На шаг ближе

      Кровь действительно его. Люк чувствует, как она буквально льётся по его шее, плечам, спине и бёдрам. Чувствует, как одежда намокает уже не от проливного дождя, а от собственной горячей крови. С каждой потерянной каплей мир вокруг него бледнеет, а грохочущая в небе гроза звучит всё тише и тише. Как и дикий рёв Вхагар. Она отдаляется от него. Точнее это он падает вниз, лишившись своего дракона. Арракс успевает издать мученический крик, перед тем как ему откусывают голову. И это последнее, что он запомнит перед смертью. Чувствует, как собственное тело с тяжёлым всплеском падает в холодное море.       Люцерис от безысходности закрывает свои глаза, а когда вновь их открывает, то первым делом видит каменные своды на потолке покоев. Они украшены рисунками и резными драконами. Но это лишь картины, не более. Нет ни грозы, ни могучей Вхагар, ни Эймонда. Это лишь кошмар. Один из многих. Эти сны преследуют его вот уже несколько недель.       Люк приподнимается на локтях и понимает, что ночная рубаха прилипла к спине и груди. А лоб покрыт холодным потом. Это невыносимо. Сон забирает у него столько сил, что поутру он чувствует себя совершенно не отдохнувшим. Уже даже мама начала интересоваться его состоянием, видя, как с каждым днём тёмные круги под глазами сына становятся всё отчётливее. Он молчит о настоящей причине, ссылаясь на ночное чтение и интересные книги. Рейнира ругает его лишь для вида, но в глазах гордость за сына. Люцерис ей только нежно улыбается, проглатывая слова о том, что ему страшно.       Ему страшно в собственном доме. Людей с каждым днём всё больше. Лорды и леди прибывают со всего Вестероса, как это было в день коронации королевы. Но сейчас они все озлоблены неприятными новостями. Или, наоборот, слишком воодушевлены и выглядят из-за этого почти обезумевшими. Люк шарахается от них, старается не смотреть в глаза, чувствуя, как от их едких слов и фраз ядом пропитывается даже воздух. Дышать становится тяжело.       Ему страшно от мысли, что эта война может унести жизнь кого-то близкого и родного. Деймон, Корлис, Рейнис, Джейс... Все они вызвались участвовать в подготовке и предстоящих битвах после того, как Рейнира объявила о начале войны тем злополучным вечером. Он же энтузиазма их не разделял, но для приличия тоже предложил свою помощь. Арракс быстр и может быть полезен в воздухе. Но пока что согласия на это мама не дала. И честно говоря, Люк рад этому. Ему собственной смерти пока что во снах вполне хватает.       И вот сейчас он снова лежит в кровати, пытаясь найти силы для того, чтобы подняться и прожить ещё один долгий день. В последнее время дни стали однообразными: завтрак с семьей, совет в Тронном зале, что продолжается с каждым разом всё дольше, обед, учеба с мейстером, потому что дедушка полностью погружён в надвигающуюся войну, ужин, горячая ванна и сон с кошмарами. И так по кругу. Иногда учёбу заменяют тренировки на Западном дворе. Например, как сегодня. Только это и заставляет Люка наконец-то встать и начать собираться.       До этих дней он никогда бы и не подумал о том, что так сильно полюбит спарринги и тренировки. Раньше его приходилось туда тащить почти силком, но сейчас Люцерис с большим удовольствием выходит на площадку. И обычно там уже полно народу. Рыцари, которые сопровождают своих лордов, с охотой разминаются, даже устраивают целые турниры. Когда об этом прознала королева и принц-консорт, то это стало почти официальным мероприятием. Конечно, Деймону в бою нет равных. Он даже сражается с некой скукой, но потом с охотой объясняет ошибки своим противникам и молодым наследникам, которые через это познают теорию ближнего боя. Люк каждый раз ловит чужие слова с усердием. Однако наблюдать ему нравится куда больше. Но не за Деймоном.       Ему нравится наблюдать за Эймондом.       Он единственный из наследников, кто тоже принимает участие в этих поединках. Эйгон отказался сразу, предпочитая комментировать и выпивать. Кажется, он собирается упиться до смерти ещё до войны. Джекейрис же почти не спускается на Западный двор, оставаясь всегда подле матери. К тому же ему ближе личные тренировки с Деймоном. И по его словам у парня явный прогресс. Люка просто не пускают. Против этого как Рейнира, так и Деймон. Для подобного у него слишком мало опыта. Но Люцерису не понятно, когда его можно получить, если он всё время сидит, а не сражается. Поэтому наблюдение стало его главным занятием. И от вида бьющегося на мечах Эймонда кровь внутри него начинает бежать быстрее.       Это отнюдь не страх. От этого чувства почти ничего не осталось внутри. Конечно, иногда от темнеющего от недовольства взгляда коленки подгибаются, однако в последнее время это случается крайне редко. Всё больше Люк понимает, что вид дяди вселяет волнение, предвкушение чего-то интересного, даже уважение. Но никак не страх. Наверное, на это влияют совместные тренировки, которые начались после той драки во дворе замка. Эймонд почему-то лично вызвался тренировать племянника, сняв часть груза с плеч Деймона. Нельзя сказать, что они наполнены любовью и светом. Но как минимум в их разговорах начинает прослеживаться взаимный интерес и смех, который в основном звучит от Люка. Дядя скуп на эмоции. Он остался невозмутимым даже в момент, когда победил кого-то из Старков, подставив нож к шее.       — В былые времена за такое давали рыцаря, — выкрикнул кто-то из толпы зевак.       Конечно, в те былые времена, про которые никто ничего на самом деле не помнит, рыцаря за шуточный поединок не давали. Но Эймонд был помазан в рыцари королевой на следующий день. И Люк вдруг сам вызвался быть его оруженосцем. Все замерли от удивления. Даже сам новоиспечённый рыцарь. Однако Люцерис успел заметить, как уголки его губ поползли вверх в довольной улыбке. Жаль, что это было мимолётно.       Люку однозначно хочется видеть эту улыбку чаще.       Но Эймонд собран, не даёт даже намёка на то, чтобы подловить его какой-нибудь шуткой. Ни в тот момент, когда они тренируются и парень, не стесняясь, бьёт по рукам мечом. Ни тогда, когда они за ужином обсуждают очередное заседание уже королевского совета. Ни ночью, когда они читают в библиотеке, пересказывая друг другу содержание. Даже сейчас, после очередной филигранной победы над немолодым рыцарем, Эймонд холоден. Как и обычно.       — Это был красивый бой, — Люк почти тут же оказывается возле него, поднося чужой сюртук и флягу с водой. Он оруженосец. А обязанности надо выполнять.       — Я знаю, бастард, — бросает он в ответ. Это уже даже не обижает. Люцерис только с усмешкой закатывает глаза. — Когда все разойдутся, потренируемся наедине.       — Не терпится ещё раз побить сына королевы?       — Не терпится увидеть, как хорошо ты запомнил мои сегодняшние приёмы.       Люк слабо улыбается. Нельзя сказать, что он сильно продвинулся в военном искусстве. Но с Эймондом отчего-то всё получается проще.       — Ты слышал это, — раздаётся хриплый голос за спиной. Люцерис напрягается, когда улавливает в нём нотки презрения. Но не оборачивается. — Бастард.       Боги, только этого ему и не хватало.       Следует уйти, выбросить из головы, забыть. В первый раз что ли? Это прозвище преследует его с самого рождения. Все постоянно шепчутся за его спиной. А Веймонд так и вовсе лишился головы, когда посмел произнести это громко и открыто. С одной стороны, такие слова — измена королеве. Никто не смеет оскорблять её наследников, осквернять память почившего Лейнора. Но с другой стороны... Люк понимает, что эти слова — правда. Не нужно быть умным, чтобы сложить такие очевидные факты.       — А вы знаете, кто отец? — раздаётся второй голос. Мерзкий, похожий на шипение змеи. Собственные плечи невольно содрогаются.       Нужно успокоиться. Мама когда-то говорила, что помогает счёт в уме. Может и ему тоже поможет.       — Эта давняя история... Поговаривают... Харвин Стронг...       Один...       — О, Боги! — восклицает второй голос и словно тут же прикусывает язык, боясь привлечь внимание. — Костолом? Не удивительно, что дети королевы... такие. Явно в отца.       Два...       — Да уж, соглашусь, мой друг... И представьте только... На престол сядет бастард.       Три...       — И что тогда? — этот голос звучит громче. И не принадлежит ни одному из двух сплетников. Люцерис тут же оборачивается. И видит перед собой спину Эймонда, которая закрывает его от чужих глаз. — Ну, что тогда?       Люк делает небольшой шаг в сторону, чтобы, наконец, увидеть тех, кто обсуждал его, не стесняясь. Но в первую очередь взгляд цепляется за меч в руках дяди, остриё которого упирается как раз под кадыком человека, который назвал его бастардом. Это даже не рыцарь, скорее мелкий лорд. Герб, что вышит на его камзоле, говорит лишь о том, что тот прибыл из Речных Земель. Человек со змеиным голосом оказывается рыцарем. Худым и длинным. Но он не смеет достать меч и защитить своего хозяина. Он слишком напуган.       — Милорд, — начинает тучный лорд из Речных Земель. Но резко замолкает, задирая слегка голову, потому что металл давит на кожу сильнее.       — Я принц, лорд... Лорд... Лорд чего-то там, — с брезгливостью отзывается Эймонд. — Принц. И как вы должны обращаться ко мне?       — Простите, мой принц... Я не хотел вас обидеть.       — А как вы назвали моего племянника? — остриё слегка смещается в сторону. Из небольшого пореза под воротник катится капля крови.       — Мой принц...       — Не-е-т, — тянет Эймонд, слегка покачивая головой. Люк бросает на него косой взгляд. Тот нахмурен. Недоволен. — Вы назвали его бастардом.       Люцерис молчит, хотя раньше уже давно бы вступил в разговор, попросив не доводить до конфликта. Только вот сейчас его нутро задето. Но не жалким оскорблением, что слетело с этих жирных губ. Оно задето поведением Эймонда. Тот явно услышал чужой диалог и почему-то вдруг не остался равнодушным, а встал на защиту юноши. От этого сердце грохочет в собственных ушах непозволительно громко.       — Вы вдруг решили назвать сына королевы и будущего Лорда Приливов бастардом, — продолжает Эймонд, дёргая бровями. Даже усмехается. Но эта усмешка выглядит скорее плотоядной. — Помимо этого вы позволили себе рассуждать о чистоте крови будущего короля Джекейриса. Может мне тогда стоит спросить о том, кем была ваша шлюха-мать? И в каком свинарнике ваш никчёмный отец трахнул её?       — Мой принц, — с нескрываемой в голосе дрожью взывает Лорд. Меч тем временем надавливает на кожу сильнее. — Прошу...       — За такое вас следует наказывать без суда и расследования. И даже если бы у вас была такая привилегия, то кого бы стала слушать наша королева? Незнатного, надменного пьяницу, который уже успел облапать всех служанок Красного замка, или собственного брата, что защищает честь её сына?       Люк всеми силами пытается скрыть своё удивление. Ноги слегка подкашиваются.       — Итог всё равно будет один, — заканчивает свою речь парень, не обращая внимания на мольбы мужчины. — Такие слова — измена короне. А изменников по нашим законам принято казнить...       — Эймонд! — зовёт Люк и вдруг оказывается совсем близко, сжимая руку, которая держит меч. Дядя быстро переводит на него свой недовольный взгляд. — Пожалуйста, не нужно...       Несколько секунд они молча смотрят друг другу в глаза, не отрываясь. А потом Эймонд вдруг убирает меч, но всё же ещё раз успевает черкануть чужую шею. Он подходит ближе, почти нависая над дрожащим лордом. Пот катится по его седым вискам.       — Благодарите Люцериса, своего принца. А то ваша голова уже через час торчала бы на пике в назидание другим.       Парень уходит, тряхнув своими светлыми волосами. У лорда подкашиваются ноги, и он на коленях подползает к Люку, тянется губами к его ладоням. А тот словно из оцепенения выходит, тут же отдёргивая руки и делая шаг назад. Мужчина падает на грудь и снова норовит прикоснуться к юноше. Рыцарь безуспешно пытается оттащить своего лорда.       — Не трогайте меня! — восклицает Люцерис, когда мужчина целует носки его ботинок. Становится мерзко.       Он покидает двор под удивлённые взгляды. Не оборачивается только Эймонд, который стоит к нему спиной. Люк не видит, как он вздрагивает от напряжения. И желания всадить тому мужику кинжал в глазницу.       Только он может называть его бастардом. Больше никто. Даже Эйгону он запретил, пригрозив забрать за это его глаз. А тут какой-то мелкий лорд. Руки чешутся ещё сильнее.       Эймонд не понимает, что это. Не понимает, как буквально за полтора месяца всё внутри него перевернулось вверх дном. Старая обида и злость не стали прахом прошлого, нет. Но больше не сдавливают грудь до боли в рёбрах. Оказывается, Люка можно терпеть. Терпеть его постоянный трёп во время боя, который сбивает с толку. Терпеть его глупые шутки и звонкий смех, от которого потом закладывает в ушах. Терпеть его тихий голос по ночам, когда они вдвоём остаются в библиотеке и по очереди читают друг другу совершенно разные книги. День за днём он проводит с ним всё больше времени. Теперь ему не хочется вырезать его глаз. Теперь ему хочется смотреть в эти карие глаза, не отрываясь.       Кажется, он даже определился с выбором. Люцерис определённо нужен ему живым. Целиком и полностью.       Его растили как собственника. Если дракон, то самый большой и только его. Если одежда, то только самая дорогая. Игрушки, украшения, оружие, покои, лошади и много чего ещё. Всё было его по одному только слову. И он не любил делиться. Когда стал стремительно расти, то легко отбивался от нападок старшего брата. Научился защищать свои вещи, как настоящий дракон. И теперь дракону хочется свою принцессу в башне. Точнее принца.       Но он ведь прекрасно осознаёт то, что это испугает Люка. Тот рос, окружённый заботой и любовью, поэтому не поймёт его желаний. Он попросту не знает, каково это, когда собственная семья откупается от тебя всем, чем только можно. За столько лет ему всё приелось. Ни одной эмоции. А тут столько ощущений всего за несколько месяцев. Это заставляет жить и... ждать этих встреч. По ночам, возвращаясь в свои покои, Эймонд понимает, насколько сильно он сам себе противен. Но днём, под светом солнца, не может отказать своим внутренним голосам. От этого приятно скручивает в животе.       Ради такого и правда стоит жить. Осталось узнать только одну вещь. Разделяет ли Люцерис его желания.       Но сейчас Люцерис думает только о двух вещах. Ему хочется помыться и спрятаться в своей комнате до начала зимы. И если с первым справиться получается, то со вторым нет. Его снова вытаскивают на свет божий, когда приходит время ужина. В последнее время матушка желает видеть каждого члена семьи за столом, когда садится солнце. Заметно, как она переживает из-за того, что скоро кто-то навсегда покинет это место и больше не вернётся. Люку становится не по себе, когда он вспоминает об этом. И отчего-то думает об этом весь вечер и поэтому по большей части молчит, не поднимая головы. Хотя даже так чувствует этот взгляд.       — Мне сегодня поведали об очень интересной истории, которая произошла на Западном дворе, — издалека начинает Деймон, откидываясь на спинку стула и привлекая внимание остальных. На его губах играет довольная улыбка. А Люцерис закатывает глаза, понимая, о чём пойдёт речь. — Эймонд сегодня чуть не прирезал лорда Шоуни с Красного Зубца...       — Что?! — искренне удивляется Алисента, глядя на своего сына. — Это правда?       — Говорят, что потом он ползал и целовал его ботинки...       — Люка, — перебивает Эймонд.       — Прости? — не понимает королева.       — Он целовал ботинки Люка, ваша милость, — повторяет парень, поворачиваясь в сторону сестры.       — Он назвал меня бастардом, — вмешивается тут же Люк. Теперь все поворачивают головы в сторону другого принца. Наверное, это выглядит комично. — Они шептались за моей спиной. Назвали бастардом и усомнились в правах Джейса на трон. Тут и вмешался Эй... дядя.       Эймонд недовольно кривится, так и не услышав своего имени.       — Ну что ж, — Рейнира складывает ладони в замок. — Эймонд поступил правильно, что пресёк это и защитил твою честь, мой милый мальчик. Они не должны распускать язык...       — Даже если это правда? — вдруг выплёвывает Люцерис, не успев даже подумать над словами.       — Молчать! — Деймон резко ударяет ладонью по столу. Все вздрагивают.       — Я, пожалуй, пойду, — юноша поднимается из-за стола. Не смотрит на мать, но кланяется. — Всё было очень вкусно, спасибо. Добрых снов.       Еда в его тарелке абсолютно нетронута.       Он не понимает, почему слёзы вдруг начинают течь, когда буквально выбегает из обеденного зала. Обида обжигает легкие, глотку и глаза. Он тихо шмыгает носом, трёт лицо до красноты, пытаясь убрать следы солёной воды. Но раз за разом это начинается сначала. У него нет сил, чтобы дойти до своих покоев. Поэтому он присаживается на ближайшую скамью в коридоре. Только вот его идиллия разрушается через несколько минут, когда за ближайшим поворотом слышатся голоса.       Люцерис вновь трёт лицо и мысленно стонет, когда видит того самого лорда Шоуни в компании знакомого худощавого рыцаря. Они прибыли в столицу одними из последних, поэтому им не нашлось мест на постоялых дворах. А Рейнире ничего не оставалось, как принять его и ещё с десяток запоздалых гостей в своем замке. И видимого этого лорда такая честь опьянила. Правильно тогда сказал Деймон. Им всем место на кухне, за ящиками с апельсинами.       — Мой принц! — слишком радостно приветствует мужчина и в поклоне сгибается почти пополам. — Как я рад снова вас видеть. Я хочу извиниться и сказать... Вы в порядке, мой принц?       — Да, — только и выдыхает Люк, отворачиваясь. Наверное, мокрые следы отражают свет от свечей. — Не волнуйтесь.       — Прошу, возьмите мой платок, — лорд достает из кармана пожелтевший от времени кусок ткани. — Мне больно видеть ваши слезы.       Но Люцерис отмахивается. От вещи несёт элем и костром. Не хватало ещё прикладывать это к воспалённой коже.       — Вы снова здесь, лорд из ниоткуда. И снова рядом с принцем. Неужели желаете его? Мне становится страшно за племянника.       Они почти одновременно оборачиваются на голос. Из темноты, словно тень, показывается Эймонд. Руки сложены за спиной, на губах усмешка. Но меч показательно висит на поясе. Лорд Шоуни нервно сглатывает. А Люк ещё никогда не был так счастлив видеть дядю. Он аж подпрыгивает, когда поднимается на ноги, подходя ближе. И цепляется за чужой рукав как за спасательный канат. Ему вдруг хочется спрятаться за этой спиной.       — Прости, дядя, — хрипло выговаривает Люцерис, поднимая голову и смотря в целый глаз. — Мне стало дурно, и я поспешил на воздух. Но сейчас мне лучше.       — Я рад это слышать, — Эймонд вдруг ему ласково улыбается. Но всего лишь на мгновение. — Думаю, что тогда мы продолжим… изучение истории Валирии.       — Непременно! — подыгрывает, не стесняясь. — Вернёмся в твои покои?       Во взгляде вдруг скользит удивление. А в глазах Люка мольба.       — Конечно, — кивает парень. А после поднимает голову, одаривая мужчин нечитаемым взглядом. — Спокойной ночи, господа.       Лорд и слова не успевает сказать, как юноши исчезают в темноте другого коридора.       Люк не замечает того, что до сих пор держится за чужую руку. Его сердце всё ещё колотится от переживаний. Ему стыдно за то, что нагрубил матери. Если за такие слова казнят обычных лордов, то чем сын королевы хуже? Он не должен был так говорить. Мир в их семье только-только окреп, а такие броские фразы легко подорвут его перед началом войны. Хорошо, что понимает это уже сейчас. Нужно извиниться. Поэтому и делает шаг в сторону, намереваясь попрощаться, поблагодарить и самостоятельно добраться до покоев королевы. Но вдруг его руку сжимают, не дают отступить.       — Уже пытаешься сбежать? — усмехается Эймонд, останавливаясь и разворачиваясь. — А как же наше занятие по истории, м?       — Эймонд, — выдыхает Люк, устало прикрывая глаза. Поэтому и не видит, как парень напротив вздрагивает, когда собственное имя слетает с губ. — Спасибо, что выручил. Но... мне нужно найти маму и попросить прощения. Я не должен был так говорить.       — Не думаю, что они захотят тебя видеть.       — Она сильно расстроена?       — Сестрица если и расстроена, то не показывает этого. А вот Деймон назвал тебя несносным мальчишкой. Думаю, что сейчас их лучше не беспокоить, если не хочешь получить по лицу от консорта.       Люцерис поджимает губы и только кивает, понимая, что им всем нужно перевести дух после такого. Силы покидают его стремительно. Он ведь так ничего и не поел. Наверное, из-за этого его так тянет лечь, уснуть и не проснуться. Но возвращаться в свои покои не хочется. Ему кажется, что если снова пойти по этому пути, то очередной встречи с лордом Шоуни не избежать. Тогда он точно не сдержится и сам перережет тому горло просто, потому что видеть его невыносимо.       — Ты можешь отдохнуть у меня, — предлагает Эймонд, видя смятение на лице племянника. Тот вдруг удивлённо смотрит на него. — В конце концов, мы и так должны туда идти, если ты помнишь. Если уж играть, так играть до конца. В час совы будет смена караула, и я попрошу уходящую стражу проводить тебя.       Ему ничего не остаётся, кроме как согласиться.       Покои Эймонда оказываются не такими, как представлял себе Люк. В комнате тепло: камин растоплен, свечи горят на каждом углу. Да, здесь много зелёного: декоративные подушки, обивка стёганного изголовья, массивные тёмно-зелёные портьеры на больших окнах. Но на фоне основного чёрного цвета это выглядит даже лаконично. Не так много лишних вещей. Только рабочий стол и стеллажи возле него заставлены книгами, свитками, чернильницами. И это не удивляет. В замке каждый знает, что молодой принц много работает, несмотря на то, что никакой должности не занимает.       Люк аккуратно, словно вор, ступает вглубь комнаты, осматриваясь, слегка прикусывая губу. Он не замечает этого, но делает так всегда, когда задумчив. Эймонд давно это подметил. И поэтому сейчас молчит, лишь наблюдая за племянником. Но всё же нарушает тишину между ними, когда щёлкает замком двери.       — Не бойся, — усмехается, замечая испуг в глазах Люцериса. — Я не стану убивать тебя.       — Да неужели?       — Конечно, — Эймонд свободно проходит дальше, на пути расстёгивая свой черный сюртук и откидывая его на спинку одного из двух кресел, что развёрнуты к камину. — Где же мне ещё найти такого хорошего оруженосца, лорд Стронг?       Люцерис усмехается слабо и проходит к широкой кровати, присаживаясь возле неё на небольшую банкетку.       — Если тебя клонит в сон, то ты можешь лечь. Я всё равно хотел ещё почитать. Или можем почитать вместе?       — Я устал, — шепчет Люк, поджимая губы. Эймонд ему только кивает и молча отходит к столу, зажигая несколько потухших свечей для лучшего обзора.       Так странно раздеваться в абсолютно незнакомом месте. В любой другой момент Люк бы смутился, отказался от этой затеи и поспешил бы к себе. Но сейчас голова тяжелеет с каждым неаккуратным движением. Хочется уже лечь, попытаться успокоить пульсирующую в затылке боль. Поэтому наспех скидывает свои одеяния, оставаясь лишь в нижней рубахе и брюках. Подушка оказывается слишком мягкой. А ещё она пахнет знакомым запахом трав. Как и тонкий плед, который парень натягивает на свои плечи. Точно такой же, под которым он теперь спит каждую ночь.       В какой-то момент подушка становится твёрже и Люк понимает, что она рассыпается в крошку. По ладоням снова начинает стучать дождь, который неумолимо усиливается. Первая молния сверкает в сером небе, заставляя поднять голову. Свет озаряет могучую фигуру древней Вхагар. И всадника на ней. Надломленный стон срывается с губ.       — Эймонд, пожалуйста! — зовёт Люцерис, когда дядя вновь начинает устраивать гонки меж грозовых туч. — Пожалуйста, остановись!       — Бастард! — раздаётся в спину вместе с диким смехом. — Тебе не улизнуть от меня, бастард!       Арракс начинает терять высоту, его крыло надорвано. Люк отчаянно сжимает поводья. Но в следующий же момент боль пронизывает тело. Когти Вхагар задели его плечо и затылок.       — Люк! — раздаётся откуда-то со стороны голос. Тихий, но знакомый. Внутри щемит. — Люцерис!       Однако Люцерис не оборачивается на своё имя. Он занят лишь тем, чтобы сохранить жизнь себе и своему дракону. Но кровь снова заливает глаза, руки слабеют. Бороться с этим кошмаром сил не остаётся. И в какой-то момент Люк опускает себя, закрывая веки. И в тот же момент чувствует ладони на своих плечах. Они трясут, заставляя морщиться от накатывающей боли.       Когда он снова открывает глаза, то перед лицом уже не раненый Арракс, не грозовое небо, а лицо Эймонда. На нём нет повязки, сапфир сияет в свете догорающих свечей. Но в нетронутом глазе читается испуг, даже некое отчаяние. А крепкие, мозолистые пальцы покоятся на плечах.       Ему требуется несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя после очередного сна. Он сначала сверлит взглядом потолок, потом обращает внимание на рядом сидящего Эймонда, который молча ждёт. Люк позволяет себе рассмотреть его из-под опущенных ресниц. Молодой рыцарь, пример для подражания сейчас выглядит растрёпано, даже устало. Его плечи осунулись, и больше нет хвалёной осанки. Волосы распущены и заправлены за уши. Он всегда так делает, когда читает. Люцерис впервые увидел это в одну из ночей, когда они собрались в библиотеке. И теперь нежно хранит этот образ в своей душе. Сейчас сердце замирает от мысли, что Эймонд вновь позволяет ему увидеть себя таким. Словно делится чем-то сокровенным, тайным.       И почему-то теперь Люцерису хочется всё ему рассказать.       — Извини, — хрипло начинает он, приподнимаясь на руках, прижимаясь спиной к изголовью. — Я не хотел тебя тревожить...       — Ты звал меня, — спокойно отвечает дядя. — Просил остановиться.       — Бо-оги, — тянет Люк, пряча лицо в ладонях. — Не знал, что говорю во сне.       — Что тебе снилось? — Эймонд вдруг поднимается, направляясь к небольшому круглому столику, на котором прислуга всегда оставляет кувшин с чистой водой. Наливает немного, протягивая юноше.       Люцерис выпивает воду в несколько глотков, шумно выдыхая через нос. Голова ещё немного кружится после пережитого.       — Ты верхом на Вхагар пытался меня убить.       Эймонд на мгновение замирает, меняясь в лице. А после наливает себе во второй бокал не воды, а вина. Самому становится немного дурно.       Люк поднимается на ноги и стягивает с себя мокрую рубаху. Не поворачивается к дяде лицом и быстро кутается в плед, топает к камину, в котором ещё потрескивает огонь. Зелёное кресло оказывается слишком удобным, и он забирается на него с ногами, прижимая колени к груди. Эймонд садится в рядом стоящее кресло, всё ещё держа в руке бокал с красным вином. Некоторое время они оба смотрят на огонь, думая каждый о своём. В тишине даже слышно, как в коридорах ходит стража, разминая уставшие ноги. Их доспехи звенят, напоминая о турнирах. А ещё о рыцарях, Западном дворе, переполненном Тронном зале. Всё это начинает давить на голову с новой силой.       — Я больше так не могу, — тихо произносит Люк, скорее пытаясь успокоить себя. Но Эймонд слышит его, поворачивает голову. Приходится рассказывать. — Я вижу такие сны с того момента, как мама объявила о войне. Чем больше людей в стенах замка, тем сильнее я чувствую себя неуютно. Теперь каждый день наполнен лишь разговорами об одном и том же. Наверное, я просто был не готов к такому.       — Да, эта обстановка удручает, — соглашается Эймонд, делая ещё один небольшой глоток. Но ему кажется, что он до сих пор слышит чужой надломленный голос, зовущий его. — Но как это связано со мной?       — Ну... Наверное, мои переживания подкрепились старыми страхами, — предполагает Люцерис, не отводя взгляда от огня. Но щёки краснеют не от жара.       — Ты всё ещё меня боишься? — вопрос замирает в воздухе.       Люк хмурится, пытаясь прислушаться к себе и своим ощущениям. Страх? Нет, всё ещё нет. Внутри него точно не страх. Он бы не сидел здесь, если до сих пор боялся. Не стал бы оруженосцем человека, который вселяет в него ужас. Не смог так добродушно смеяться подле него. Страх давно прошёл, оставив после себя лишь неприятные воспоминания о детстве. О том поступке. Он не раз вспоминал его, думая о том, как всё сложилось, не будь они такими глупыми и безрассудными. Да, они были детьми, и Люк защищал брата. Наверное, поступил бы так ещё раз, если потребовалось. Но тогда точно нашёл в себе силы хотя бы извиниться.       — Я не боюсь, — отвечает Люк, наконец-то поворачиваясь лицом к чужому. Видит, как огонь отражается блеском на гранях сапфира. — Мне... стыдно.       — Стыдно?       — Да. И я думаю об этом уже столько месяцев. Поэтому не могу найти покоя, — голос предательски срывается на шёпот. Он смотрит внимательно, поджимая дрожащие губы, а потом добавляет тихо-тихо: — Прости меня... за это.       — Мне не нужны твои извинения, — сразу же отвечает Эймонд, поворачиваясь к огню. Но замечает, как тускнеют чужие глаза. Поэтому спешит объяснить. — Потому что всё уже перегорело... Да, поначалу я даже ждал твоих извинений. Мне хотелось их услышать от тебя и твоего братца. Потом я стал тебя жутко ненавидеть, потому что мать...       Запинается на полуслове, не зная, стоит ли говорить настолько откровенно. Неужели несколько глотков вина так сильно развязали ему язык? Но ведь сейчас они здесь одни и бояться некого. Хотя и до этого не боялся. Он молчал об этом, просто потому что поговорить было попросту не с кем.       — Моя мать и так не сильно падка на нежность, — продолжает, делая ещё один глоток. Вино обжигает глотку и почти пустой желудок. — А я третий сын уставшей женщины, на руках у которой ещё двое маленьких детей. До того случая она хоть как-то пыталась... любить. А потом... Даже смотреть не могла в мою сторону, пока рана не зажила. Наверное, я злился, потому что мне было просто завидно...       — Завидно? — вдруг перебивает Люк, не сдержав слов внутри.       — Да. В тебе души не чаяли с самого детства. Я помню, как сестрица таскала тебя на руках по замку, читала вслух, учила валирийскому. У тебя даже родителей больше... чем положено.       Люцерис усмехается. Это правда. Мать, Лейнор, Харвин, потом Деймон. А ещё и Корлис, который любит его, несмотря на всё, что происходило и происходит между родственниками. Ему жаловаться на такое не приходится. Отношения в их семье всегда были хорошими и доверительными. Нет ничего такого, что стоило бы скрывать от матери, братьев или даже Деймона. Он просто знает, что любить его меньше не станут. Знает, что семья — это единственное, что будет у него всегда.       — После той драки я остался один. Единственным моим другом стала Вхагар. Я плакал по ночам, а потом вспоминал, что оседлал самого большого дракона, и становилось легче. На время. Эта боль копилась годами. И потом мне стало казаться, что если верну глаз, то жить станет проще. Но потом всё изменилось: король умер, да здравствует королева! Ты оказался рядом. Терпеть тебя поначалу было невыносимо, — делает паузу, чтобы увидеть, как Люцерис улыбается. — Но потом... я понял, что если забрать у тебя глаз, то жизнь моя не поменяется. Мать сильнее любить не будет, отец не воскреснет, не обнимет. Всё станет только хуже. Возможно, я просто сдался.       — Не сдался. А переборол.       — Ну да. Успокаивай кого-нибудь другого, — Эймонд допивает вино и ставит бокал на пол, рядом с ножкой кресла.       Они снова молчат, переваривая всё это. Люку дико думать о том, что из-за травмы родители буквально отказались от собственного сына. Что никто не оказался с ним рядом, когда это было необходимо. Теперь он чувствует вину ещё сильнее. Может, не будь той ночи, то всё у всех было бы по-другому. Может у них даже получилось поладить. В детстве же они дружили. По крайней мере, ему так казалось.       — А если бы той ночи не было, то, — Люцерис облизывает губы, пытаясь подобрать слова. — То может мы могли бы дружить, как раньше?       — Мы не дружили.       — Да ладно тебе, — Люк усмехается, подпирая голову рукой. — Вспомни, как мы тайком выпустили всех воронов, потому что тебе стало жалко птиц.       Эймонд молчит, поджимая губы. Но в тусклом свете огня видно, как их уголки дёргаются вверх. Он помнит. Конечно, помнит.       — И как мы насыпали Эйгону в суп опилок.       — Он тогда плевался дальше, чем видел.       — Или как мы подсыпали какой-то порошок из кабинета мейстера в тесто на кухне, а потом у всех были фиолетовые рты. Кроме нас.       Хриплый смех разносится по тёмной комнате. А у Люка замирает сердце и поджимается живот. Эймонд впервые смеётся рядом с ним, не стесняясь этого. Он прикрывает глаза, открыто улыбаясь, слегка запрокидывая голову назад. Светлые волосы падают на лицо, выбиваясь. Но их даже не пытаются убрать. Эймонд так и застывает в умиротворённой позе. Усталость окутывает его тело, и скрывать это больше не получается.       — Мать тогда знатно меня отшлёпала, сказав, что принцы так себя не ведут... А что сделала Рейнира?       — М-м, ничего, — судорожно отвечает Люцерис, опуская голову. Кудри слегка закрывают глаза. — Она недолго ругалась, а потом смеялась, смотря на такого же хохочущего... отца.       — Отца?       — Лейнора, — поясняет он, вновь чувствуя себя неуютно. Но говорить об этом не хочется. Поэтому и поднимается на ноги. — Наверное, мне уже пора...       — Останься, — вдруг просит Эймонд и цепляется за чужое запястье. Смотрит снизу вверх, любуясь почти шоколадным оттенком глаз. — Кровать большая, места хватит даже троим... Обещаю, что не трону тебя. Слово рыцаря.       Люк мнётся несколько секунд, а после кивает.       Укладываются они молча. Люцерис всё ещё укутан в плед, поэтому Эймонд достает себе запасной из шкафа. Он чёрный и почти сливается с таким же тёмным постельным бельём. В свете луны выделяются только длинные светлые волосы и слегка угловатый профиль. Люк, что лежит на боку, не может оторвать взгляда, разглядывая задремавшего дядю. Сегодня между ними явно что-то изменилось. И теперь он смотрит на него совершенно другими глазами. Оказалось, что у этого холода во взгляде, голосе и манерах была такая обжигающая причина.       От этого становится не по себе, внутри всё разъедает желание обнять, прижаться. Но Люк медлит, не зная, можно ли так сделать. Вдруг это только оттолкнёт Эймонда. Но сегодня такая ночь, что Люцерис не может себе отказать. Аккуратно пододвигается и бережно прижимается лбом к плечу. Становится так хорошо и тепло, что глаза сами по себе закрываются. Спокойный сон забирает его в считанные минуты.       А вот сон Эймонда наоборот прекращается. Он открывает глаза, слегка поворачивает голову и замирает. Его губы оказываются в нескольких сантиметрах от чужой макушки, а тёмные волосы забавно щекочут нос. Резко втягивая чужой запах, понимает, что Люк почти пропах старой бумагой и чем-то безумно сладким. Ему хочется дышать этим, не переставая. А сердце впервые за долгое время сжимается от нежности.       Кажется, он готов отдать второй глаз, лишь бы чувствовать это как можно дольше.