирафаэль, тебя не испортить, для меня ты всегда будешь чист, как снег, так чист, что глядя на тебя я слепну. Поминаешь Ее всуе и судорожно сосешь воздух ртом; перед тем, как ты зажмуриваешься, я вижу слезки в твоих глазах, я вижу первозданный, свободный от этих черствых бюрократов Рай в твоих глазах, светлый, спокойный и бесконечный, только твой и мой, твой и мой…