Вечная весна

Солнце палило немилосердно, и даже тень редких деревьев не спасала от зноя. Как назло, ни ветерка, ни облачка не наблюдалось. Они все шагали по узкой тропинке, которая вилась вдоль заросших кустарником опушек. Земля под ногами потрескалась от жары, а высокие травы щекотали лодыжки, задевая пыльными стеблями. Добирались они сюда за час ходьбы пешком, и были они лишь трое — хотя Коля понимал, что он мог позвать и побольше, более того, ему стоило это сделать.. Если Ваня и Саша узнают, то сильно обидятся. Непременно. Однако он не хотел таскать их сюда по прихоти человека, которого они не сильно жалуют. Церковь виднелась вдали — старая, деревянная, почерневшая от времени и непогоды. Высокие сосны и берёзы почти полностью скрыли её от глаз, но остроконечный купол всё ещё гордо возвышался над кронами деревьев, будто напоминая о прошлом величии. Спряталась вокруг зелени, брошенная и ненужная никому, возможно, кроме каких-то сомнительных личностей или подростков, желающих погулять по заброшкам. Такие, как они, к примеру. — Жуть какая, — хмыкнул Миша, закинув руки за голову и косясь на Фёдора. Говорил он это явно играючи, чтобы как-то подтрунить или, возможно, даже напугать их тепличного друга. — Совсем бесстрашный. Жить в уютном домике надоело? — Нет, — спокойно ответил Федя, не отрывая взгляда от церкви. — Я просто… хотел посмотреть. Она ведь давно заброшена. Я никогда не был в таких местах. Лермонтов снова усмехнулся и бросил глупую шутку про избалованность. Коля, шедший чуть впереди, обернулся и на мгновение встретился взглядом с ним, словно предупреждая его, чтобы тот не ляпнул что-нибудь лишнее. Он знал, что Достоевскому не нравились насмешки, особенно, если они касались его положения. Конечно, Михаил это делал не со зла, но Федя мог это воспринять как неприязнь. Церковь вблизи выглядела совсем плохо. Стены местами обвалились, прогнившие доски провалились внутрь, а крест на куполе едва держался, покосившись набок. Краска давно облупилась, оставляя серое, выцветшее дерево обнажённым перед ветрами и дождями. Когда-то величественное здание теперь походило на старый, уставший скелет, забытый в глубине леса. — Ну и помойка, — скривился Миша, обойдя церковь сбоку и толкнув ногой пустую банку, валяющуюся на земле. — Тебе точно сюда надо было, Федь? — Да. — пробормотал он тихо, прикоснувшись к выцветшему дереву. — Она всё равно красивая. Коля невольно улыбнулся — наивное упрямство друга казалось ему трогательным. На самом деле, он и сам был немного заинтригован, хотя и не особо горел желанием идти в эту мрачную развалюху. Но отказаться не смог — особенно после того, как Фёдор с лёгким румянцем на щеках признался, что ему интересно и он хочет посмотреть. — Ну, раз так хочешь — значит, пойдём, — с улыбкой сказал Николай, хлопнув его по плечу. — Только смотри под ноги, чтоб не вляпаться во что-нибудь. Они прошли к пролому в стене — единственному способу зайти внутрь, ибо тяжёлая дверь была заперта, как и окна в толстых деревянных рамах. Узкий лаз оказался завален мусором и ветками, но другого пути внутрь не было. Лермонтов, как самый ловкий, первым нырнул внутрь, сдвинув пару досок и расчистив проход. Коля повернулся к Достоевскому и заметил, как тот нахмурился, оглядывая завал. Тот явно размышлял, как пролезть, чтобы не зацепиться за доски или не упасть. — Давай, я помогу, — предложил Коля, не дожидаясь согласия, и взял друга за талию, аккуратно направляя его внутрь. — Осторожно, тут гвозди торчат. Фёдор заметно смутился, но не возражал. С его поддержкой он сумел пройти через весьма длинный завал, хотя пару раз всё же намеревался ударится обо что-то, но вовремя поставленная рука друга спасала его. Миша протянул руку изнутри и помог окончательно выбраться на ровное место. Когда все трое оказались внутри, глаза постепенно привыкли к полумраку. Солнечные лучи проникали сквозь щели в крыше, освещая завихрения пыли в воздухе. Запах гнили и сырости ощущался повсюду, а полы под ногами противно скрипели. Старые иконы были изрисованы чем-то, что-то даже походило на пентаграмму, хоть Николай и был уверен, что никаких сатанистов на деле здесь не было, скорее всего, лишь чья-то забава. — Будь церковь не деревянной, могла бы сойти на наркопритон. — фыркнул Миша, оглядываясь по сторонам. — Не говори так, — чуть хмуро отозвался Федя. — Здесь когда-то молились. Лермонтов с удивлением и даже некоторым непониманием глянул на того, но долгий и меткий взгляд Коли вынудил смолчать, хотя ответ на этот вопрос тоже его интересовал. Достоевский, если он правильно понял, конечно, не был верующим, хоть и из-за воспитания родителей влияние религии прочно укрепилось в глубине его души. Так что его явно расстраивало неуважительные действия в сторону религии и верующих, несмотря на то, что себя он к их числу не причислял. Полы покрывал толстый слой грязи и пыли, в некоторых местах доски вздулись и прогнулись, отчего приходилось ступать осторожно, чтобы не провалиться. В углах комнаты скопились кучи мусора — рваные обрывки ткани, остатки пластиковых пакетов и какие-то старые, разорванные книжки с пожелтевшими страницами. На одной из них, заляпанной грязью, можно было разглядеть церковные псалмы — когда-то благоговейно перечитываемые строки теперь выглядели чуждыми и забытыми. Алтарь, некогда гордо возвышавшийся в центре зала, теперь представлял собой жалкое зрелище — разрушенный, осыпавшийся в кучу гнилых досок и пыли. На его месте валялсь осколки старого подсвечника, ржавые огарки свечей и сломанные фрагменты иконных рамок. Кое-где валялись пустые бутылки, шприцы и окурки, оставленные случайными посетителями — будто память о тех, кто приходил сюда уже не за спасением, а за острыми ощущениями. На верхнем уровне, где они сейчас стояли, ветхие перила треснули посередине, и Коля на всякий случай держал Фёдора за локоть, чтобы тот не подошёл слишком близко к краю. Где-то окна были слегка побиты, и в их мелкие проёмы залетали такие же мелкие птички, оставляя подоконники, усыпанные перьями и птичьим помётом. Звуки улицы казались далёкими, словно церковь была отдельным миром — осколком прошлого, поглощённым и переваренным временем. — Никогда не верилось, что тут когда-то молились. — тихо пробормотал Коля, разглядывая покосившийся крест на стене. Пол опасно скрипел от каждого их шага. Иногда даже казалось, что он вот-вот норовит провалиться под ними, отчего Фёдор двигался медленно и неспешно, в отличии от его друзей, что передвигались уверенно. А ведь ещё есть второй этаж… — Поднимемся на второй этаж? — предлагает Миша, подходя к старой и крайне сомнительной на вид лестнице. — Она, конечно, дико стрёмная, но если идти аккуратно и по одному, то выдержит. Ну, по крайней мере, выдерживала. В углу, под самым алтарным сводом, виднелись полуразвалившиеся ступени, ведущие на второй этаж. Лестница была старой, прогнившей и местами обрушенной, но по виду всё ещё держалась, хотя и казалась крайне ненадёжной. Над ней проглядывался тёмный проём, ведущий на хоры, где когда-то стоял церковный хор или служка. — Может, не стоит? Это выглядит опасно. — неуверенно заметил Федя, всматриваясь в шаткую конструкцию. — Трус, — фыркнул Миша, но в голосе не было злобы — скорее, озорное желание поддеть. — Да ты не бойся, никто не рухнет. — Если уж решили сюда идти, то можем и наверху посмотреть. Только осторожно, ладно? — Коля пожал плечами. Фёдор не выглядел в восторге от этой идеи, но кивнул, поддавшись на уговоры. Лестница явно вызывала у него тревогу, но он старался этого не показывать, хотя взгляд периодически цеплялся за прогнившие места и трещины в древесины. Пока он колебался, Лермонтов уже уверенно, но не без осторожности, вступал по ступенькам, которые периодически издавали жуткие звуки, что казалось, она вот-вот рухнет вместе с ним, но, тем не менее, он успешно забрался, и одобрительно глядел на них сверху вниз, призывая последовать за ним. Николай пошёл следующим. Он аккуратно наступил на первую доску, проверяя её на прочность. Потом на вторую. Лестница заскрипела громче, чем под весом Лермонтова, но держалась. Коля сдержанно выдохнул и продолжил подниматься, не сводя взгляда с перил, которые покрылись толстым слоем пыли и мелкой щепой. Фёдор, оставшись внизу, наблюдал, как тот осторожно поднимается, стараясь не шуметь и не спешить. Сердце его билось тревожно, и он то и дело бросал взгляд на прогнившие места. «Осталось ещё чуть-чуть» — думает он, глядя, как тот забирался всё выше и выше.. И вдруг — треск. Громкий, резкий, словно выстрел. Внезапно одна из ступеней прогнулась под его ногой. Всё случилось мгновенно: с хрустом доска треснула, и его нога ушла в щель. Николай попытался схватиться за перила, но, не успев поймать опору, потерял равновесие и громко рухнул вниз. Звук падения был оглушительным, и он, скользнув по оставшимся доскам, с глухим ударом приземлился на пол внизу. Ступни скользнули по шершавому дереву, и голова ударилась о старую доску. В ту же секунду боль пронзила виск и лоб, и по лицу побежала тёмная полоска крови. — Коля! — снова вскрикнул Фёдор, с ужасом подбегая к нему. Его лицо побледнело, а сердце в груди как будто замерло. Лермонтов тревожно нахмурился, поджав губы и сощурив глаза, пытаясь разглядеть пострадавшего друга. Пятна крови он заметил, но самого лица не мог разглядеть. Коля, сжимая челюсти, поднял руку к лицу, чувствуя, как кровь уже начала стекать по щеке и капать на пол. Он пытался сесть, но боль заставляла его пошатнуться. — Я… я в порядке… — прохрипел он, с трудом осознавая, что зрение у него помутнелось, голова кружилась. — Просто… просто упал. Достоевский, видя кровь, не смог сдержать волну паники. Он схватил Колю за руку, почти не веря своим глазам. Вид крови столь близкого человека его ужасал. Казалось, что Коля сейчас истечет кровью, досуха, пока не побледнеет как мел и не сделает свой последний вздох. Кровь на лице Николая казалась чёрной в полумраке церкви, густой и страшной, как нечто необратимое. Мысли спутались, не давая ни дышать, ни двигаться. Он не слышал голоса Миши, не видел, как Коля пытался встать, — всё было покрыто пеленой ужаса. Он хотел было дотронуться до лица его, чтобы убедиться, что он жив, что не сломался и не исчез навсегда. Но руки дрожали, как у испуганного ребёнка. Всё внутри было переполнено болью и страхом, словно грудная клетка вот-вот разорвётся. Он видел кровь и не мог отвести взгляд, он был прикован к этой алой полоске, разрезавшей кожу на глазу. — Снова… — прошептал он, задыхаясь от нахлынувшего ужаса. Он не смог договорить. Грудь сдавила тупая боль, и воздух перестал проходить в лёгкие. Горло будто сжалось, как от удавки, и он судорожно втянул ртом воздух, но вдох не приносил облегчения. Он сжал волосы в кулаках, будто пытаясь вырвать из головы эту мысль, но страх и вина накрыли его с головой. Перед глазами вдруг всплыли образы: брат, мёртвый, холодный, с закрытыми глазами… и теперь колина кровь на полу, густая, тяжёлая. Сердце билось так громко, что от этого звука хотелось зажать уши. — Ты не…. не умирай, — едва ли смог произнести Фёдор, задыхаясь и не в силах контролировать дыхание. — Коля, пожалуйста… Николай, хотя всё ещё шатался от удара, сквозь пелену крови заметил или даже смог представить по его отчаянному голосу, как лицо Феди побелело, а губы дрожали — нет, он весь неестественно дрожал. Он потянулся к нему, пытаясь коснуться его руки. Он слегка приподнялся, преодолевая головокружение, и сам потянулся к Фёдору, крепко сжав его ладонь, которую он схватил на ощупь. — Эй… — прошептал он, пытаясь заставить его взглянуть на себя, хоть и сам не сильно видел того. — Федь, смотри на меня. Я жив, слышишь? Это — просто царапина… Я не умру, слышишь меня? Ты драматизируешь… — Твоё лицо… Твой глаз.. — выдавил он, голос ломался на сдавленные всхлипы. — Ну тише-тише… Ну чего ты такой пугливый? Просто царапина, сейчас выйду и помою… — повторил Коля, слабо улыбнувшись, хоть и чувствовал, как кровь всё ещё течёт по щеке. Благо Лермонтов как-то умудрился спуститься к ним и, словно появившись из ниоткуда, он тут же приблизился к ним и хмуро осмотрел пострадавшего. Михаил, вопреки своему привычному лёгкому и беззаботному нраву, моментально собрался. Взгляд его остался сосредоточенным, движения чёткими. Он опустился рядом с Николаем на колени, осторожно раздвинув дрожащие пальцы друга от его лица, чтобы лучше разглядеть рану. — Тихо, не двигайся, — приказал он спокойно, несмотря на дрожащие пальцы Коли. — Просто порез, ничего страшного. Глаз цел… надеюсь. Ты как, голова не кружится? — Да нормально всё, — выдохнул Коля, стараясь не смотреть на свои окровавленные пальцы. — Что же вы так перепугались.. — Молчи уже, герой, — отрезал Миша. — Тебя чуть не размазало, и я не хочу вытаскивать труп. Такие приключения мне не нужны. Он бросил короткий взгляд на Фёдора — тот всё ещё сидел на полу, тяжело дыша, как будто пытался утонуть в собственной панике. Лицо его было бледным, глаза расширены, а губы дрожали, словно от холода, несмотря на жару, царящую вокруг. Лермонтов поморщился. — Эй! — уже грубее выкрикнул он, с силой потрепав Фёдора за плечо. — Не хватало ещё траур раньше времени устраивать. Если развалишься, я тебя тащить не буду! В ответ лишь всхлипы. Тот вздрогнул, но не ответил. Слёзы текли по его лицу, сердце билось так часто, что казалось, сейчас вырвется из груди. Воздух не поступал в лёгкие, грудь сдавило, а руки онемели. Картинка перед глазами расплывалась — казалось, всё меркнет, кроме кровавого пятна на лице Коли. Воздух не проходил в горло, мир рассыпался на куски. Ему казалось, что он слышит лишь удары сердца, гулкие, болезненные, как набат в храме. Коля… Он упал. Он ударился. Кровь. — Прости… — еле слышно выдохнул он, даже не осознавая, что сказал это вслух. Мысли путались, образы перед глазами мелькали, как в лихорадке. Федя всхлипнул, не отводя взгляда от Коли, который всё ещё сидел на полу, сжимая окровавленную щёку. Тот, заметив его взгляд, пытался подняться, но Миша удержал его на месте. — Не дёргайся, — бросил он Николаю и снова обернулся к Достоевскому. — А ты живо встал! Он взял раненного под локоть, помогая тому встать. Тот едва держался на ногах, но старался сохранять видимость спокойствия. Миша, не теряя времени, двинулся к выходу, держа его за плечи и поддерживая. Он на мгновение оглянулся, убедившись, что Фёдор идёт за ними, но тот лишь растерянно глядел на них, хлопая глазками как потерянный ребёнок. Яркие лучи солнца отдались вспышкой боли, сейчас Николай совсем ничего не видел левым глазом, да и чего уж тут скрывать — всё было размыто. Его заботливо усадили на тёплый от солнечного тепла камень, и какое-то время вынудили послушать несколько матерных выражении. Затем Миша плеснули в него водой, к сожалению, уже согревшейся, из бутылки. Разумеется, её было слишком мало, чтобы смыть кровь с лица, да и всё неприятно защипало. — Блять… Нет, Коля, это пиздец. — выдохнул Миша, хмуро разглядывая ранение. В глазах его читалось явное беспокойство и паника. Коля слабо улыбнулся, но его лицо оставалось бледным, а левый глаз действительно был закрыт кровавым следом. Он попытался пошевелиться, но голова по-прежнему кружилась. Миша, заметив его попытки встать, снова удержал его за плечо, мягко подтолкнув его обратно на камень. — Не дергайся, — сказал он с обычной угрозой в голосе, но в его словах сквозила искренняя забота. — Ты, конечно, крутой, но не настолько. Сиди тут, не двигайся. Что же с тобой делать?… Фёдор, решившись выйти к ним, стоял в стороне, не решаясь подойти ближе. Его взгляд был прикован к лицу Коли, по которому всё ещё стекала кровь. Он чувствовал, как его тело отказывается двигаться, а дыхание становится прерывистым, будто бы ему не хватало воздуха. Он не мог просто стоять и смотреть на это. Он должен был что-то сделать. — Может, позвать на помощь?... — слабо и испуганно спросил он, всё ещё чувствуя себя в растерянности. — Будто у нас вариантов дохера, — продолжил выражаться Михаил, думая, что делать. — Сто раз уже проходили, что аптечку надо брать, что мы… Ладно, я по округе пройду, найти надо кого-нибудь — Сам по дороге не покалечься, — поддержал идею Коля, но усмехнуться не смог — шок прошел и голова начала побаливать. — Молчал бы, а… А ты — чтоб следил, распустил тут сопли. Лермонтов посмотрел по сторонам, будто так поймёт, куда лучше идти, но двинуться не успел. Взгляд наткнулся на машину, которой час назад точно не было, еще и припарковали будто бы впопыхах… Один Николай ее сразу узнал, что уж, хоть и глаз один не видел совсем. — Молодежь, че вы тут забыли? — из неё, разминаясь, вышел статный пожилой мужчина, Крылов. — Шума навели, я уж думал, наркош разгонять буду… Что у вас здесь случилось? Не взять во внимание красное лицо одного из трех ребят — было бы безумием. Тем более, то был его работник. Кровь уже начала пропитывать волосы, в некоторых местах густела, а Коля не поднимал взгляд, чтобы от солнца голова не болела еще сильнее. Крылов в пару шагов преодолел расстояние, Миша оперативно включился и кратко рассказал, что да как случилось. Несусветная удача. — Кто вас вообще просил туда лезть?… Давайте его под руки, в машине есть аптечка, поедем в больницу. — Спасибо вам! — протараторил Лермонтов, в одиночку помогая Коле подняться и ногой пихая Федю, чтобы встал и взял себя в руки. Доковыляв, они поняли, что аптечка слабовата, кто вообще ее в машине хранит… Спирт с ваткой есть, на том спасибо. Федя вытер слезы и постарался сконцентрироваться. Взял с переднего сиденья бутылку воды и чистую тряпку из бордочка, принявшись вытерать окровавленное лицо, руки, шею…. Руки застыли. Одна только мысль о том, чем все могло закончится и все еще может закончится, сжирает изнутри. Сознание строит ужасные, до мурашек отвратительные картины… Во всех них Коля лежит и уже не дышит. А он пытается, трясет его, молит, но все бестолку. Мертвые не слышат молитв. — Федь, ты слышишь меня? — они расселись на заднем сиденьи так, чтобы Михаил сзади мог обрабатывать кровоточащую рану. Коля смотрел прямо в глаза, и только тогда Достоевский понял, что снова застыл, с окровавленной тряпкой в руках. — Фе-е-едь, все хорошо, я живой, подлатают и все. Ехали они уже по оживленной улице, Крылов несся, нарушая львиную долю правил, но его это мало волновало. — Прости, я просто… — но что ему сказать? Он снова смочил тряпку водой из бутылки и попытался протереть уже давно запекшуюся кровь возле шеи. Поцарапался гвоздем у входа. — Прости… Николай уже чувствовал себя плохо не столько из-за боли, сколько из-за того, что сейчас ощущает Федя. К тому же, напряжение Михаила он чувствовал спиной — не нужно было уточнять, что он думает по этому поводу. Он, вероятно, считал это как слабость, а слабость в такой ситуации может повлечь за собой неминуемые последствия. В его глазах Фёдор наверняка был нытиком и обузой, а сам Коля — придурком, который носится с этим плаксой. Невольно вспомнился тот самый разговор с Мишей. «Ого, значит, ты признаёшь, что Фёдор для тебя особенный?» Чёрт возьми, да. — Приехали, вылезайте… — Крылов припарковал машину, вышел первым, дождался, пока выйдет Лермонтов и помог подняться Николаю. Раны еще кровоточили, хотя ехали они немало. — Голова болит? — Да, немного… Только хотел сказать, чтобы остальные подождали их в машине, не не успел. Что Фёдор, что Михаил уже хвостиком шли за ними, не пересекаясь и взглядом. В травмпункте всегда работали устало и на «отвали», но, тем не менее, оперативно. Колю таскали из кабинета в кабинет, наложили повязку, а после рентгена сказали посидеть и подождать, пока пройдет очередь и врач даст расшифровку. Крылов ушел оформлять документы, Михаил, видимо, чтобы не высказать пару ласковых, направился в сторону автоматов со снэками. Федор сидел один на лавочке посередине коридора и невидящим взглядом смотрел сквозь свои ладони. Коля увидел, как потряхиваются пальчики и решил не окликать. Он сел рядом, и немного коснулся друга локтем. Ему наложили временную повязку, чуть позже пообещали наложить швы, а все время в кабинете он держал на ранах лед, да и принял обезболивающее, так что боль притупилась. Федю как током ударило. Он уставился на перевязанную голову и открыл рот, пытаясь что-то сказать, но не смог. Рука застыла в воздухе, не зная, сделает ли она хуже лишним прикосновением. — Федь, посмотри на меня, все хорошо, слышишь? Такое бывает, кто же ни разу не падал-то? Мне не больно. — Прости… Прошу, прости меня! — За что? Мы все подписались на эту затею, никто не виноват. — Я предложил пойти туда… это была моя идея. Если бы не она, ничего бы не случилось… — Но, заметь, из нас троих только ты стоял на том, что подниматься на второй этаж — сомнительная затея… Что случилось, то случилось, главное же, что сейчас все хорошо, правда? Этот аргумент оказал на него влияние, и тот замолк, прикусив губу. Молчание длилось недолго. — Что сказали врачи? — осторожно поинтересовался он. — Сделали рентген, но больше для подстраховки… Зрение потом надо будет проверить, да и всё… — Для подстраховки… — Федя продолжил крутить эту фразу в голове, но образы никуда не ушли. Он аккуратно обнял Колю под грудью, чтобы не касаться шеи и предплечий, но сознание рисовало картины. И в картинах этих он обнимает не живое, немного уставшее тело, а давно уже охладевшее. — Только не… — Федь, ты чего? — Не хочу. Я не хочу снова винить себя за чью-то смерть… Коля лишь вздохнул и положил руки на чужие плечи. — Все хорошо, я жив, я здесь, с тобой, говорю, слышишь? Федя слышит, но себе уже не верит. В носу стоит трупный смрад, и ничем его уже не выбить. Он отстранился, посмотрел прямо в глаза, один из которых немного залила кровь. Ему больно смотреть на это лицо, на эти глаза, на этого человека, которому больно, который чистой случайностью сейчас сидит в чистой больнице, и пытается как-то поддержать. — Коля, черт тебя побрал, что сказали? — воскликнул Миша еще с другого конца коридора. — Все нормально, зашили, потом зрение проверю, да и всё! — Храбрись еще, ага… Крылов, видимо, у врачей уже все выпросил, поэтому был по-обыкновенному спокоен. Подошел, с важным видом посмотрел на бинт и позвал всех в машину. Федор встал первым, захотев помочь подняться Коле, но он глазами попросил оставить его с Мишей наедине. Федя с грустным видом прошел с Иваном из коридора, глянув на них в последний раз. Николай ему улыбнулся, стараясь поддержать его напоследок. Затем он повернулся на Михаила с более серьёзным выражением. — Слушай, ты об этой ситуации не распространяйся среди остальных, ладно? — это было больше похоже на утверждение, нежели на вопрос, и Коле действительно хотелось, чтобы это и не было вопросом. Фёдору попадёт, и это — последнее, чего он желал. Не дай боже, Ваня и Саша сделают его виноватым, и затравят того. Это ещё и в лучшем случае, а ведь и ударить могут… Нет, этого не случится, он не даст. Не после вида тех горьких слёз, трясущихся тонких пальцев, судорожных всхлипов, отчаянных мольб… Нет-нет, Федю нужно защитить. — С чего бы? Тебя чуть не убило, о каком «не распространяй» речь вообще? — сказал тот недовольным тоном. Было заметно, что вопрос-невопрос явно не пришёлся ему по душе. — Ты и сам понимаешь, о каком… Не говори, что Федор с нами пошел, да и что это его идея в принципе. — Че он тебе наговорил?… — Миша выглядел уже не на шутку злым, что происходило очень редко. Что же его так разозлило в простой просьбе? Неужели так сложно упустить некоторые подробности их приключения ради защиты друга? — Ничего он мне не говорил. — вдруг резко отрезал Коля, затем смягчился. — Пожалуйста? Они это и раскрутить могут, ты же знаешь! Они итак его не любят, я не хочу, чтобы ему досталась. Да и нам, вообще-то, всем попадёт. — Боже, ну раз уж тебе так принципиально… Ты как свою разбитую в мясо голову поясняет будешь? Чтоб хоть истории совпадали. — Спасибо… Не знаю, про бывшего маминого любовника что-нибудь скажу и хватит, мне эту повязку пару дней носить. — Пару дней? У тебя там чуть ли не сотрясение… — Раз нас выпроводили, то ничего очень серьезного. — пожал плечами Николай, надеясь, что действительно ничего плохого не будет. Они немного поговорили по дороге в машину, но всю дорогу Коля молчал: голова снова разболелась. По дороге Крылов подбросил домой Михаила, а когда высаживал Колю с Федором, отдал несколько листиков от врача с назначениями, сказав, что лекарства из списка сам купит и занесет сегодня или завтра. Коля неимоверно благодарен, еще и встретились по чистой случайности… Федю так до конца и не отпустило. Глаза постоянно слезились, тело его не слушалось, а сердце билось так, будто вот вот выскочит из груди, но он старался этого не показывать. Он проводил Колю чуть ли не до комнаты, достал лед, обернул в полотенце наподобие компресса и сидел так несколько часов, пока Николай не уснул. Каждое его действие было наполнено заботой и опекой, словно Коля был какой-то хрустальной вазой, что ему категорически не нравилось. Фёдор сам-то — вазочка хрупкая, это за ним нужно было приглядывать, и он готов был это сделать. Всё-таки, Федя для него действительно особенный.