Вечная весна

Вечером было прохладно, но, тем не менее, они всё равно пришли в музыкалку, по просьбе самого Николая и к его же удивлению: ему казалось, что Федя будет строже, и что не станет прям на середине прерывать занятие, но ожидания оказались не близки с реальностью: тот наоборот согласился легко и быстро, да и даже охотно. Правда, оказалось, что он одет слишком легко для вечера, и старался не подавать виду, хотя Коля это заметил. К сожалению, тот и сам был легко одет, так что помочь никак не мог. На этот раз в музыкальной школе было больше людей, чем когда он пришёл туда впервые. Фёдор поздоровался с какой-то девочкой, затем с какими-то взрослыми женщинами, тётеньками, и вообще найти более менее пустую аудиторию было сложнее. Неудивительно, ибо летом все те, кто не успевал заниматься музыкой ранее, имел возможность наверстать возможность за три месяца каникул. Ему бы тоже хотелось. В итоге они зашли в закулисье концертного зала музыкальной школы. Там как раз стояло одинокое пианино, видимо давно непользованное. На пианино перед ним он ещё не играл, да и заметно было, что такого же восторга, как перед виолончелью, он не испытывал. На виолончель он смотрел совсем по-другому: с восторгом, с любовью; на пианино он смотрел более… точнее, менее эмоционально, с меньшим энтузиазмом. Достоевский сел на стул перед пианино, пробежался пальцами по пожелтевшим клавишам, издав несколько нерешительных нот. Они звучали глухо, будто инструмент давно не использовали, но всё же оставались живыми. — И что ты хочешь услышать? — поинтересовался Фёдор, указывая Коле сесть рядом. Вообще, он был готов услышать всё, что ему готовы были сыграть. Любил он фортепиано, а Феденьке уже удалось порадовать его игрой на своей гигантской скрипке, так что и здесь он сумеет произвести на него впечатление. Николай сел рядом, чуть лениво откинувшись назад и наблюдая, как Фёдор устраивается перед инструментом. Ему нравилось, как тот двигается, как задумчиво проводит пальцами по клавишам, будто примериваясь, какая музыка подойдёт слуху его другу. Для этого момента. — Не знаю… Что-нибудь, что тебе нравится, — пожал он плечами. Достоевский кивнул, на секунду задумался, а потом положил руки на клавиши. Первые ноты зазвучали осторожно, будто пробуя воздух, но вскоре переросли в более уверенную мелодию. Николай не знал, что это за композиция, но в ней было что-то завораживающее: в повторяющихся аккордах, в лёгком дрожании тихих нот, в том, как сам Фёдор слегка склонял голову, сосредоточенно вглядываясь в клавиши. Как его чёрные локоны небольшими волнами спадали на лоб, как он время от времени слегка кусал губу, будто ещё сильнее погружаясь в игру. Коля почувствовал, как его охватывает странное спокойствие, умиротворение, похожее на то, что он испытывал, когда Федя привёл его сюда впервые. Под его игрой Коля чувствовал, что пребывает в блаженстве. Не сколько от музыки, сколько от самого пианиста. Музицирующий Достоевский был ещё более очарователен, чем обычно. Благородные инструменты были под стать ему. Движения, то плавные, то резкие, были наполнены изяществом, которое ранее он в своём друге замечал, но в этот раз был поражён ещё больше обычного. В его движениях была удивительная свобода, в глазах — мягкая сосредоточенность, и это завораживало. Коля поймал себя на том, что слишком пристально на него смотрит. Как его пальцы легко скользят по пожелтевшим клавишам, как он слегка склоняет голову, как тонкие губы дрожат от сдерживаемого дыхания. Очарователен. Да, именно так. Эта мысль вспыхнула в его голове неожиданно и отчётливо, заставив его резко отвести взгляд. Он почувствовал странное волнение в груди — непривычное, необъяснимое. Музыка стихла, Фёдор задержал пальцы на клавишах, затем повернул голову и встретился с его взглядом. — Что? — спросил он, чуть нахмурившись, будто почувствовав на себе что-то необычное. — Ничего, — быстро ответил Николай, отводя глаза и почесав затылок. — Просто… красиво. — Спасибо, — тихо ответил он, чуть улыбнувшись. — Пианино не так легко даётся мне как виолончель, поэтому я нервничал. Благо, сыграл я без ошибок. В аудитории повисло молчание. Оно не было неловким, но в нём ощущалось что-то новое, что-то не совсем понятное. — Ты странно себя ведёшь, — заметил Достоевский, внимательно изучая лицо друга. — Просто очарован вами, Фёдор Михайлович, — шутливо признался Коля, снова откидываясь назад и пряча руки в карманы. Щёки Феди залились смущенным румянцем, и он поспешил отвернуться от него. Он снова пробежался пальчиками по клавишам, извлекая уже совсем другие, лёгкие и весёлые ноты. — А что тебе понравилось больше? — задумчиво поинтересовался он. Коля усмехнулся, наблюдая за тем, как Федя, чуть склонив голову, снова пробежался по клавишам, будто пытаясь скрыться в музыке. — Всё, — ответил он, чуть лениво, но с тёплой ноткой в голосе. — Ты красишь любой инструмент. — Но ведь тебе больше нравится пианино… — заметил он, польщенно улыбаясь его комплименту и задумчиво нажимая несколько случайных клавиш, от которых музыка получалась обрывистой, нестройной. — Думаю, можно было бы научить тебя играть хотя бы простенькую мелодию, ты ведь этого хотел. От этого предложения Николай словно загорелся. Улыбка у него стала шире, а в глазах мелькнул неподдельный интерес, в груди теплилась нежная благодарность, хотя они даже ничего не начали играть. Какой же он милый… Он знал, что ощущение, которое родилось в его груди под эти тихие аккорды, так просто не исчезнет.

***

Было очень жарко даже при том, что солнце было прикрыто облаками. Такая погода Коле нравилась, именно поэтому он после двухчасовой математической сессии с Федей, потащил того на улицу. Он уже взмок от пота, крутясь на турниках под заинтересованный взгляд друга. Выглядел тот впечатленным количеством подтягиваниями, которых вытворял его одноклассник. Взгляд этот Николаю нравился, никогда ранее никто так не восхищался его физическими способностями, и это на удивление было очень приятно. Приятно его эгу. Он решает повыпендриваться ещё немного, вращаясь на турнике, тем самым вызвав испуганное “ах” у его зрителя. — Хочешь попробовать? — предлагает он, приземляясь на ноги. Фёдор вежливо отказывается. — Да ладно, давай, сколько можешь подтянуться? — Наверное нисколько. — спустя небольшую паузу отвечает Федя. — Попробуй. — настаивает Николай, и тот неуверенно кивнул. Он ещё раз с тревогой взглянул на турник и взялся за него, повиснув на нём. Достоевский сжал перекладину, но сразу понял, что его сил совсем не хватает. Он попробовал подтянуться, напрягая руки, но едва-едва смог приподняться на пару сантиметров. Напряжение быстро сменилось дрожью в мышцах, и, скрипнув зубами, он бессильно повис. Коля наблюдал за этим с лёгкой усмешкой, но не насмешливой — скорее, добродушной. В его глазах было что-то поучительное, словно он уже знал, что всё закончится именно так. В конце концов, он ни разу не видел, чтобы Фёдор занимался спортом, да и худой он очень. — Ну, хотя бы попытался, — подбодрил он, когда тот, выдохнув, отпустил перекладину и встал на землю. — М-да… не моё, — смущённо пробормотал тот, стряхивая с ладоней пыль и чувствуя, как слегка покраснели пальцы от непривычного напряжения. — Бог создал меня не для физических активностей. — Это просто тренировка нужна. Я тоже сразу не умел, — пожал плечами Николай, явно довольный собой. От жары он ещё больше вспотел, а солнце, пробиваясь сквозь облака, будто нарочно усиливало этот эффект, подсвечивая влажные пятна на его футболке. Фёдор отвёл взгляд, не зная, почему так внезапно смутился. Он достал из кармана платок и начал рассеянно вытирать руки, словно делая что-то важное, лишь бы не смотреть на друга слишком пристально. — Может, хватит уже с тебя спорта? — пробормотал он, надеясь, что Коля не заметит его замешательства. — Почему? — тот довольно улыбнулся. — Я только разогрелся. Федя вздохнул, уже готовясь напоминать Коле о их занятиях, но заметил знакомую фигуру вдали. — Коль, а это случаем не Михаил? — Где? — он прищурился, стараясь разглядеть фигуру вдалеке. Действительно, по тропинке в сторону площадки неторопливым шагом приближался к ним Лермонтов. Неторопливый шаг сменился на более спешный, стоило тому заметить и их. Тут же на его лице, украшенным синяками, расцвела улыбка. — О, так это правда вы! — голос Мишеньки прозвучал со свойственной ему бодростью и весельем. — А я всё гадал, вы или не вы. Зрение ухудшилось кажется. Синяки на лице выглядели свежими, будто ещё совсем недавно он был в какой-то драке. Впрочем, для него это было не в новинку — Николай на это реагировал абсолютно спокойно, в отличие от Феди, что обеспокоенно разглядывал лицо Мишки. Не привык. — Что с тобой случилось? — наконец не выдержал Достоевский, нахмурив брови. — Да так, пара встреч не по расписанию, — Лермонтов махнул рукой, будто это действительно ничего не значило, а затем громко рассмеялся. — Пострадало только моё самолюбие, хотя в долгу я не остался. — А ты-то куда шёл? — сменил тему Николай, вместо того, чтобы поинтересоваться, с кем же его друг столкнулся, и стоит ли ему помочь. — Да просто гулял. А теперь, похоже, нашёл себе компанию. Что вы делаете? — Готовимся к экзамену. — ответил Фёдор, не подумав, насколько его слова не вяжутся с их местоположением. — Готовитесь к экзамену? — Миша приподнял бровь, глядя сначала на Федю, что хотел исправиться, а потом на разгорячённого Колю. — Заметно. — Просто решил размяться, а Феденька тоже попробовать решил. — он снова полез на турник. — Может, действительно хватит с нас спорта? — пробормотал он, косясь на Колю, что снова готовился к очередному подходу. Однако, кажется, что у его друзей были другие планы. — А попробуй пятнадцать раз! — крикнул ему Миша. Фёдор только вздохнул и опустил взгляд, а Михаил с лёгкой усмешкой поглядывал то за ним, то за Николаем. Тот смог подтянуться лишь тринадцать раз, а затем с громким вздохом неаккуратно приземлился на ноги. Федя зажмурился от звука падения и подошёл к нему, посмотреть, не поранился ли тот. — Ну, ничего, — Лермонтов ухмыльнулся. — Ещё пару месяцев тщеславия, и точно сможешь. — Очень смешно, — фыркнул Коля, но беззлобно. Он выдохнул и посмотрел на Фёдора. — Ладно, хватит мне на сегодня. Пошли домой. Федя только кивнул, и бросил короткое «до встречи» Мише, который бросил на них двоих сперва обиженный, а затем заинтересованный взгляд, словно имел какие-то подозрения на их счёт. — Вместе пойдёте? И меня не позовете? — протянул он, усмехнувшись, но, разумеется, сперва разыграв обиду на друзей. — А почему вас только двое? А ведь действительно выглядит странно, Коля даже не думал, как это выглядит. Он ходит с Фёдором наедине, и наедине собирается пойти домой, даже не пригласив самого Мишу. Мало ли, что тот подумает и обидится на него, ибо обычно Гоголь позвал бы его погулять, вытворить что-нибудь, а с тех пор, как у него освободился дом, он мог и домой к себе позвать… — Я помогаю ему с математикой. Не думаю, что тебе такое интересно. — честно признался Фёдор, украдкой глядя на Николая, невербально прося того, чтобы он отшил незваного гостя. Коля на такую мольбу усмехнулся, понимая всё без слов. — Так что, Миш, давай в другой раз, — с видимой небрежностью бросил он, подхватив Федю за руку. — Нам ещё домой топать, а потом решать эти грёбаные уравнения. — Бросаете товарища одного скитаться по улицам… — Товарищ не пропадёт, — фыркнул Николай, обрывая Лермонтова. — Давай, до встречи… Тот развернулся, и, не торопясь, зашагал прочь, но перед этим, бросив через плечо лукавый взгляд, добавил: — Но вы мне потом расскажете, чем закончились эти занятия. — на эти слова Фёдор заметно напрягся, но Михаил лишь рассмеялся, махнул рукой и ушёл. — А потом позовите меня на ночёвку! — Странный он, — пробормотал Достоевский, когда они остались вдвоём. Лермонтов вообще ему не нравился, хоть тот и не сделал ничего плохого, и даже не нагрубил, наоборот, видимо, пытался выйти на контакт, пусть и очень странным образом. — Не в обиду конечно… — Пойдём, — Николай легонько подтолкнул его локтем, не желая слушать что-либо про Мишу. Они молча зашагали в сторону дома. Фёдор задумчиво игрался с пуговками своей рубашки, размышляя, почему слова Лермонтова вызвали у него такое странное чувство.

***

Еды было куплено так много, что съесть всё не удалось. Пачки чипс, ещё не опустевшие, но забытые из-за мороженого, валялись по полу. На кухне ещё остались пирожки Пушкиной мамы, печенья разных видов, и миски, с которых они ели дошираки. Саша и Ваня лежали на его кровати, уже совсем сонные после просмотра долгого фильма. Первый благополучно заснул, и Иван почти последовал за ним, но ему удалось собрать все силы и он решил, что стоить чуть прибраться в комнате. Миша, не видавший обычно собранного и аккуратного Тургенева в таком виде, точнее, в таком уставшем и сонном виде — в неопрятном и побитом видать его доводилось, — в открытую пялился на того, что, конечно, привело к тому, что тот пару раз едва ли не напоролся на конфликт. К сожалению, уставший Ваня был более… конфликтным, чем обычно, а Михаил всегда был провокатором, особенно для Вани. — Вань, иди спать уже, я сам доубераюсь. — Коля попытался уговорить его лечь спать. Тот едва ли держал глаза открытыми, но упорно продолжал выгребать весь ужас, который они устроили в его комнате. — Ляг уже… Он попытался уложить того возле Пушкина, и тот сразу же уснул, хотя спальное место, конечно, было слишком тесным для двух человек, но Саша забился в угол, заснув в позе эмбриона. Коля вздохнул и бросил взгляд на Мишу, который всё это время молча наблюдал за ними, лениво покручивая в руках пустую бутылку из-под газировки. — Ну чё, ты тоже спать? — поинтересовался он, наконец поднимаясь с пола. Миша лишь усмехнулся и опрокинул голову назад, глядя в потолок. — Ага, щас. Мне пока норм. — Коля закатил глаза, но спорить не стал. Он собрал с пола последние фантики, закинул пустую пачку от печенья в мусорку и потянулся, хрустнув костями. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием уснувших друзей. Михаил молча поднялся, щёлкнул выключателем, и комната погрузилась в полумрак. Тишина, лёгкий запах чипсов и сладкого, чьё-то сонное ворчание. Они оба покинули комнату, и пошли на кухню, где он и собрался прибраться. Гость же его спокойно стоял рядом с ним, стоя над душой, пока он убирался со стола, а потом мыл посуду. — А где Федя и Миша? — внезапно поинтересовался он, очевидно не сдержавшись, ибо этот вопрос явно интересовал его с самого начала. — Я их не звал. — честно признался Николай, не утаивая ничего от него, в конце концов несмотря на некоторую безалаберность Миши, ему можно было рассказать то, чего нельзя рассказать его двум более дорогим друзьям. Тот более понимающий, и гораздо более чуткий чем кажется. Сможет промолчать. — Они, — он имел в виду своих спящих друзей за стеной — не очень хорошо ладят с Федей. А Булгаков общается только с ним. Не думаю что им было бы приятно. И тем, и тем. — Понял. — Миша кивнул, задумчиво глядя на него. Он действительно не стал задавать лишних вопросов, просто принял ответ как есть. Николай это ценил — не надо было объяснять, оправдываться, вдаваться в лишние подробности. — А они знают об этом? — Ну, и да и нет. — Коля пожал плечами. — Федя знает, что я пригласил бы их, но не знает, когда. Об этой ночёвке я ему ничего говорил. А Мише вряд ли это интересно. — А если бы он узнал? — Миша лениво переложил пустую бутылку из одной руки в другую, бросив на Колю чуть внимательный взгляд. Ему явно было скучно, вот и донимает его вопросами. — Ему было бы всё равно. Причём обоим. Они ещё какое-то время постояли тишине, нарушаемой лишь звуками мытья посуды. Время уже было давно за двенадцать, но он усталости не чувствовал, да и Лермонтов был полон энергии, которую явно желал куда-то деть. — Можно я покурю? — спросил Миша, соблазнительно вытащив свою пачку. Какие-то приторные дешевые сигареты, которые он всегда курил и на которые он в свое время время старался подсадить его. Первое время было неприятно, но затем он привык, однако Николай забросил это дело достаточно быстро, когда Ваня наругал его. Коля скользнул по нему хмурым взглядом. — На балкон иди. — Да ладно тебе, окна откроем —никто не заметит. — Миша ухмыльнулся привычно, как будто и ожидал такой реакции. — Балкон. — повторил он твёрже, вытирая руки о полотенце. Не хотелось, чтобы теперь уже в его доме воняло. Тот закатил глаза, но спорить не стал. На ходу вытаскивая сигарету из пачки, он направился к балкону, а Коля машинально последовал за ним, хоть и сам не знал, зачем. Возможно, потому что они давно не общались? Летом их общение всегда немного притуплялось, ибо они реже встречались, в школе пересечься все же легче. А летом он встреч с ним не искал, находил его всегда именно Миша. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но после духоты квартиры это было даже приятно. Внизу редкие машины лениво катили по дороге, одинокий прохожий в капюшоне шёл, засунув руки в карманы. Зажигалки рядом не было, зато была коробка спичек, которые Лермонтов и благополучно использовал. Огонёк дрогнул на ветру, но Миша прикрыл его ладонью, ловко поджигая сигарету. Первую затяжку он сделал глубоко, будто за день так и не успел выкурить ни одной. — Хочешь? — Миша предложил ему сигаретку. Немного поломавшись, он всё-таки принял её. Затянулся неправильно, позабыв, как это делалось, но на второй затяжке он вспомнил, что и как стоит делать. — Вот так-то лучше, — одобрительно кивнул Миша, усмехаясь. Коля молча выдохнул дым, глядя в ночную пустоту. Курить он не курил, но почему-то не хотел отказываться. Может, из-за этой странной ночи, может, из-за самого Мишки, который смотрел на него с лёгким интересом, будто изучая. — Не втягивайся опять, а то Ваня тебе голову открутит, — лениво напомнил Лермонтов. — Знаю, — Коля усмехнулся, стряхивая пепел. — Ты же сам мне это дерьмо дал. — Ну так я и не говорил, что ты обязан соглашаться. Между ними повисло молчание. Холодный воздух успокаивал, в квартире за стеклянной дверью было тихо, если не считать приглушённых звуков храпения Саши. — А почему ты пригласил меня? Разве я с ними двумя хорошо лажу? — поинтересовался он, прокручивая их разговор на кухне. — Ты сам напросился. — Ты мог бы позвать меня вместе с Федей и Мишей. Это не проблема. — он задумался, стряхнул пепел с сигареты, следя, как он оседает на бетонном полу балкона. — Не думаю, что им было бы это приятно. — в ответ ему фыркнули. Он не обидчивый, поэтому Николай и был с ним откровенен. — А этим обоим? Ванька же ненавидит меня, нет? — Нет, он нормально к тебе относится, когда ты ведёшь себя адекватно. Саше вроде весело с тобой, пока ты не предлагаешь что-то очень странное и рискованное. — он сделал последнюю затяжку и потушил сигарету. — Ты умеешь очаровывать людей, так что и они наслаждаются твоей компанией. Лермонтов усмехнулся, будто услышал комплимент, но в глазах его мелькнуло что-то внимательное, оценивающее. — И что такого рискованного предлагаю я? — Прийти в школу пьяным? Взорвать петарды в школьном туалете? Поехать на заброшки в конце города и «попрыгать» там? А когда ты решил, что пойти к тому наркоману Василию на хату — это замечательная идея? — Коля начал перечислять все так себе идеи друга, за которые остальная часть компании его слегка недолюбливала. Он бы продолжил дальше, но вдруг оказался перебит. — Ты вообще-то согласился пойти туда! — и то было правдой. Он, конечно, умел здраво оценивать риски, но тоже любил что-то интересное, отчего и соглашался на авантюры Миши, пусть и Ваня, и Саша не были довольны его выходками. Фёдора, наверное, такое поведение бы напугало, а пугать того не хочется. — Не отрицаю, что мне было интересно. И хорошо, что я пошёл: когда дело запахло жареным, я едва ли вытащил тебя оттуда. Или ты хотел остаться там и поучаствовать в групповом избиении? — он докурил сигарету, не торопясь, затушил её и кинул окурок туда же, куда и его собеседник. Внизу кто-то резко хлопнул дверью машины, ночная тишина дрогнула, но вскоре снова растянулась вязким спокойствием. — Но это уже весело. И тебе было весело. Они снова замолчали. Где-то вдалеке крикнул ночной прохожий, потом шум мотора прорезал воздух и исчез за поворотом. — Не хочешь пойти со мной в ту заброшенную церковь?… — Коля только предложил, но Мише уже нравилось это предложение. Ну или хотя бы ему было интересно, хотя они оба там были, опять же, по какой-то глупой затее самого Лермонтова. — Там все разрисовано странными символами, не похожими на граффити, а алтарь развалился ещё лет двадцать назад. — Действительно, он уже там был. — И что тебе там надо? Мы же там были уже. — Федя хочет посмотреть, но я не хочу идти только с ним, мало ли. Вот и думаю побольше людей собрать… — Ооо, Фёдор хочет пойти на заброшку? Это уже интереснее. — затем он хитро улыбнулся. — А ты прям так охотно бежишь исполнять его желание! Николай закатил глаза, делая вид, что не понял намёка. Странное отношение Лермонтова к нему и Феде он заметил ещё после того случая на площадке, что он там себе рисует? — Он давно хотел, а я согласился только потому, что он сделался мне репетитором. — Ну да, конечно, — Лермонтов затянулся, прикрыв глаза, будто смакуя момент. Дразнить людей он любил. — Ты делаешь это только потому что он помогает тебе учиться, только и всего. В ответ Гоголь смерил его тяжёлым взглядом, но спорить не стал. Миша уловил это мгновенно, и его ухмылка стала шире. — Может, мне тоже что-то захотеть? А ты такой: «О, Миша, конечно! Что угодно, мой дорогой друг!» — Угу, давай, загадывай. Желательно что-нибудь, что не приведёт нас в отделение полиции. — Не знаю… Может, чтобы ты был со мной так же нежен и внимателен, как с Федей? Вдруг ты и за меня драться полезешь… — Лез, и не раз! — вдруг ему стало стыдно, и он прекрасно понимал, что щёки его скорее всего порозовели. Какой постыдный и неловкий разговор! Казалось бы, Миша просто издевается над ним, и бог бы с ним, да только в его словах есть доля истины, которую он не мог отрицать, так ещё и скрыть должным образом не может. — Но мне тоже приходилось кулаками махаться, а Федьку ненаглядного ты специально не звал, чтобы не дай боже кто-то его очаровательное личико синяком испачкал! — затем он громко излился смехом, да таким, что Коля испугался, как бы его мирно спящие друзья в соседней комнате не проснулись. — Так может ради меня ты тоже… — Слишком дорогое желание. — оборвал его Николай. — Ого, значит, ты признаёшь, что Фёдор для тебя особенный? — Миша говорил это с лёгкостью, но взгляд его был цепким, внимательным. Он словно ждал, что Коля скажет в ответ, и желательно что-то такое, что выдаст его в потрохами. — Я признаю, что ты — заноза. — Эээ, неправильно. Надо было сказать что-то в духе: «Фёдор важен, но и ты тоже, Миша», — он прищурился. — Или хотя бы: «Не говори ерунды». — Не говори ерунды, — спокойно ответил Коля, гася окурок. — Поздновато, — довольно хмыкнул Миша. — Уже запомнил. Николай устало вздохнул. Чёртов Лермонтов со своей проницательностью и любовью к поддразниванию. Вот и зачем он вообще затеял этот разговор? Он ведь и так в последнее время всё чаще и чаще думает о странном отношении к Достоевскому, а теперь эти мысли во всю проедали его голову. То, что у него особенное отношение к Фёдору, для него самого секретом не было, он это заметил в себе ещё очень и очень давно, просто не придавал такого значения и толкования, как это делал Миша. Он относился к Феде иначе только потому что тот другой, не такой, как они. Поэтому он и не хотел, чтобы он влезал в драку, не хотел, чтобы он пачкал руки о ту грязь, об которую Коля и его друзья уже во всю испачкались. Хотелось Федю от такого уберечь, и всё ещё хочется, да вот только дело ли всё в простой заботе? Если бы дело было в простой заботе, стал бы он так усердно размышлять о жизни того до переезда сюда? Стал бы считать его привлекательным, особенно его маленькие руки и тонкие пальцы? Стал бы он так очаровываться его внешностью, даже больше, чем великолепной игрой? Конечно, всему этому можно не придавать такого значения, но что-то в нём утверждало об обратном. Нельзя было сказать наверняка, что те странные чувства, которые он испытывает к Фёдору — это влюбленность, но и утверждать с уверенностью, что это лишь симпатия, нельзя. Остаётся только размышлять над своими чувствами и дальше, надеясь, что ничего такого нет и не будет.