Драконы и сокровища

      Их квартира на севере Лондона, малой родины Джона, имела все необходимое: в ней были две крохотные спальни по соседству, предназначенные только для сна, огромная гостиная, будто созданная для их совместного времяпрепровождения. Убранство в апартаментах были сильно спокойнее и скучнее тех, в которых Теодора жила в Палермо.       Спокойные, холодные и темные цвета, гобеленовые подушки, состаренные металлические ножки у софы, расположенной посередине общей комнаты… Весь этот стиль кричал о том времени, когда они только познакомились. Все эти тканевые абажуры, с вышитыми на них узорами из роз, старинная мебель из массива и винтажные обои — все они должны были напомнить мисс Эйвери о временах, когда их было пятеро: она, Джон, Фридрих, Йоке и Лоуренс. Альморет сильно ошибался думая, что она может этого не помнить: — Все умерли! Они все умерли, и я это видела! Я пережила их всех!       Дора кричит и голос ее надломлен. Черные локоны (совсем как тогда в Бельгии) спутаны, падают на лицо, падают вперед, когда она делает очередной выпад ему на встречу. Глаза у нее тоже почти черные — теперь они с Джоном так похожи…       Истеричные рыдания сменяются проклятьями, проклятья криками и стонами, а после, все они смешиваются в одно сплошно ненавижуненавижуненавижу. За то, что сделал бесплодной. За то, что сделал одинокой. За то, что исчез. За то, что вернулся. — У меня было еще десять лет! Еще десять лет я могла оставаться в Палермо! Ты появляешься и разрушаешь все, что мне дорого, ты все у меня забираешь. — Я пятьдесят лет был в теле животного, чтобы спасти тебя… — Я не просила тебя! Я никогда бы не пожелала этого, никогда бы на это не пошла!       Теодора воет. Это квартира в стиле 10-х годов — ее склеп, и она оплакивает себя, свою несостоявшуюся по его вине жизнь и всех ее нерожденных детей. Джон это знает, а потому, в основном, молчит и не смотрит на нее, хотя это больно — не смотреть на нее, не пожирать глазами. Пятьдесят лет не были для него большим сроком, пока он не знал ее. Теодоре (или Елене) не нужен его дар, не нужна его защита, не нужен он сам. Джон-Джулиан-Альморет хочет сказать себе, что он делает это ради нее, но они оба знают, что нет. Он говорит: — Мы в безопасности здесь. Другого выбора нет. Я не смогу спасти нас по-другому.       Он мог. Выбор есть, но он его сделал. Потому что не медальон должен касаться кожи и тела американки, а он сам. Потому что не эта безделушка проведет с ней остаток вечности, а он сам. Джон думает о том, что не умеет любить так, как нужно, как Теодора того заслуживает, но по-другому просто не может.       Демоны устроены по-другому…       Это почти больно, но и извращенно приятно — держать ее здесь.