Полупадшие

Я предостерегаю тебя, но ты отмахиваешься. Преувеличенно бодрой, подпрыгивающей походкой направляешься к окруженной размытым светом фигуре, застывшей около статуи. На твои туфли, с которых я еще вчера сдувал пылинки, налипает кладбищенская грязь. Он разворачивается к тебе, а я продолжаю смотреть, даже несмотря на то что мое сердце обливается кровью. - Шшш, девочка, - тихонько глажу Бентли по бардачку - она ощутимо дрожит, хоть двигатель и выключен.  Я спасаю ваши отношения в последний раз. Я устал притворяться, что люблю его, я устал делать глупости даже ради тебя, Азирафаэль. Я скажу это, я это обязательно скажу, вот только соберусь с духом немного. И не смей приглашать его в мою машину, пусть добирается до Сохо сам, как хочет - автостопом, телепортом, по воздуху. Тебя я, так и быть, доброшу обратно. А потом я отправлюсь на Проксиму Центавра, только на сей раз всерьез. Лишь бы больше не видеть, как вы лобызаете друг друга. Стану игроком в космический баскетбол, а может заделаюсь местным божком и буду баловаться с созвездиями на чужих небесах, составляя из них неприличные слова. Быть может, тогда Она проснется и взбесится по-настоящему, превратив меня в мокрое место? Хотя, говорят, время лечит. Уж если люди способны забыть своих бывших через пару месяцев, то и я смогу. Правда, людям ввиду их короткого века не дано любить кого-то на протяжении нескольких тысяч лет. Да и память у них короткая. Я в очередной раз позавидовал смертным - как легко они обретают и теряют, влюбляются и бросают! Ах, если бы я мог по щелчку пальцев разлюбить тебя, Азирафаэль! Однако это чувство въелось в мою суть слишком глубоко, и я не демон уже даже, и не ангел, а хрен знает кто! Ты терзаешь меня больнее всех самых изощренных пыток Ада вместе взятых, а испытал я их немало, уж поверь - там на каждом витке раздают пробники. "Святотатство," - читаю я по губам Гавриила, и мое горло будто сдавливают ледяные когти. Я дал тебе обещание не вмешиваться, иначе, клянусь потрохами Темного Совета, оторвал бы ублюдку голову этими вот руками, и срать, что силы не равны. Я не вижу твоего лица, только твои пальцы, нервно теребящие край верблюжьего пальто. Ты переступаешь с ноги на ногу, опускаешь руки, кулаки сжимаются и разжимаются. Грядет буря, нутром это чую, держись, Гавриил. Может, еще не поздно снести тебе башку? По крайней мере, это будет быстро… Ты замахиваешься и от души влепляешь ему пощечину. О Боже, блять, правая. Вау. Я выпрямляюсь в кресле, Бентли шуршит колесами по мелким камням в твою сторону - приходится остановить ее взмахом руки. Его скорбные, виноватые фиолетовые глаза, и твои, потемневшие до цвета свинца. Я так и знал, я предупреждал тебя, что архангелы слишком сильно увязли в системе, чтобы свободно предаваться земным страстям. - Поехали назад, - хлопаешь дверью. Что еще напел тебе этот идиот? Ох, молчу-молчу, а то чувствую, ты заправишь мне все мои "яжговорил" обратно в глотку. Я крайне редко вижу тебя таким злым, и, хоть это беспокоит меня, ты сейчас душераздирающе красив, у меня перехватывает дыхание. Жар твоего гнева жжет меня сквозь плоть, и я начинаю медленно тлеть не то от страха, не то от восторга.  Только на Уордер-стрит ты остываешь достаточно, чтобы заговорить со мной. - Гавриил подал на апелляцию, просит учесть былые заслуги, - твой обычно густой, вязкий и сладкий голос стал резким и сухим, как кашель. Я поморщился, вспомнив его эти "былые заслуги". Ладно, идея поговорить с Моисеем через горящий куст была стильной. Но кошмарить людей, требуя принести в жертву Ей своих собственных детей? И когда те покорно брались за нож, объявлять, что это розыгрыш. Пардон, испытание. До сих пор не понимаю, отчего он поддался тебе и позволил нам остановить конец света. Быть может, либидо подточило его решимость - на Небесах-то так не порезвишься. Мы остановились около твоего магазинчика, однако ты не спешил выходить. - За то, что он честно рассказал, как именно избежал наказания, ему дали испытательный срок, - изрек ты, точно гвозди в гроб забил. Я зашипел. Есть ли пределы ангельскому лицемерию? - О, меня не станут преследовать, - поспешил ты меня успокоить, - Non bis in idem*. И хоть на Земле этот постулат несколько устарел… - Но он рисковал твоей жизнью! - бушевал я, - Я рисковал своей жизнью ради него! - Вот поэтому я и врезал ему, - ты смотришь на свою руку так, словно она стала чужой; тучи в твоих глазах проливаются дождем. Мои легкие сдуваются, точно дырявый воздушный шарик. Нет-нет-нет. Только не плачь. Он недостоин твоих драгоценных слезок! Я очень осторожно беру тебя за руку, и ты вдруг прижимаешься ко мне всем телом, горячий, дрожащий и влажный. - Я ведь искренне любил его! - судорожные рыдания прерывают твои излияния, - Мы вместе украшали сад Эдема… смотрели, как делают первые шаги Адам и Ева… Да, пускай он бывал черствым, высокомерным собственником, но ведь ему не чужды благородство, самопожертвование и вообще…  - Я думаю, он тоже любит тебя, просто… просто дай ему время, хорошо? - зачем я это сказал, о дьявол, ну зачем? Ну не могу я видеть, как ты страдаешь, твои слезы разъедают мне душу хуже святой воды! Ты отстраняешься, чтобы посмотреть мне в лицо. Твои прекрасные заплаканные глаза с мокрыми снежинками ресниц парализуют меня, мои внутренности одновременно кипят и замораживаются. - О, Кроули, ты такой добрый! - Да никакой я не добрый, - ворчу я скорее по привычке, - Просто я счастлив, когда счастлив ты. Ты снова зарываешься лицом мне в грудь и подвываешь, будто я сделал тебе своими словами еще больнее. Блять, какой же я неуклюжий! Я прикусываю язык и молча жду, пока ты не успокоишься.