Город разбитых фонарей

      — Рассказывай, — безаппеляционно приказал Арсений, сунув Антону под нос кружку с крепко заваренным чаем. Тот пробурчал что-то невнятное и принялся насыпать сахар.       Ночевать Шаст остался у Арсения, Попов просто не смог отпустить его одного. Осоловевший, избитый Антон словно напрашивался, чтобы его еще и ограбили где-нибудь впридачу. Так что пришлось едва ли не волоком тащить Антона на свой третий этаж и, пока Шаст медленно выпутывался из куртки, постанывая и кряхтя, спешно застилать софу в дальней, обычно запертой комнате.       Жена, еще до развода, устроила там склад старых вещей Арсения. Собиралась вообще выкинуть, но Попов, покладистый в прочих бытовых вопросах, вдруг заершился и принялся с боем отстаивать каждую мелочь. Удивленная внезапным напором она пригрозила: «Если дело до детей дойдет, ни на что не посмотрю, все на помойку отправлю». Не дошло.       Кроме коробок с прошлым в комнате стояла раскладывающаяся скрипучая софа, доставшаяся от бабушки, и ее же лакированный комод. Воздух пах одиночеством, старостью и отсыревшей штукатуркой.       Арсений расстелил простынь, ловко упрятал старый пыльный плед в пододеяльник и взбил подушку.       — В комнате холодно, — предупредил он Антона, но тот, кажется, не услышал даже. Вырубился, рухнув кулем и беззащитно поджав босые ступни, едва голова коснулась подушки.       На утро Шаст выполз из комнаты смурной, с лицом, напоминающим небрежную детскую акварель.       — Сука, зевать и то больно, — пожаловался он невнятно. Спросонья Антон был опухшим, один глаз совсем заплыл, превратившись в щелочку. Волосы, не вымытые от крови, сплиплись колтунами.       Тут-то его Арсений и подловил.       — Ты рассказать обещал.       Антон моргнул и продолжал мерно сыпать сахар в чай.       — Да ты не стесняйся, — фыркнул Попов, — просто перелей в сахарницу, и дело с концом.       Шаст покосился на сахарницу, словно бы примериваясь, и только потом отмахнулся:       — Ой, да иди ты.       Арсений терпеливо ждал. Антон шумно вздыхал и ерзал. Ложечка то и дело позвякивала о края кружки. Пахло кофе Арсения и чем-то таким особенным, как, бывает, пахнет только в осенние солнечные субботние утра. Небо за окном было чистое-чистое, густое, казалось вот-вот с него польется краска.       — Не знаю я с чего начать, — пожаловался Шаст.       — Начни с начала, — предложил Арс. — За что вы на того мужика наехали?       Антон опять вздохнул, поморщился и отхлебнул чай как для храбрости.       — Да мы не… Короче, это не то, чтобы прям начало.       — С чего же тогда все началось? — не сдавался Арсений, интересуясь вроде бы спокойно, но сразу становилось ясно — не отстанет.       — С рынка на пустыре. Знаешь его?       Конечно, Арсений знал. В девяносто третьем на Васильевском острове стихийно организовался рынок. Сначала на пустыре толкали ворованное — мелочевку всякую, шапки, да вырванные сумки. Потом о месте прознали «челночницы» и принялись вывешивать гирлянды цветных турецких маек. Подтянулись интеллигенты с букинистическими редкостями. Бабки из деревень, в телогрейках и калошах, принялись крутить кульки из газет под семечки, парни с лоснящимися харями потащили блоки «Мальборо» и коробки с видаками от «Сони». Место долго пытались под себя подмять то государство, то бандиты, но его было невозможно контролировать, рынок утекал как песок сквозь пальцы.       Пока не пришли афганцы. Именно там они переломали Серому ребра.       — Короче, Стасян наш, воронежский, решил примазаться к делам на рынке, — принялся наконец раскалываться Шастун. — Мы же тут недавно, на птичьих правах. В Воронеже все на мази, только денег нет, все настоящие деньги в Петербурге и в Москве. Начали по мелочи: кого-то прессанули, кому-то шмот раскидали, чисто похулиганили.       — Зачем?       — Чтобы на нас внимание обратили. Поняли, что мы проблемные, не хуе-мое. Был бы бизнес нормальный, официальный, его бы отжать можно было через кое-какие связи, а тут чистая крыша. Была одна крыша, станет другая. Короче, пацаны срастили, что мы к ним мажемся, позвали поговорить. Стасяо с ними по-дружески: мы вам толкового бухгалтера даем, посчитает все как надо. А нам за это тридцать процентов доходов от рынка.       Арс негромко присвистнул. Он начал догадываться, к чему все идет.       — Короче, на следующий день нашего мужика с проломленной башкой на Черной речке выкинули.       — И вы решили, что это недостаточно понятный намек?       — Они нашего пацана тронули, — взвился Антон. — Нельзя такой беспредел без ответа оставить. Око за око!       — И весь мир ослепнет…       — Что? — не понял Шаст.       — Продолжение фразы про око. Неважно, — отмахнулся Арс, — не отвлекайся. Вы решили отомстить.       — Ну типа. Выловили исполнителей и наказали немного. Чисто по-пацански объяснили, что плохо так поступать.       — Дай угадаю. Мужика того вы так «наказали»?       — Ага. Теперь они взялись нам мстить. Но это хуйня. Меня не достали, Поза я предупредил, а он передаст Макару, Стасу, ну и остальным. Мы их выловим и на лоскуты порежем.       — Тебе не кажется, что во всю эту схему затесалась одна логическая ошибка?       — Чо? — не въехал Шаст.       — Вы только раскручиваете маховик насилия. Они избили одного, вы за это… скольких?       — Троих. Да чо избили-то? Распинали жопу дебилам…       — Троих, — не дал сбить себя с мысли Арсений. — Потом придется мстить следующим и следующим. Это не закончится, пока не польется кровь.       — Это закончится, как только они поделятся рынком. Сразу такими друзьями станем — хоть в десна долбись.       — Шаст, ау, — вскинул брови Арсений, — зачем им вам что-то давать?       — Потому что за нами сила!       — Какая сила? — устало вздохнул Арс.       — Да сама натуральная! Мы-то знаем как жить. Не то, что эти отморозки, которые так на войне и остались или бараны, которых кто надо по каким надо загонам кулаком загоняет.       — А вы знаете, значит? Загоняете?       — Конечно, — расцвел улыбкой Шаст. Трещинка на разбитой губе лопнула и закровила. Антон ругнулся, облизнулся, утерся рукой. — Мы знаем, Арсюх. У нас эта свобода — она в крови, в костях. Только денег немного не хватает, но когда заработаем, вот тогда заживем — ух!       Арсений замолчал, а через секунду тихо приказал:       — Убирайся.       Шаст подавился очередным глотком.       — Арсен, ты чего?       — Пошел вон, — все так же тихо и твердо повторил Попов.       — Ну ты чего? Ты чего? Обиделся что ли?       Арсений поднял взгляд. Тяжелый, покрасневший.       — С чего бы тебе какого-то барана спрашивать?       — Да ну блин, я же не…       — Баранов только на бабки стригут? Ну так собирай манатки и иди дальше, пастух херов.       Антон заглянул ему в глаза, пытаясь найти хотя бы след улыбки, но Арсений был серьезен. Узкая злая нитка губ аж побелела.       — Я не это имел в виду, ну Арс! — беспомощно выдохнул Шастун.       — Да нет, ты сказал именно то, что имел в виду, — сухо отозвался Арсений, даже физически как-то от него отодвинувшись, — и спасибо тебе за честность. Я почему-то решил, что бандюган может быть другом, но это, очевидно, глупость и блажь. Не знаю, что конкретно тебе от меня было нужно. Надеюсь, ты это получил. А теперь, будь добр, убирайся по-хорошему.       Антон, разом растерявший весь свой боевой запал, оставил чашку и выбрался из-за стола. Долго шуршал в коридоре, но Арсений так и не выглянул, даже когда входная дверь приглушенно щелкнула замком.       В горле было тесно и горько. Он глотнул кофе, но не помогло. Шаст был прав — это было обидно. Так обидно, как раньше еще не бывало: ни когда в летнем лагере мальчик, которого он поцеловал, сдал его и вся последующая смена превратилась в кромешный ад, ни когда родители, попрекая суммой, что пришлось заплатить, чтобы отмазать его от армии, заставили уйти из студенческого актерского кружка на третьем курсе, ни когда жена нашла случайные журналы, которые ему по знакомству и страшному блату привезли откуда-то из-за границы. Было обидно, словно Арсений давно привык ждать подлости от обычного мира, но от Антона почему-то нет.       Антон был кем-то другим, был каким-то другим, не от этого мира, не от серой банальной реальности. Только вот не был он персонажем книжки, не являлся из придуманной Арсом истории, такой, какая была нужна, в первую очередь, ему самому. Антон, может, и был другим, но серый банальный Арсений для него все еще не имел никакой ценности. Ожидаемо.       Арс резко поднялся, табуретка душераздирающе скребнула ножками. Не позволяя себе и дальше проваливаться в тоску, словно робот, он застелил постель, оставшуюся в беспорядке после Антона, запер комнату и пошел работать.       Не вставал из-за компьютера до поздней ночи.

***

      Два дня от Антона ничего не было слышно, а потом длинная приметная фигура снова принялась маячить во дворе.       Арсений, взявший на работе недельный больничный за свой счет — отделу кадров было плевать, весь отдел был занят своими проблемами — писал детектив, хлебал горячий чай, густо разведенный с родительским малиновым вареньем, и злобно косился в окно. Раздражало страшно, что этот придурок снова отирался здесь. Деловой — спасу нет, а самого, небось, опять пихнули Арсения пасти. Зачем только, неужто до сих пор считают, что он опасен? Хотелось, конечно, ужасно, но Арсений опасен не был.       Арсений был чертовски раздражен. Если бы Шастун решил постучаться в дверь и поговорить, то Арс не отказал бы себе в удовольствии послать его далеко и надолго, но Антон благоразумно не лез на рожон и только распугивал бомжей с лавочек во дворе.       Уходил он затемно, укрытый туманным питерским сумраком, возвращался рано утром, очевидно опасаясь пропустить момент, когда Арсений отправится на работу.       Разумеется, через несколько дней Попов не выдержал.       Он шагал по прелой листве, испытывая какое-то дурацкое ощущение дежавю.       — Арс, прости меня, я идиот и наговорил всякой хуйни, — затараторил Антон, подорвавшись со скрипнувших заржавелой цепью качелей. — Мне очень жаль, можешь мне в дышло разок вмазать, если тебе легче станет.       — Чего тебе вмазывать, и так расписной, — проворчал Арсений, сбитый таким напором.       — Ничо страшного, переживу. Просто я постоянно забываю, что в мире не только братва живет. Ты не такой, ты настоящий, я таким, кажется, даже в школе не был. А у тебя, вон, идеалы, правда. Мне потому и нравится с тобой быть, я будто рядом тоже становлюсь чуточку лучше.       Захотелось печально усмехнуться.       — Ты поэтому сюда таскаешься? Чтобы лучше быть?       — Потому что я тебя обидел и мне жаль, — с честной физиономией, как на духу поделился Антон. Глаз его уже не был заплывшим, синяки посветлели чутка, волосы были без геля, свободно падали на лоб. — Я хочу быть друзьями с тобой, хочу проводить время вместе, чай хлебать, кино твое заумное смотреть. Пацаны пацанами, братва братвой, но таких как ты я не встречал, если честно. И вряд ли встречу.       — Зачем, Шаст? — тяжело вздохнул Арсений. Ему на плечи словно легла вдруг вся тяжесть прожитых лет и пережитых потерь. Антон стелил гладко, смотрел честно, только легче от этого не становилось.       — Чтобы не скурвиться совсем, — ответил тот, помолчав секунду. Скинул волосы с лица уже узнаваемым, ставшим почти родным жестом. — Чтобы человеком остаться.       — Что ты за… — Арс махнул рукой. Какие у него идеалы и принципы, если он так просто сдается? Шастун, видимо, разглядев что-то важное и нужное на лице Арса, улыбнулся:       — Мир? — и достал из кармана шоколадное яйцо в шуршащей белой фольге. — А это в честь примирения!       Арсений закатил глаза:       — Ты все это время его с собой таскал? — фыркнул он, но подарок забрал, плюхнулся на соседние качели и принялся разворачивать. Антон достал из кармана второе и тоже уселся, скрипнув цепями.       — Эй, я думал, только мне подарок полагается, — возмутился Арсений, откусывая чуть поплавившийся в тепле кармана шоколад.       — Ну, я же тоже помирился? — пожал плечами Антон, с деловым видом принявшись трясти яйцом у уха.       — Что-то интересное, — объявил он, чавкая шоколадом.       Арсений только снова фыркнул.       Еще спустя секунд двадцать шуршания, Антон с трагичным видом резюмировал:       — Пчела. На качелях.       Он принялся копошиться, собирая маленькие кусочки фигурки в единое целое.       Арсений покосился:       — На тебя похожа.       — Чо это? — не понял Шаст.       — Ну, тоже на качелях. Да и вообще, ты — Пчела.       — Не, — заржал Антон. — Дурацкое погоняло. Я бы себе другое взял.        Он покрутил в пальцах получившуюся игрушку и с азартом обернулся к Арсению:       — А у тебя что?       Арс показал фигурку пингвина, устало и как-то чуточку пьяно привалившегося к столу.       — Пу-у-ушка, — завистливо протянул Шаст. — Коллекционная!       — Забирай, — предложил Арс. Ему пингвин был не особо нужен. Антон с готовностью сцапал фигурку.       — Назову его Валеркой, — объявил он довольно.       — Ты даешь имена игрушкам? — поднял бровь Арс, скатывая фольгу в плотный шарик. Во рту было вязко и сладко.       — Да глянь на него, ну явный же Валера. Прибухнувший малость.       — Ты чего? Это же детская игрушка.       — Бля буду, он бухой, ну сам посмотри.       Арсений смотрел, но не на фигурку, а на Антона. Антона, увлеченно играющегося с глупым пластмассовым пингвином, Антона, который совсем недавно задвигал про деньги и баранов, равнодушный к чужим бедам.       Только на Антона Арсений и смотрел.