Вечная весна

Как оказалась, глаз он повредил. Со слов врача — не сильно, и если хорошо ухаживать, не будет осложнений: всё будет как обычно, хотя шрам у него останется. Жизнь с такой травмой оказалась… весьма неоднозначной. С одной стороны, ему было тяжело: смотреть на мир одним глазом непривычно, и иногда неудобно. Моментами раненый глаз пульсировал и болел, и приходилось то пить кеторол, то капать капли по несколько раз в день. К тому же, был ещё и обязательный поход к офтальмологу каждые три дня. В общем: много хлопот. Иван Андреевич, его добрый и понимающий работодатель не только, считай, спас его, но ещё и любезно выдал ему зарплату, несмотря на то, что работать Николай не мог, так как врачи настояли на постельном режиме. Коля никогда серьёзно не болел, и доселе не придерживался постельного режима. Для него было странно лежать, ничего не делать, и принимать ухаживания с чьих-то рук… А за ним много кто ухаживал. Его работодатель любезно довёз его до дома, до этого пройдя с ним через всю больницу и, даже купив лекарства, помог ему позвонить друзьям. Совсем скоро у его порога уже стояли Ваня, Саша и Федя, и тут же посыпались куча вопросов о его самочувствии, а от первых двух ещё и расспросы о том, как он получил своё ранение. Конечно, расспросы продолжались до тех пор, пока Тургенев не заставил всех замолчать, настаивая, что Коля нуждается в отдыхе. Правду, безусловно, он раскрывать не собирался, ибо понимал, что подставит Фёдора под удар недовольств его близких друзей. Федя выглядел озадаченным его ложью, но придержал язык за зубами. Умный мальчик. Каждый день кто-то да приходил за ним присмотреть: пару раз навещал его Миша, которому было неудобно сталкиваться с Ваней и Сашей, что почти по очереди оставались с ним на ночь, несмотря на то, что он просил этого не делать. Однако забота была приятна, хоть и ему было немного стыдно, что он заставил стольких людей волноваться и возиться с ним. Никто с ним обычно так не носится, но он, будем честны, и травм таких никогда не получал. Прошла неделя с момента получения травмы, и теперь ему разрешили двигаться, наконец сняв швы с его века. Уже он мог видеть бледный, но весьма заметный вертикальный шрам на левом глазу. Зрение всё ещё не вернулось, и глаз был очень чувствителен к свету, так что даже при том, что ему больше не нужен был пластырь, теперь ему приходилось носить повязку на глаз. Выглядело странно. Он всё ещё никак не мог привыкнуть к одноглазому взгляду на мир. Левый глаз как будто стал чужим — не участвовал в жизни, не фокусировал, не подыгрывал в выражении эмоций. Повязка давила, чесалась, соскальзывала, и каждый раз, когда он забывался и шёл без неё, дневной свет бил в глаз так, словно туда всадили иголку. От этого шрам казался ещё острее — не просто отметина на коже, а живое напоминание. И хотя врачи уверяли, что всё будет в порядке, внутри зрело сомнение: а вдруг не восстановится? А вдруг останется так? Тем не менее, он старался оставаться оптимистичным, особенно перед друзьями. Перед обеспокоенным Тургеневым, перед тревожащимся о сохранности его зрения Пушкиным, перед трепетно опекающим Достоевским, всё ещё мучимым чувством вины за его ранение. Это требовало немало усилий, поэтому он был даже немного рад, что сегодня он один. Разумеется, пока что. Совсем скоро раздался стук в дверь, и Николай отварил её, даже не спрашивая и не глядя в глазок, привыкший к частым визитам за последние дни. То был Фёдор. — Здравствуй… — тихо поприветствовал его Федя, глядя куда-то в пол. Неловкость и даже какая-то недосказанность, родившаяся между ними после того самого дня, ещё никуда не делась. Коля шагнул в сторону, пропуская его внутрь. — Привет. Проходи. Фёдор прошёл, всё ещё молча, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие. В руках у него был прозрачный пакет. — Капли… — пробормотал он, аккуратно выкладывая на стол упаковки. Те самые капли, которые у него заканчивались. — И ещё мазь. Аптекарша сказала, что с рубцами помогает. Можешь попробовать, если хочешь. Николай кивнул, разглядывая содержимое пакета. Помимо аптечных препаратов, там ещё были сладости и продукты, которые он, видимо, купил после того, как Саша отругал Федю за то, что тот покупает одни сладости, когда он нуждается в более здоровом и полноценном питании. Тогда Коля едва сдержал свой язык, чтобы не ляпнуть другу какую-нибудь грубость. В той заботе словно было что-то почти… слишком личное. Покупает Федя сладости для него — уже отлично, уже спасибо, требовать большего — наглость, так ещё и в таком грубом тоне… Было там что-то ещё, чего Николай так сильно хотел разглядеть, но не смог. — Как глаз? — вдруг спросил он, оглядываясь, сложно желая удостовериться, что они одни. — Терпимо, — ответил Коля, — болит иногда. А без повязки вообще никак. — Ты… сегодня один? — звучало это больше как констатация факта, а не вопрос. — Ага. Никого нет. Даже Пушкин не дозвонился с утра. Фёдор кивнул и молча ушёл на кухню, двигался по квартире он уже уверенно, смело. Через несколько минут оттуда потянулся мягкий запах чая с чабрецом, купленный им же. Он вернулся с двумя кружками — поставил одну перед Николаем, другую оставил себе, но пить не стал. — Ты капли уже прокапал? — спросил он тихо. — Пока не надо. Но спасибо, что принёс. Повисла короткая пауза. Он не знал, что сказать. Всё в них было… сложно. Даже молчание Феди как будто касалось чего-то глубокого, неприкосновенного. Что-то изменилось с того дня, когда он получил этот шрам, и он не мог понять, в какую сторону. Коля помешивал чай, будто что-то выжидая, потом поднял на него глаза. — Хочешь посмотреть? — На что? — На шрам. Швы же сняли. Федя слегка напрягся, будто не ожидал предложения. Он колебался — не от отвращения, — скорее, от неуверенности, — имеет ли право. Всё-таки… Нет, он, конечно, понимал, что Коленька так не думал, но всё же у него были подозрения, что он сам себя убьёт, если увидит шрам на его лице… Федя очень любит Колю. Он не хотел бы видеть шрам на его лице, тем более по его же вине. Тем не менее, Николай медленно снял повязку, освобождая глаз. Кожа вокруг была ещё немного воспалённая, а сам шрам — тонкая, бледно-розоватая полоса, спускавшаяся вертикально по веку. Коля ощутил на себе этот взгляд. Невесомый, но очень настоящий. Не пытливый, не отталкивающий — почти нежный и испуганный. — Хочешь посмотреть поближе? — он понимал, что это предложение странное и даже немного интимное. Никому другому он бы такого предлагать не стал, но почему бы и не воспользоваться моментом получить ласку от любимого? — Или даже… потрогать. Фёдор чуть заметно вздрогнул от неожиданности. Он опустил глаза в кружку, будто прятал что-то, а потом, не говоря ни слова, кивнул и поставил чай на стол. Он подошёл ближе. Так близко, что почувствовал лёгкий и весьма специфичный запах мазей, которыми Коля пользуется. Федя присел, оказался почти на уровне его лица. Протянул руку, но остановился в сантиметре. — Ты уверен, что можно? — почти неуверенно прошептал он. — Точно не будет больно? Николай, не отводя взгляда, чуть кивнул. Фёдор коснулся шрама подушечками пальцев. Осторожно, словно боялся сломать что-то невидимое. Движение было неспешным, почти ласковым. Он провёл вдоль линии шрама так медленно, что Коля невольно задержал дыхание. Пальцы холодные, но нежные. — Холодные, — тихо сказал он, но не добавил “приятные”. — Прости, — отозвался Фёдор и глянул на него снизу вверх. — Он… — начал он снова, но не закончил. Просто сглотнул. — Он не страшный. Он даже красит тебя.. Не в смысле, что тебе так лучше, а что ты красивый даже со шрамом. — Ага. Особенно с этой стороны. — Николай усмехнулся — горько, чуть устало. Не то чтобы шрам как-то пугал его — нет, совсем нет. Возможно, эта полоска действительно дополняет его и без того достаточно выделяющуюся внешность. Между ними возникло странное напряжение — не тревожное, не неловкое, а почти откровенное. Как будто прикосновение отозвалось не только на коже, но и где-то глубже. По крайней мере, так это чувствовал Коля, но судя по задумчивому лицу напротив, для его собеседника молчание было не простым. — Прости, — прошептал он в который раз. — За всё. — Не надо, — ответил Коля, и его голос тоже стал тверже. На самом деле его очень напрягало самобичевание друга. Он столько раз уже повторил, что он ни в чём не виноват, но Федя всё равно продолжает себя винить, словно иначе быть не могло, и он действительно нуждается в прощении. — Я же сказал: ты не виноват. Неужели тебе так сложно это принять? Фёдор смутился, и убрал руку, устало выдохнув. Жалобно на него посмотрел. Взгляд его был такой грустный, что казалось, что рану получил именно он, а не кто-то другой. Затем, неожиданно, насколько неожиданным могло быть такое плавное и медленное движение, робко положив руку на его щеку, он нежно коснулся губами его века. Коля вздрогнул — не от боли, нет. От неожиданности. Кожа под веком всё ещё была чувствительной, и это прикосновение… оно не имело в себе ничего медицинского, ничего привычного в контексте ухода. Это был жест, в котором была жалость, раскаяние, и самое главное — трепет, нежность и что-то невыносимо личное. Он не отстранился, хоть и почувствовал, как что-то внутри него переворачивается от этого поцелуя. На самом деле, он не помнил, когда его целовали в последний раз… Ну, разве что, его сестры. В основном же был он не целован. И почему Федя?… Фёдор задержался всего на мгновение, но и этого хватило. Тепло его губ оставило след, будто он прикоснулся не только к лицу, но и к самому нутру. Коле вдруг стало жарко, и не только от смущения. Он поймал себя на мысли, что это касание ощущается как искренняя, и, в какой-то мере, даже невинная нежность. Он не знал, что сказать. Просто смотрел на Фёдора, всё ещё близкого, хоть тот уже и отстранился. — Ты… — начал было Николай, но тут же осёкся, когда в дверь снова постучали. Федя тут же побежал открывать её, а Коля лишь глубоко вздохнул. Он сразу понял, кто это, но не был уверен, действительно ли был доволен ими или нет. С одной стороны, он был рад, что их с Федей прервали из-за возможной неловкости между ними после того момента, с другой же стороны, он хотел обдумать это всё. Это всё между ним и Феденькой. Что-то очень сильно не давало ему покоя: в его походах к нему, в его заботе, в его щенячьей нежности. Он был уверен, что Фёдор всё ещё чувствует себя виноватым, несмотря на все слова о том, что виноватым его никто не считает, но почему-то ему казалось, что дело было ещё и в другом, или хотя бы хотелось в это верить. Коля всё ещё помнит его слёзы. Его мольбы. Его слова. “Я не хочу снова винить себя за чью-то смерть… ” Фёдор в тот день ещё долго мучал его и мучает по сей день. Хочется расспросить у него обо всём, узнать, что так мучает его, и за чью ещё смерть он чувствует ответственность. Хотя он и догадывался, и был твёрдо уверен в своей догадке, за чью смерть же он ответственен. Ну, точнее, считает себя ответственным. В дом зашли Саша с Ваней, и ему пришлось выйти к ним, прикрыв глаз повязкой — вне его комнаты было слишком светло. — Приветик. — лениво бросил он, встречая друзей. Для общения у него не хватало ни сил, ни желания. — Как сняли швы? — без приветствий перешёл к делу Иван. Переживает, ибо телефоном Николая пока не пользуется, из-за чего спросить у него что-то сложно. Он вполне мог пользоваться им, но отказывался, желая отдохнуть, и использовал проблемы со зрением как отговорку. — Сняли, — ответил он уже вслух, отстраняясь от Саши. — Глаз жив, шов зажил, теперь вот повязка и мазь. Целый фармкомплекс, одним словом. — А зрение? — всё ещё серьёзно глядя на него, уточнил Ваня. — Пока что — туман. Но, говорят, это нормально. Фёдор в это время тихо удалился на кухню и снова поставил чай, на этот раз для колиных друзей. Те тоже прошагали на кухню, и устроив небольшой рейд на холодильник, решили приготовить что-нибудь для Коли. Ранее он пытался их остановить, но те не слушались. В итоге он оставил попытки отговорить их от готовки, да и ему самому было так удобнее. Достоевский, не желая оставаться в стороне, когда другие хлопочут, подошёл поближе к Ване и Саше, которые уже вовсю хозяйничали на кухне. Оба чистили картошку, он тоже хотел помочь, но другого ножа не было, поэтому он лишь застенчиво стоял неподалёку. — Я могу помочь, — негромко предложил Федя, остановившись чуть поодаль. Саша бросил на него короткий взгляд, в котором промелькнула тень сомнения. Тургенев молчал, но с каким выражением лица... — Можешь... — протянул он явно неуверенно. — Хочешь — помой картошку? Фёдор кивнул и подошёл к раковине, начиная промывать картофель, перед этим слишком сильно пустив воду, обрызгав всё. Смущение его Николай мог ощущать почти физически. Благо резать картошку ему не дали, ибо ножей опять не хватало, и Ваня с Сашей взяли всю работу для себя. Федя ещё немного потоптался рядом, будто ждал, что ему всё же поручат что-то посерьёзнее, но Иван быстро пресёк: — Не, всё, спасибо, дальше мы сами. Коля наблюдал за этой сценой молча, сидя на диване и прижав к глазу повязку, как будто она могла уберечь не только от света, но и от напряжения, которое снова возникло в комнате. Он чувствовал, как Феденька старается — неуклюже, искренне — как-то слиться с этой компанией, но ничего не выходит. Между ним и остальными будто стояла тонкая стеклянная перегородка: вроде рядом, а вроде и отдельно. То, как он старается быть полезным, то, как он пытается влезть в компанию было для него чем-то умилительным, пусть он и понимал, что, скорее всего, должен сочувствовать ему. В итоге Достоевский лишь сел к нему, решив впредь не мешаться. Фёдор устроился рядом — не слишком близко, но и не так, чтобы это выглядело отчуждённо. Он просто тихо сидел, иногда украдкой поглядывая на Колю. Тот, в свою очередь, старался не замечать этих взглядов, но чувствовал их кожей. — Из меня такой себе помощник. — пытался отшутиться он, глядя на во всю работающих Тургенева и Пушкина. — Да ладно, они сами всё сделают. Давай лучше глаз мне прокапаем. — Коля повёл того в другую комнату, оставляя ребят готовить одних. Федя последовал за ним в спальню, тихо притворив за собой дверь. Там было сумрачно, как и полагалось — шторы плотно закрывали свет, пропуская лишь мягкие отблески улицы. Здесь всё дышало покоем: подушки со сбившимся уголком, простыня вместо одеяла из-за жары и куча мазей с таблетками у стола. За неделю его травмы комната переменилась. Раньше Коля старался держать порядок в комнате, но сейчас позволил себе всё разбрасывать, хотя сердобольные товарищи прибирались за ним. Коля сел на кровать, откинувшись назад и подперев спину подушками. Федя достал капли с зелёной крышечкой из аптечки, и присел рядом со своим пациентом, наклонившись над ним. Осторожно отодвинул повязку, поправил волосы, которые сбились на лоб. Николай поднял лицо к потолку и моргнул пару раз, расслабляясь. Этот ритуал стал частью его жизни, почти так же, как чистка зубов. — Готов? — спросил он, подойдя ближе. — Открой глаза пошире… — Ага, давай. Только не морочься долго, а то щиплет. Федя кивнул и капнул одну каплю — Коля легко дёрнулся, зажмурился. Затем вторую каплю. — Потерпи немного и открой глаз шире, пожалуйста... — мягко сказал он. — Терплю… — Коля старался отвечать как можно спокойнее. Глаз горел, щипало неприятно — что немного затрудняло этот процесс. Затем Федя вновь наклонился к нему и вновь оставил такой мимолетный и нежный поцелуй, но уже на лбу. Этот жест застал Колю врасплох не меньше, чем предыдущий. Он открыл глаза — теперь оба, несмотря на жжение — и встретился взглядом с Фёдором, почти стоически держа взгляд. Тот смотрел на него с такой трогательной серьёзностью, что Коле захотелось отвернуться. Или обнять его. Или сказать что-то простое вроде «ты милый», но язык будто прилип к нёбу, а сердце словно перестало биться. Зачем он это делает? Неужели чувствует что-то к нему? Это, в кои-то веки, даже пугало. Он-то сам понимал, что тоже начал чувствовать то, что не сильно приветствуется в их краях. Конечно, насчёт “тоже” нужно поразмышлять: что, если Федя на самом деле ничего такого не чувствует? Однако даже если так, то у него что-то к нему есть, и это “это” он заметил уже давно. Коля не раз про себя отмечал, что Фёдор привлекательный, что Фёдор милый, что ему хочется защищать его, что хочется быть рядом. Эти желания были слишком банальны, чтобы не распознать их сразу, не выяснить их природу. Всё Коля понимает. Предрассудков по поводу гомосексуальных людей он не имел, однако себя он в этом никогда не подозревал. Девочки ему нравились, ничего серьёзного у него, конечно, не было, но он имел точные представления о том, каким парнем он будет. А в месте, где это порицалось… Сложно. Он понимал, что всё будет сложно. От чувств своих он не откажется — отрицать подобное глупо, а себя Николай глупым не считал. Более того, если Достоевский будет согласен — он и от отношений отказываться не станет. Однако это уж совсем идеальный вариант. — Еда готова! Идите на кухню! — это, кажется, Саша крикнул — громко, но без нажима, как будто знал, что те и так услышат. Фёдор вздрогнул слегка и выпрямился, убирая руку от Коли. — Тебе пора. Саша с Ваней уже там, — сказал он негромко и отвернулся, будто собирался уйти. — Я домой… — Подожди, может останешься? — Николай, не поднимаясь, схватил его за запястье. — Зачем? Я всё равно здесь не нужен. — Я хочу. Может, позанимаемся? Всё равно давно ты мне не устраивал мозгового штурма. — Коля слабо улыбнулся, как будто сам не знал, откуда в нём такая уверенность, что тот останется. — Ты уверен, что можешь? Может, не стоит напрягаться? — Федя не сразу ответил. Он смотрел в сторону, а потом медленно вернулся взглядом к Коле. — Глаз же прикрыт, да и мне лучше. Ну же, Федюша… Фёдор смотрел на него пару секунд, будто что-то считал в его лице. Потом кивнул — медленно, как уступка, которая даётся неохотно, но честно. — Хорошо. И они оба направились на кухню, где уже всё было готово. За столом стояла тишина далеко не расслабляющая, и Коле даже стало неловко, что позволил Феде остаться, ибо тому явно было некомфортно оставаться в кругу людей, что недолюбливают его. На самом деле, это было очень грустно: Николаю хотелось, чтобы трое самых близких ему друзей любили друг друга, но он не сможет заставить их подружиться без их же желания. Достоевский слишком зашуганный, чтобы даже рот открывать при них, особенно после той встречи в шаурмечной, а Тургенев и Пушкин слишком принципиальны в своей предвзятой неприязни к нему. Нужно брать ситуацию в свои руки, и раз уж он взял ответственность за Федю, вынудил того остаться, то он должен предоставить ему более комфортные… условия. — Федя, давай позанимаемся сегодня? — внезапно спросил он специально на глазах у Саши и Вани. Фёдор выглядел обескураженным, но, тем не менее, ответил. — Ну… Хорошо? — Не стоит его нагружать. — вдруг вклинился Саша, явно обеспокоенный тем, что больной друг собирается напрягаться. Затем он кинул взгляд на Ивана, ожидая комментария от него. Тот, конечно, не заставил себя ждать, однако Коля перебил его. — Я сам предложил, — ровно, но не вызывающе. Ему не понравилось, что они говорили так, словно это Достоевский заставляет его напрягаться. — Надо же наверстывать. — Ты уверен? — всё же, Ваня продолжил. — Тебе лишь совсем недавно разрешил проявлять больше активности. — Да. Боже, ребят, я же не собираюсь кирпичи таскать. — он громко вздохнул. — Нагрузка лишь интеллектуальная. Совсем скоро эти двое покинули его: после того, как Николаю удалось уверить, что ему намного лучше и никакого ухода ему уже не нужно, да и Федя если что поможет. Те нехотя покинули его, подозрительно переглядываясь, и Коле даже показалось, что он их почти выгнал. Совсем скоро он с Фёдором приступили к занятиям. Хотя мысли у Коли, конечно, были далеки от занятий. На самом деле, настроения напрягать свой ум совсем не было — ему просто хотелось уговорить Достоевского остаться подольше, а математика показалась ему хорошим поводом заставить того задержаться. Однако озвучивать свое нежелание вслух он не стал, это было бы невежливо и неуважительно по отношению к нему. Поэтому перерыва он попросил лишь после двух часов их урока. Вечерело. Хотелось, чтобы Федя оставался у него на ночь, но он понимал, что просит многого. Тот и так почти каждый день к нему приходит, ещё и ночёвок не хватало. Тем не менее… В один день Федя у него останется. Это он себе обещает. — Не пора ли тебе воспользоваться каплями? — мягко спрашивает Фёдор, возвращая Николая из мыслей, на что тот рассеянно кивает. Он снова ложится на кровать, как сделал несколько часов назад, и открыл свой пострадавший глаз. Над ними снова наклонились. Чёрные волосы снова приятно щекотали кожу, и злосчастные капли снова неприятно сожгли глаз, но на этот раз нежного поцелуя не последовало, к его сожалению и негодованию. Фёдор, по всей видимости, погрузился в свои раздумья, что мало нравилось Коле, хотя с такого ракурса он был необыкновенно мил, если бы только глаза не горели. — Федь? Тот снова метнул взгляд на него. — Да? — О чём думаешь? Тот немного помолчал, поморгал, тупо пялясь на собеседника. — Ни о чем особо. Может, выпьем чаю? — Нет, я хочу полежать. — ответил Коля, упрямо откидываясь на подушки. — А ты посиди рядом. Фёдор на секунду будто замялся, как будто не знал, имеет ли право на "просто так", но всё же сел на край кровати, скрестив руки на коленях. Молчание повисло между ними, плотное, но не тягостное, скорее всего потому что Фёдор в принципе не мог быть для него в “тягость”. Оно было почти уютным, таким домашним, что Коле хотелось, чтобы Федя был в его доме всегда. — Твои родители что-то планируют на лето? — первым нарушил тишину Николай. — Только в конце июля. Не надолго, не переживай. — он и не переживал, лишь решил, что в это же время поедет к сестрам. На этом они снова замолчали, и он, перевернувшись на бок, чтобы освободить побольше места, похлопал рядом с собой, приглашая друга лечь рядом с ним. Тот поколебался, но вскоре лёг. На спальном месте тесно, и лежали они близко: Коля чувствовал его дыхание — ровное, чуть учащённое, как будто Фёдор всё ещё не знал, как себя вести рядом. А вообще он был похож на котёнка — новорождённого, того самого котёнка-невдуплёныша. Такой Федя был настолько прелестный и сладкий, что хотелось его просто взять и затискать, крепко-крепко сжать и зацеловать. Всё это было так странно, и он не мог понять: когда его чувства стали такими? — Ты часто замираешь, как будто боишься что-то сказать, — тихо заметил Николай, не открывая глаз. — Я это давно заметил. — А если да? — едва слышно, но немного смущённо, словно его задели за что-то хрупкое. — Боишься меня? — Нет, — Фёдор сразу поднял глаза, быстро, твёрдо. — Тебя — нет. Просто не вижу смысла говорить о некоторых вещах. Или спрашивать. — Я хочу. Услышать. Или отвечать. — Хорошо. — спокойно и легко ответил он, чем весьма удивил Гоголя. Правда, так просто? — Я подумал, почему ты так врёшь своим лучшим друзьям, хотя это очень рискованно. Я даже не про то, что было на кухне, когда ты почему-то сделал вид, что предлагаешь мне позаниматься в первый раз, а про то, как ты получил шрам. Разве ты не боишься, что правда вскроется и твои друзья обидятся или, ещё хуже, потеряют доверие к тебе? Коля медленно открыл глаза, посмотрел на Федю — прямо, без попытки спрятаться или отвернуться. Лицо его оставалось спокойным, но внутри что-то холодное и острое царапнуло по сердцу. Не оттого, что Фёдор говорил это — а потому что был прав. — Я не боюсь, — сказал он наконец. — Хотя, может, и должен. Но, если честно, я больше боялся за тебя. Тот прищурился, будто ожидая продолжения. — Ваня и Саша тебя и так не любят, а если бы узнали, что и ты был тогда, и более того, это была твоя идея — они просто убили бы тебя. Они возненавидели бы тебя, и я этого не хотел. Не хотел, чтобы тебе пришлось иметь дело с ними. — наконец сказал он глухо. Сейчас он продолжит признание. — Что-то в тебе в тот день так тронуло меня, и я не хотел, чтобы ты столкнулся с такими проблемами. Тебе и так было плохо, очень плохо. Я не хотел, чтобы они сделали тебе хуже. — Я догадывался, но слышать такое напрямую очень приятно. Если честно, мне даже не верилось… Что ты можешь соврать своим же лучшим друзьям ради меня. — Фёдор улыбнулся, и это была самая тёплая улыбка, которую Коля когда-либо видел у него. Он выглядел как ребёнок, которому пообещали купить щенка, или как девочка, которая получила подарок от любимого человека. Николай ничего не ответил, только пожал плечами, как бы говоря: ну а что ещё я мог сделать? Однако для него это явно значило много, и поэтому он приподнял руку, приглашая того в объятия. И тогда Достоевский наклонился ближе, крепко обнял его, прижав к себе так осторожно, будто боялся растревожить рану или хрупкий покой между ними. Его дыхание чуть сбилось, и Коля почувствовал, как в голосе Фёдора дрожит сдержанное волнение. — Я даже не знаю… стоит ли, — прошептал тот, уткнувшись лбом в его плечо. — Разве это так важно, что они думают обо мне и как относятся ко мне? Зачем тебе заходить так далеко лишь для того, чтобы меня не наругали? Разве я стою таких проблем на твою голову? Зачем тебе строить лишние ссоры со своими друзьями, так ещё и из-за меня? Сколько проблем на голову, зачем тебе это ругань? — Что ты несёшь?... — выдохнул Коля почти раздражённо, но не от злости, а от невозможности поверить, что Феденька всерьёз мог так думать. Нет, это не было просто “зачем ты так для меня”, здесь было нечто иное и более сложное. Почему он говорит так, словно они уже поругались? Почему он говорит так, словно он не соврал, а порезал свой глаз для него? Казалось, Федя вообще не хотел, чтобы для него что-то делали, потому что не дай бог опять проблемы. — Конечно, стоит. Да ты... — он резко замолчал, нахмурился, опуская взгляд. — Не драматизируй, проблем у меня нет. И не узнают они ничего, если ты только молчать будешь. Федя не шелохнулся, продолжая прижиматься лбом к его плечу. Коля медленно, неуверенно обнял Фёдора в ответ. Не так, как обнимают друзей, — не шлёпая по спине, не рассеянно, а крепко и низко. — Не говори больше так, ладно? — почти прошептал он ему в макушку. — Не вздумай говорить, что ты чего-то не стоишь. Я сам разберусь, кто чего стоит. Хорошо? — Хорошо. — прошептал он, легко согласившись, но было ясно, что он не был убежден. — Федь, ты мне очень важен. — он говорил с нажимом, но мягко, стараясь поймать зрительный контакт с ним. — Даже больше, чем ты представляешь. И я искренне не понимаю, откуда у тебя такие странные мысли… Достоевский смотрел на него какое-то время, словно решал уравнение, которое никак не поддавалось. Потом опустил глаза, провёл пальцем по складке на одеяле. Медленно, вдумчиво, будто и в самом деле пытался прочесть в ней ответ. Почему же такой умный мальчик так долго думает? Фёдор чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнула улыбка — не такая, как прежде. Не тёплая и благодарная, а тихая, почти грустная, полная какой-то невыразимой нежности. Он больше не смотрел на Колю — только пальцем продолжал чертить невидимые линии по ткани, словно всё ещё боялся сказать что-то лишнее. Тогда Николай замер, ожидая, что тот скажет. — Знаешь, — начал он негромко, — Ты единственный человек, от которого я слышу такое… Что я важен. Это звучит глупо, я знаю, но мне такое только брат говорил. И это было так давно… Знаешь, не было ни дня за последние месяцы, когда я не благодарил тебя за твоё присутствие в моей жизни. Коля слушал, затаив дыхание. В груди у него сжалось от чего-то тёплого и колкого одновременно. Он хотел что-нибудь сказать — хоть слово, хоть жест, — но Достоевский продолжил сам, чуть тише, но увереннее: — Ты появился в моей жизни тогда, когда я уже перестал чего-то ждать. Всё вокруг казалось тяжёлым, лишним… и тут ты. Сначала такой раздражающий, упрямый, а потом — тёплый, всё ещё упрямый, но такой дорогой. — Он всё ещё не поднимал взгляда, будто исповедовался самому себе, а не ему. — Я давно так не чувствовал. Ни с кем. Хотя, наверное, я уже об этом говорил… — Он замолчал на миг, а потом едва заметно усмехнулся, словно признаваясь в чём-то постыдном. — Я боюсь. Очень. Потому что если ты уйдёшь — не знаю, смогу ли я это пережить. Я больше не хочу быть один. — Я не уйду… — Но ведь с тобой может случиться что-то плохое. — его пальцы сжали чужую футболку. — Я так боялся, я так переживал, когда увидел твоё лицо в крови. — Федя, я никуда не уйду. — сказал он уже твёрже, стараясь вложить всю свою уверенность в эти слова, чтобы и его уверить. — Со мной ты больше никогда не будешь один, пока сам того не захочешь. По его задумке, тот должен был растаять и улыбнуться, быть может даже поцеловать его — нереалистично идеальный вариант. Однако эти слова возымели совсем не тот эффект, которого он хотел. Сливовые глаза наполнились слезами, и он, шмыгнув, зарылся ему в грудь. Это совсем не то, чего Николай ожидал. — Почему ты такой хороший? — Коле хотелось задать встречный вопрос — «Почему ты такой глупенький?». — Потому что я люблю тебя. — признался он, сам не понимая, что только что сказал, сконцентрировавшись на эмоциональном состоянии друга-возлюбленного, его мягких волосах, в которые он зарылся, и крепче обнял от резкого прилива любви к человеку, что сейчас всхлипывал ему в футболку. Когда же его чувства стали такими? В какой момент он начал питать такие чувства к своему другу? — Я люблю тебя даже тогда, когда ты сам себя не выносишь. Особенно сейчас. Он замолчал и опустил взгляд, внезапно осознав, что только что натворил. Страха он не чувствовал, почему-то всё казалось ему верным, поэтому он опустил глаза, пытаясь поймать взгляд своего собеседника. Но Фёдор уже смотрел на него. Молча. Словно дыхание затаил. И в этом взгляде было всё — удивление, нежность, и хрупкая, осторожная радость. — Любишь? — переспросил он тихонько, будто желая удостовериться в услышанном. — Люблю. Я не знаю, как это вышло, но я не хочу, чтобы это когда-нибудь кончилось. — голос его дрогнул, но в нём была такая простая, почти детская честность, что Феде ничего не оставалось, кроме как поверить. Так странно признаваться в любви, так ещё и однополой, и не чувствовать страха — лишь возбуждённое предвкушение. Он ни капли не сомневался во взаимности его чувств, как и не сомневался в том, что всё будет хорошо. Достоевский одарил его самой нежной улыбкой, которую он когда-либо видел и мягко коснулся его лица. Медленно, с дрожащими пальцами, но уверенно провёл кончиками пальцев по щеке Николая, потом по линии скулы, и тихо выдохнул. Прикосновение было голодным, словно тот хотел большего, но пока это было единственным, что он мог себе позволить. — Я рад. — Не прямое, но такое ясное. Коля поймал его ладонь и прижал к своим губам. На самом деле, он сейчас находился в таком возбуждении, что готов был поцеловать Федю прямо сейчас, но он был слишком напуган, чтобы переходить на такие смелые действия. Хотя они оба друг друга любят. Вот только что признались, во что ему не верилось совсем. Это так резко, так неожиданно: он вообще не так себе всё представлял, но был доволен, хоть и весьма обескуражен. Достоевский, по всей видимости тоже, и от лёгкого прикосновения чужих губ к своим пальцам его лицо окрасилось теплым розовым оттенком. — Мне сейчас так хорошо, что у меня даже нет слов… — Мне тоже. Федя, я реально готов тебя съесть прям сейчас. Фёдор коротко рассмеялся, едва слышно — так, будто звук вырвался сам — прежде, чем он успел подумать. Он уткнулся лбом в его плечо, уже ложившись на него. Даже не видя его лица, Коля всё понял: он горел. Щёки, уши, даже шея — всё вспыхнуло нежным, румяным огнём, словно кто-то зажёг внутри свечу. — Не пугай меня такими вещами, — прошептал он, дрожащими пальцами крепче сжимая его ладонь. — Я ещё не привык к этому. Я не знаю, что говорить и как себя вести. В ответ Николай лишь рассмеялся. — Прости, я просто сам не свой сейчас. Даже не знаю, как так вышло, я не планировал… говорить тебе такое. Боже, я как будто бы с цепи сорвался. — Коля провёл ладонью по его спине. — Ты такой ужасно милый, что у меня приступы умилительной агрессии. — Прости, я тоже сам не свой, это так спонтанно… Мне нужно всё обдумать. Николай чуть кивнул, и, хотя в груди всё ещё что-то сладко ныло, он понял — им действительно нужно время, а то всё как-то совсем внезапно вышло. Не так он себе представлял признание в любви. Это как если бы земля под ногами немного сдвинулась, и теперь нужно было научиться ходить по-новому. — Знаешь, я и сам думаю, нам надо немного остыть, — проговорил он мягко, поглаживая его пальцами по запястью. — Не потому что я сомневаюсь или передумал. Просто... это всё неожиданно, да? И важно. Хочется к этому подойти как к чему-то настоящему. И тебе тоже поможет, я думаю. — А ты не обидишься? — Ни капли, — Коля чуть улыбнулся. — Завтра увидимся, ладно? Просто выспимся, придём в себя, и я обещаю… мы всё обсудим. Никуда не денемся. — Завтра, — повторил Федя уже увереннее, будто закрепляя это обещание внутри себя. — Обязательно. На самом деле, уходить он не хотел, но он понимал — Коленька делает это не потому что отдаляется, а потому что думает о нём. Заботится. Уважает его чувства, его растерянности. — Молодец. — тихо похвалил он, осторожно убирая прядь волос с его лба и целуя его в висок. Теперь целовать можно много, да и вообще можно целовать. Фёдор к нему совсем приластился и тихо выдохнул, уткнувшись носом в шею Коли, будто запоминал его запах, тепло, близость. И ещё немного — побыл с ним так, в полной тишине, а затем медленно поднялся на ноги. — Я пойду, — тихо сказал он наконец, словно с трудом отрываясь. — Хотя это и самое тяжёлое решение за сегодня. На это Николай лишь негромко посмеялся и проводил того до двери. На пороге они замерли, глядя друг на друга с новым, ещё непривычным чувством, которое щекотало под рёбрами, путалось в дыхании и делало даже простое «пока» чем-то значительным. Федя чуть помедлил, будто ещё колебался — не придумать ли повод остаться. И тогда Коля решил его обнять, ненавязчиво — просто чтобы обнять на прощание. — Спокойной ночи, Федя, — сказал он тихо в макушку. — И не думай слишком много. Просто спи. — Попробую, — усмехнулся тот, но в голосе звучало всё-таки облегчение. Он шагнул за порог, но обернулся, тревожась за что-то. — А если ты завтра испугаешься? — Такого не будет. — уверенно пообещал он, и Федя, мило улыбнувшись, чмокнул его в щёку, а после покинул его квартиру. Когда дверь за Фёдором закрылась, тишина в комнате будто сгустилась. Николай остался стоять на месте, прислушиваясь к собственному дыханию, будто проверяя, всё ли было взаправду. Его сердце ещё колотилось — не от волнения, а от чего-то другого, большего. От чувства, которое теперь жило внутри него, не требуя подтверждений. Он провёл рукой по волосам, сел на кровать, потом лёг, уставившись в потолок. Всё было не так, как он представлял, но от этого — не хуже. Даже наоборот. Живее. Настоящей этой ночью казалась каждая секунда, каждое движение, каждый взгляд Фёдора. И эти его слова — "я рад" — эхом отзывались где-то глубоко в груди. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку, и впервые за долгое время позволил себе просто улыбнуться — так по-настоящему, беспричинно, с этим дурацким, счастливым теплом внутри. Завтра они всё обсудят. Завтра будет новый день, а может, ему даже будет разрешено называть Федю “своим парнем”. Разумеется, лишь наедине. О сложностях он пока думать не хотел, хоть и понимал, что путь у такой любви будет не лёгкий, но Коля ничего не боялся.