На шаг ближе

      — Так нельзя! — фыркает Люцерис, оставляя фигурку обратно. — Так никто не делает.       — Но я хочу, — Эймонд вновь выдвигает чёрного дракона вперёд. Он подпирает голову рукой, открыто наслаждаясь возмущённым племянником. Тот очарователен в своём недовольстве.       — По правилам надо по-другому, — не унимается Люк. — Либо выдвигай с драконом тяжёлых всадников, либо начинай оборону.       — Так скучно. Пусть дракон пойдет в атаку первым.       — Ты можешь сразу же лишиться важной фигуры. Я легко атакую твоего дракона требушетом, а всадников арбалетчиками. Я выиграю за четыре хода.       — Послушай его, — вклинивается в их перепалку Деймон. Эймонд лениво поворачивает голову в сторону дяди. — Этот мальчишка сумел обыграть моего знакомого из Волантиса. Сила не его конёк, но вот мозги...       Люцерис показывает отчиму язык, вызывая у того смех. Но победный блеск загорается в тёмных глазах, когда Эймонд все же расставляет рядом с драконом другие фигурки. Новая партия в Кайва́сса начинается.       Честно признаться, Эймонд не понимает, как согласился играть, когда даже название произнести правильно не может. Но Люк упрашивал так долго, что отказать было бы... неправильно. К тому же вид счастливого племянника подстёгивает как ничто другое. Приятное чувство ползёт под рёбрами, когда в голове всплывает мысль о том, что эта улыбка предназначена исключительно ему. Только вот зря он радовался. Потому что после этого его ждала совершенно непонятная вещь, в которой только Старые Боги разберутся. Однажды он видел, как старшие сыновья Рейниры потратили на эту игру целый день. И тогда всё выглядело проще некуда. Однако на деле оказывается иначе. С самого начала ничего не понятно и это заставляет чувствовать себя растерянно.       Неужели он настолько пал перед юным принцем, что готов терпеть даже собственную уязвимость? Определённо, да.       Это наваждение, никак иначе. Но Эймонду не хочется, чтобы это заканчивалось. Сладкий сон, который стал явью, частью его жизни. Ведь он тоже успел понять, что после того вечера в его покоях между ними многое изменилось. Разговоры стали дольше, откровеннее и душевнее. Воспоминания о детстве вдруг окрасились яркими красками. Они вспомнили любимые книги и игры друг друга, осознавая то, что на самом деле их вкусы схожи. Они нашли старые припрятанные секретики в глубинах Драконьего логова. Эймонд никогда бы не подумал о том, что с таким трепетом будет оберегать свой детский меч, на котором выцарапаны их имена.       Но большей новостью оказывается то, что нынешний Люцерис куда интереснее, чем ему думалось. Да, он не станет отрицать, что до той драки их отношения можно было назвать приятельскими. Однако сейчас, спустя много лет, им ничего не построить, если они не станут узнавать друг друга настоящих. Прошлое останется в прошлом. Для чего-то нового нужно открывать сегодняшние тайны. Для Эймонда это тяжело. Раньше ему не проходилось говорить с кем-то о себе. И поэтому он безмолвно благодарен Люку за то, что тот, видя чужую нерешимость, первым начинает пускать дядю в свою жизнь. Рассказывает об учёбе, о кораблях, о правилах морского боя, а после вдруг знакомит с совершенно неизвестной игрой. Джекейрис успевает упомянуть о том, что его брат познал эту игру за несколько недель, пока ему потребовалось несколько месяцев. Это заставляет посмотреть на мальчишку под новым углом.       Эймонд чувствует странную гордость. А ещё то, что он полный дурак. Но уже слишком поздно поворачивать обратно. Да он и не хочет.       Люцерис тоже не хочет. Он стремится изменить их отношения до неузнаваемости. И считает, что заинтересованность дяди в игре — его личная победа.       А ещё его личная победа в том, что Эймонд теперь больше разговаривает. Голос же у него мягкий, несмотря на то, каким злым и страшным кажется. Или это только для него он мягкий? Как-то он упустил этот момент.       Его личная победа в том, что ему теперь позволено то, что другим нет. Эймонд с лёгкостью снимает повязку с лица, когда они остаются наедине. Да и кого стесняться? Люк автор этого творения, поэтому только ему на него и смотреть.       Победа в том, что его подпускают так близко, что иногда он ловит на себе завистливый взгляд служанок. Наверное, уже добрая половина замка в курсе того, что он почти каждый день ночует у дяди. Они болтают до позднего часа, обсуждая абсолютно всё, что можно обсудить. Они смеются, и у каждого замирает сердце в этот момент, пусть и не скажут об этом открыто. А потом, словно уже по привычке, делят кровать и сон меж собой. Люк уже успел забыть о мучающих его кошмарах, а Эймонд почти привык к теплу под боком.       Как говорится, к хорошему привыкаешь быстро. Они привыкли быстрее положенного и даже не заметили, как за желанием возродить дружбу появилось ещё что-то.       Более глубокое. Запретное. Желанное.       Раз за разом они улавливают заинтересованные взгляды друг друга, но не смеют говорить об этом вслух. Эймонд из-за остатков праведности, которые, правда, угасают с каждым совместным вечером всё быстрее. Люк потому что не знает, имеет ли он права на такое. Можно ли говорить о чём-то большем с человеком, который несколько месяцев назад желал его смерти? Ответ скорее положительный, нежели отрицательный. Но Люцерис боится. Боится чужой реакции, боится огласки, осуждения со стороны родни и населяющих замок людей. Все и так смотрят на браки в семье Таргариенов со скрипом на зубах, оправдывая их лишь принадлежностью к чему-то божественному, недосягаемому. Но мужеложство... Это станет лишним поводом для слухов, которые Люк не выдержит.       Но ведь думать ему никто не запрещает. Никто не запрещает ему мечтать.       Вот он и тешит себя фантазиями, когда дядя невзначай касается его. На тренировке, помогая встать и лично оттряхивая чужую одежду. На ужине, когда вдруг тянется к его тарелке и соприкасается мизинцем с ладонью. Наедине в комнате, когда вдруг позволяет себе поправить выбившиеся кудри. И это всё кажется настолько будничным, что Люцерис корит своё обливающееся сердце кровью за лишнюю чувствительность. И за желание ещё раз почувствовать прикосновение на коже.       Он думает об этом каждый раз, когда ему нечем заняться. Каждую свободную минуту все его мысли заняты лишь дядей и тем, каково это чувствовать не только прикосновения. Думает об этом во время заседаний Совета, когда разговоры вокруг становятся излишне утомительными. Думает об этом, когда занимается с мейстером, пропуская мимо ушей все его рассказы. Думает об этом на завтраке, обеде и ужине, когда Эймонд слишком близко, но и в тот же момент слишком далеко.       Люк думает об этом даже сейчас, когда ход переходит в чужие руки и у него появляется несколько свободных минут. Раньше всё это время он бы потратил на поиск нового хода и выбор тактики. Сейчас же в голове лишь мысли о том, что ему жутко хочется того, чтобы Эймонд коснулся его. А у того видимо есть дар ясновидения.       — Ты не причёсывался сегодня? — слабо усмехается Эймонд и вдруг проводит своей ладонью по чужим непослушным кудрям, после того, как делает совершенно необдуманный ход всадником. Пропускает тёмные локоны через длинные пальцы, чувствуя, как племянник вздрагивает. Слабая победная усмешка скользит по лицу.       — Отстань, дядя, — прыскает Люцерис, отмахивается от прикосновений и опускает глаза, делая вид, что сейчас нет ничего важнее игры. Очень надеется, что никому не интересны его покрасневшие уши.       Благо никто ничего не успевает даже понять или сказать. Тяжёлые двери открываются быстрее, привлекая внимание всех собравшихся.       — Принц-консорт, — обращается один из стражников к Деймону, кланяясь. — Королева послала за вами. Прилетел ворон с Дрифтмарка с посланием от лорда Корлиса. Она требует вас к себе.       — Конечно, — кивает тот, откладывая книгу и поднимаясь.       — А можно мне с тобой? — вдруг спрашивает Люк. Он пытается не думать о том, что Эймонд в момент становится недовольным и понурым. — Дедушка мне уже полторы недели ничего не писал. Я переживаю.       Люцерис надеется, что никто не воспримет это за побег. Хотя именно это сейчас и происходит.       — Можно, малец, — усмехается Деймон. Он приобнимает Люка за плечи и в сопровождении гвардейца они покидают зал.       Когда двери за ними закрываются, Эймонд с недовольным рыком смахивает фигуры с игровой доски. Некоторые из них падают на каменный пол, укатываясь в сторону. Эйгон, что сидит на противоположном конце стола, издаёт почти издевательский смешок, отрывая взгляд от валирийского свитка.       — Что это...       — Только пикни, — перебивает он брата. — И я засуну эти фигурки тебе в глотку.       — Нет, я молчу, молчу, — парень в добром жесте поднимает руки. Но ехидная улыбка не сходит с его губ. — Только хочу уточнить... Ты ведь знаешь, как это делать с мужчинами? Думаю, что на Шёлковой улице тебя должны были...       Договорить Эйгон не успевает, потому что в него летит одна из игровых фигурок. Уклоняется, не сдерживает смеха, но ничего больше не говорит. Потому что это чревато тем, что в него полетит кинжал, что висит на чужом поясе.       Он не позволяет себе думать об этом. Но не потому что не хочет, а потому что боится сорваться. Люцерис — запретный плод, отчего ещё более желанный. Но ему хочется задержать нежность между ними. Он так долго ничего подобного не испытывал, что сейчас хочет насытиться этим сполна. Каждым мимолётным касанием, взглядом, словом. Поэтому с каждым разом позволяет себе больше и больше, понимая, что Люк тянется в ответ. И, может быть, поэтому он пропускает мимо себя напряжённый взгляд матери, шепчущихся по углам слуг, насмехающегося брата. Ему всё равно, пока видит в тёмных глазах ответное желание.       Эймонд прекрасно понимает, что, в конце концов, им придётся об этом поговорить. Но как же ему хочется оттянуть этот момент.       Только вот Судьба всё ещё ведёт свою игру.       — Матушка хочет поженить Джейса и Бейлу в ближайшее время, — тихо ведает Люк о последних новостях, когда снова с ногами забирается в уже излюбленное кресло. Эймонд любезно накидывает на его колени плед. Вечерами всё сильнее ощущается приближение зимы.       — К чему такая спешка?       — Джекейрис рвётся к дедушке на Ступени. Но пока что помощь стольких драконьих всадников не нужна. Деймон отправится завтра на закате, а потом уже будет видно. Но матери кажется, что скоро все мы отправимся туда. Вести приходят печальные, — с каждым сказанным словом голос становится всё мрачнее. Люцерис заметно волнуется. — Поэтому она хочет скрепить наши дома сейчас, устроив... двойную свадьбу.       — Двойную свадьбу? — переспрашивает Эймонд, хмурясь.       — Я тоже помолвлен, если ты не забыл.       — Как о таком можно забыть, — фыркает тот, вспоминая последний ужин, на котором присутствовал отец. Теперь тот вечер кажется абсолютно ненастоящим.       Люк кривится от этих слов. Последний раз они виделись на коронации матери, после чего Рейна лично решила съездить в Долину к Джейн Аррен, с посланиями и поручениями от Рейниры. Её путешествие затянулось, и первое время они неустанно переписывались, слали друг другу длинные письма. Но сейчас их общение почти угасло. И теперь он и не знает: хочет ли девушка эту свадьбу или тоже считает это лишь долгом и непосильным бременем.       — Ты хотел бы эту свадьбу? — вдруг спрашивает Эймонд.       — Что? — непонимающе переспрашивает Люк.       — Вопрос простой. Ты хочешь жениться на Рейне Таргариен?       — Ну... да. Это мой долг и я понимаю важность союза. Мы должны чтить традиции, ведь...       — Я не спрашиваю про долг, — перебивает Эймонд. Его голос вдруг кажется стальным, непривычно холодным. — Я спрашиваю про твоё желание, Стронг.       Люцерис некоторое время смотрит на дядю в упор, а после опускает взгляд, рассматривая собственные пальцы. Он... знает свои желания. Но говорить о них открыто не может. И скорей всего не станет. Ради семьи и покоя, которого они достигли. Мама всегда говорила, что любое своё действие нужно совершать во благо семьи. И если семье будет хорошо от этого брака, то он готов пожертвовать собственным счастьем.       — Я хочу спать, вот моё желание, — фыркает с наигранной усмешкой Люк. Отчего-то ему кажется, что это их последняя ночь подле друг друга.       И для Люцериса она получается беспокойной. Он не может уснуть до позднего часа, ощущая внутри неприятный тремор. Взгляд почти прикован к лицу дяди, и он боится даже моргать, лишь бы не спугнуть ожившую фантазию. Но усталость сильнее и его затягивает в темноту собственного сна.       В этой темноте жарко. Люк чувствует, как пот бежит по вискам и шее. А ещё он чувствует прикосновения. Сначала еле уловимые, а после всё более отчётливые. Руки из тьмы касаются плеч, шеи, груди, бёдер. Длинные пальцы не надавливают, не сжимают, а лишь плавно ведут по изгибам тела, выбивая из груди тяжёлые вздохи. Отчего-то становится волнительно, дрожь пробивает тело. И он особенно крупно вздрагивает, когда ощущает рядом с шеей тёплое дыхание. Он ничего не может с собой сделать. Лишь склоняет голову в бок, тут же чувствуя губы на коже. Слабый стон срывается в темноту.       — Прекрасно, бастард, — голос тихий, но Люк его узнаёт. И не смеет сопротивляться.       Руки скользят то вверх, то вниз. Поцелуи настойчивые, почему-то вдруг болезненные. Кожу неприятно щиплет. Но он больше не думает об этом, когда одна из ладоней проскальзывает под одежду, оглаживая внутреннюю часть бедра. От этого Люк давится воздухом.       — Мой бастард, — голос звучит около уха. — Мой, только мой...       Пальцы сжимают сильнее, заставляя застонать громче. Но ему становится нечем дышать, когда вторая рука сжимает шею. Безумие смешивается с нетерпением. И от этого Люцерис зажмуривается до ярких пятен перед глазами.       Только вот когда чувствует руку уже на возбуждённой плоти, с хриплым стоном распахивает глаза. Но иллюзия исчезает. Перед глазами не завораживающая темнота, а украшенные рассветными лучами покои. Сон сходит с него, как стекающая вниз вода. Прикосновения кажутся всё более невесомыми и в какой-то момент пелена спадает с глаз. Люк вспоминает о том, где он находится и что с ним было. Нужно уходить и как можно быстрее.       Люцерис аккуратно поворачивает голову в сторону. Эймонд ещё спит. Его дыхание ровное, а лицо слегка нахмуренное. Кажется, он чувствует, что утро вступает в свои права. Скоро начнут звонить в колокола и тогда точно уйти незамеченным не получится. Люк приподнимается на руках, но тут же мягко опускается обратно на влажную от пота подушку, когда понимает, что возбуждение не отступило вместе со сном. Он чувствует, как внизу живота всё скручивает от любого лишнего движения. Но ему нужно подняться и что-то с этим сделать.       Голова словно кружится, когда он садится на край кровати, опуская ноги на пол. Пытается подняться, схватившись за декоративный элемент на переднем изголовье. Но ноги дрожат, и Люк валится обратно, не сдерживая жалобного стона. Неприятная судорога скользит внутри, заставляя закусить губу, чтобы не разбудить дядю. Но тот всё равно просыпается, чувствуя движение возле себя.       — Ещё рано, лорд Стронг, — недовольно бубнит Эймонд, разворачиваясь на спину. Одна из его рук падает туда, где должен лежать племянник. Но там вместо него пустота. И это заставляет его открыть глаза, приподняться. Сгорбленная фигура на краю постели тут же привлекает внимание. — Эй, всё хорошо?       — Д-да, — хрипло отзывается Люк. Чувствует, как алеют щёки. Лицо обдаёт жаром. Становится до ужаса неудобно. Стыдно.       — А мне так не кажется, — голос звучит взволновано. Люцерис краем уха слышит, как к нему подбираются со спины. Когда ладонь ложится на плечо, дрожь пробивает его. — Болит что-то? Я могу позвать лекаря или мейстора...       — Нет! — вскрикивает тот, разворачиваясь. Но когда их глаза встречаются, то тут же отворачивается обратно. — Я в порядке... Просто...       — Просто что? — рука соскальзывает с плеча на бедро совсем случайно. Но это заставляет Люка тихо заскулить. Эймонд понимает всё мгновенно. — Люцерис...       — Нет...       — Люк.       — Дай мне... несколько минут.       Эймонд принимает решение, не задумываясь о его правильности. Ему не хочется сейчас забивать голову праведными словами из Семиконечной Звезды, которую так любит перечитывать его мать. Сейчас ему хочется лишь прикоснуться к Люцерису, позволить ему довериться, не бояться. И в первую очередь не бояться своего тела и желаний. У него не было человека, который мог бы мягко направить. Эйгон тогда практически насильно затолкал его в бордель, не оставив выбора. Он же этот выбор даст, несмотря на своё влечение.       — Люк, — вновь зовёт Эймонд и мягко целует острое плечо, что накрыто тканью ночной рубахи. — Я могу сейчас уйти и дать тебе время, чтобы ты справился сам. Или... я могу помочь. Тебе станет легче.       — Боги, Эймонд, — всхлипывает Люцерис, возводя глаза к сводам каменного потолка. — Я... Я...       — Просто скажи, что ты хочешь, не лукавь. И я сделаю это...       Люцерис вновь оборачивается. Дядя выглядит абсолютно серьезным. Ухмылка не трогает его губы, он не пытается задеть чувства эдакой издёвкой. Он говорит честно и открыто. Это видно по его совершенно нежному взгляду и поджатым от волнения губам. Может быть, именно поэтому сейчас ему хочется поддаться. Или потому что Люк желает этого столько дней, что сил себя сдерживать у него попросту нет.       — Пожалуйста, — шепчет тихо-тихо. — Пожалуйста, помоги мне...       Эймонд слышит чужой шёпот совершенно отчётливо и больше ему повторять не нужно.       Почти в одно движение Люцерис оказывается опрокинут на постель. На мгновение он теряется в пространстве, часто хлопая своими большими глазами. А когда снова начинает чётко ощущать мир вокруг себя, то первым делом видит склонившегося Эймонда. Тот внимательно разглядывает мальчишку, не упуская ни сантиметра светлой кожи. От такого пристального, изучающего взгляда щёки Люка рдеют ещё сильнее. Он сводит согнутые коленки вместе, отводит взгляд в сторону. В комнате становится душно, хотя одно из о́кон открыто ещё с ночи.       Эймонд же подобно грациозной дикой кошке передвигается ближе к ногам. Он мягко приподнимает рубаху до колен, а после снова находит взглядом глаза племянника. Тот мелко и часто кивает, позволяя продолжить. Чувствует, как от нетерпения ноет в пояснице и дрожь усиливается так, что и зубы начинают стучать. А дядя как назло медлит. Руками осторожно задирает ткань до бёдер, разводит коленки в стороны, устраиваясь между ними, и только потом поднимает одежду до груди, оставляя юное тело почти обнажённым. От этой мысли Люк не сдерживает первого хриплого стона, но тут же закрывает рот двумя руками. Стража до сих пор где-то возле дверей.       — Люк, — тихо зовёт Эймонд, склоняясь так, чтобы оказаться напротив чужого лица. Возбуждённая и мокрая плоть упирается в живот и его собственная одежда слегка намокает. Но он не обращает на это внимание, а лишь по очереди целует костяшки ладоней и укладывает их обратно на постель. — Не нужно сдерживаться.       — Они... они там услышат.       — Если даже и услышат, то не посмеют болтать, — шепчет почти в самые губы, но не целует. — Я лично отрежу им языки.       Люцерис ничего не отвечает. Потому что практически задыхается, когда чувствует ладонь на горячей коже. Ощущения в разы острее, чем в недавнем сне. Ему хочется свести колени, но между ними удачно расположившийся Эймонд. Он выпрямляется, аккуратно отводит одну ногу в сторону, держа под коленкой, а потом вновь двигает пальцами, очерчивая головку. От таких простых движений Люк выгибается до боли в позвоночнике, а руки сжимают простынь до треска.       Им двоим это кажется невероятным. Люк не удерживает зрительного контакта, зажмуривается сильно-сильно. Но вновь распахивает глаза с новым ловким движением, понимая, что сейчас всё взаправду. Всё реально. От этих сбивчивых мыслей он не сдерживает стона, цепляясь вдруг за руку Эймонда, боясь, что тот пропадёт, как видение. Но этого не происходит. Он не посмеет оставить Люцериса в таком состоянии. И как в доказательство склоняется над дрожащим телом, словно закрывая его собой. Оставляет поцелуи на шее, не смея её терзать, понимая, настолько это опрометчиво. Губы ловко опускаются ниже, к груди. И сердце в грудной клетке так сильно грохочет, что это можно почувствовать, не прилагая усилий.       — Люцерис, — Эймонд пробует имя на вкус. Он приподнимается, упирается одной рукой около тёмной макушки, вглядываясь в мягкие черты лица. Люк с трудом фокусирует взгляд, хмурится, трогательно сводя брови. — Ты так прекрасен, Люцерис.       Когда-то Эймонду сказали о том, что ублажать человека пальцами и при этом смотреть на него — первая из шестнадцати поз удовольствия. И теперь ему думается о том, что нет лучшей позы. Всё меркнет перед видом стонущего, открытого и возбуждённого Люка. Это заставляет его самого чувствовать разливающийся внутри жар. Но он концентрируется исключительно на желаниях племянника, оставляя свои вне этих стен.       Однако мысль о том, что он первый, кто видит его таким, касается, принося удовольствие, заставляет хрипло застонать. Ещё никогда фантазия не была настолько сладкой.       — Эймонд, — выдыхает Люк, вдруг толкаясь ладони навстречу. Он хнычет, кусая и без того истерзанные губы, чувствуя, как внизу живота всё скручивается. От подступающего оргазма поджимаются пальцы на ногах, а дыхание окончательно сбивается. — Эйм... Эймонд!       Их голоса сливаются в один громкий хриплый стон. Люк кончает с именем дяди на губах, плотно прижимаясь к нему. А Эймонд не сдерживает собственного голоса от одной только мысли, что ничего прекраснее он до этого момента не видел и не слышал. И теперь ему хочется ещё.       Но не сейчас. Не в момент, когда Люцерис открыт и слишком разнежен. Эймонд оставляет несколько лёгких поцелуев на чужом мокром виске, отстраняясь и поднимаясь на ноги. Собственные колени гудят от перенапряжения, но он справляется с этим. Как и с нахлынувшим возбуждением. Несколько долгих минут стоит у открытого окна, приводя голову в порядок. А потом берётся за себя: переодевается в чистое, расчёсывает запутавшиеся волосы, выпивает наспех несколько стаканов воды. Всё это время краем глаза наблюдает за Люком. Тот не поднимается, не пытается даже заговорить, а лишь кутается в плед, закрываясь от всего мира. Только темные кудри выглядывают.       Эймонд делает шаг навстречу к кровати, пытаясь найти нужные слова. Им нужно поговорить, всё обсудить и понять, что действительно происходит. Но его останавливает тихий стук в дверь. Это заставляет недовольно и тихо заругаться. Ему хочется убить того, кто находится за этой дверью. Пусть даже королева, плевать.       Только вот его пыл сменяется на милость, когда перед ним оказывается Хелейна. Единственный человек, на которого он не смеет злиться. Или уже не единственный.       — Я не помешала? — тихо спрашивает сестра. Её взгляд скользит за чужое плечо, к кровати, на которой лежит затихший Люк.       — Помешала, — резко и честно отвечает Эймонд, сдвигаясь в сторону так, чтобы закрыть собой Люцериса от посторонних глаз.       — Мать зовёт тебя к себе, — продолжает девушка, не обращая внимания на грубый тон брата.       — Скажи, что я подойду минут через...       — Это касается Эйгона.       Слышно, как дрожит её голос. А значит, опять произошло то, что требует его вмешательства. Они уже давно не главные претенденты на Железный трон, а Эйгон до сих пор приносит столько хлопот.       Эймонду хочется попросить сестру подождать, но Хелейна буквально тащит его за собой, позволяя брату лишь прикрыть дверь. Из-за этого нервозность селится в его груди. Он рыкает на взволнованную мать, дёргается при каждом обращении и невольно ругается, когда понимает, что Эйгон опять где-то упился и не смог вернуться домой вовремя. Его можно понять: он не воин и предстоящие битвы для него страшнее самого Неведомого. Но это переходит уже все границы. И раньше он бы лично отправился на поиски старшего брата, ведь такое уже случалось. Но сейчас поручает это дело Королевской гвардии, прося их сохранять секретность и сдержанность. Сейчас ему нужно обратно в свои покои. Люк сейчас важнее, чем что-либо в этом мире.       Но по возвращении Эймонд понимает, что Люцериса здесь нет. Нет его вещей, расправленная кровать пуста. От этого становиться скверно. Ему нужно было остаться и отправить свою семью с их проблемами в Пекло. А теперь ему кажется, что он упустил что-то важное.       А Люку кажется, что он совершенно запутался.       Он теряется между собственными желаниями и долгом перед семьёй. Понимает, что его тело и сердце тянется к Эймонду. Ещё никогда ранее не испытывал... такого. Чужие руки оказались бережными и ощущались так правильно, что фантомные воспоминания преследуют его ещё с неделю. И всё это время он не может спокойно смотреть в глаза Эймонду, который, наоборот, пытается лишний раз поймать чужой тёмный взгляд. Люцерис не поднимает головы во время заседаний Совета, за приёмом пищи, почти не выходит из своих покоев, боясь столкнуться с дядей в коридоре замка. И, конечно же, теперь он остаётся один ночью, снова утопая в каких-то странных снах, часто просыпаясь и проваливаясь обратно в темноту.       Такая жизнь изматывает, но Люк не знает в какую сторону сделать шаг. Ему нужно признаться матери и семье, ему нужно расторгнуть помолвку, потому что так будет справедливее. Но с другой стороны... Долг обязывает его не слушать сердце и тем самым всю жизнь прожить с раной, которая перестанет болеть только с его смертью. Может быть, из-за этого он всё чаще думает о том, чтобы отправиться вслед за Деймоном, раз его присутствие на Ступенях ситуацию не стабилизировало. Одного дракона оказалось недостаточно.       — В этом нет нужды, — отвечает ему Рейнира, когда Люцерис в один из вечеров приходит к ней.       В свете закатного солнца она выглядит бледнее обычного. И тонкое платье уже почти не скрывает небольшой живот. О седьмой беременности стало известно за несколько дней до отлёта Деймона. И теперь все в Красном замке переживают за свою королеву. А Люк переживает за мать. Смерть ещё одного ребёнка она не перенесёт.       А он пришёл просить о таком! Глупый мальчишка.       — Сегодня прилетел ворон с посланием от Деймона. Он попросил прислать ему двух конкретных всадников.       — Да, Джейс говорил, — мнётся Люк, присаживаясь за небольшой стол, за которым Рейнира сейчас занимается внутренними делами королевства.       Джекейрис отправится на войну в ближайшие дни. Там его хочет видеть как Деймон, так и войска. Присутствие наследника трона воодушевит их. А молодой и юркий дракон позволит усилить позиции. Но отсутствие ещё одного близкого человека однозначно подпортит здоровье королевы. Война только началась, но она с трудом переносит новости со Ступеней, независимо плохие они или хорошие.       — Он будет в безопасности, — Люк протягивает матери руку и та с охотой цепляется за неё. В последнее время ей не хватает тепла, несмотря на то, что в ней кровь драконов. — Деймон защитит его.       — А кто защитит Деймона? — судорожно спрашивает Рейнира, прикрывая глаза и кривя губы в болезненной ухмылке. — Когда-нибудь Богам надоест спасать его шкуру...       — Он опытный воин. Он принесёт мир на Ступени.       — Или хаос.       В этом она права. Для Деймона переступить черту и разрушить шаткое состояние покоя — ничего не стоит. Но он там не один. С ним бок о бок опытные воины, командующие, моряки. Его нрав сможет сдержать Корлис и даже Джейс, если потребуется. А ещё... Ещё...       — Кто ещё отправится на Ступени? — вдруг интересуется Люцерис. Брат ничего не говорил о втором всаднике и поэтому он подумал, что может просить о своём участие в боевых действиях.       — Он не сказал? — Рейнира вдруг отвлекается от чтения прошений и актов, поднимая взгляд на сына.       — Нет, — Люк дёргает плечами и откидывается на спинку стула. — Деймону же нужен опытный наездник? Неужели Эйгон? А я-то думаю, почему он в последнюю неделю ходит трезвый. Или Рейнис? Хотя, наверное, дедушка не...       — Это Эймонд, — перебивает его мама.       Люк в момент чувствует, как останавливается собственное сердце.       — Он наездник Вхагар, — продолжает женщина, видя, как сын меняется в лице. — А она самый большой дракон из тех, кто может сражаться. Он будет полезен.       Будет полезен. Конечно, он будет полезен. Опытный воин, рыцарь, сражающий до последнего. Он яростен, как и дракон, которого он оседлал вопреки всем. Он будет полезен. Голову Люцериса убеждать в этом не нужно. Но вот сердце внутри ноет от пронзающей боли и не может поверить в то, что скоро они расстанутся на долгий срок. А может...       А может и навсегда.       — Люк, — зовёт его Рейнира, склоняя голову в бок. И она заметно хмурится, видя в глазах сына застывшие слёзы. — Я ведь вижу, что ты сам не свой. Что между вами происходит?       А Люк рад бы ответить, но он сам не знает. Он даже не до конца понимает кто они друг другу. Никто? Просто родственники? Друзья? Или же всё-таки возлюбленные? Боги явно играют с ними в злую игру, раз заставляют так страдать. Всё было бы намного проще, не будь они частью королевской семьи с обязанностью и долгом. Куда проще жить, когда ты часть большого мира и лишь путник на дороге. Может быть, тогда у них мог быть шанс на тихую жизнь, где они оба не знали бы боли и потерь.       Но всё, что у них сейчас есть — это лишь вера в то, что Судьба будет милостива к ним.       — Иди к нему.       Люцерис аж вздрагивает от голоса матери. Он порывается что-то сказать, ответить, но не находит слов. Они словно застревают у него где-то в глотке.       — Договорим после, — добавляет Рейнира и снова опускает голову к бумагам, показывая, что разговор окончен.       Хотя и так всё становится понятно, когда он срывается со своего места, почти вылетая из покоев.       Люка заносит на поворотах. Он даже успевает врезаться в кого-то из стражей замка. Щёку неприятно жжёт после столкновения. Но он не останавливается, практически не замечая лестничных пролётов и коридоров. Сердце бешено стучит внутри, норовя разбить грудную клетку в щепки. Он не останавливается даже когда видит заветную дверь. К счастью она оказывается не заперта и второго удара не случается.       Комната кажется непривычно светлой. Садящееся солнце льётся сквозь распахнутые окна в покои, озаряя своим светом стены и мебель. Эймонд от неожиданности слабо вздрагивает, замирая на месте и тут же поворачиваясь в сторону тяжело дышащего племянника. Они так и замирают на несколько мгновений, безмолвно смотря друг на друга. До того момента, пока Люк не вспоминает о том, зачем сюда так бежал.       — Не делай этого! — молит он, закрывая за собой дверь.       — Не делать — что? — честно не понимает Эймонд, бегая взглядом по чужому перепуганному лицу.       Люцерис за несколько шагов преодолевает расстояние между ними, вынимает книгу из рук, откидывая её на пол, и тут же обнимает дядю, утыкаясь носом чуть ниже ворота. Его слегка потряхивает, но тепло тела под руками и знакомый запах успокаивают. Но он вновь сдаётся охватившим его эмоциям, когда чувствует, как знакомые руки мягко ложатся на спину.       — Хочешь, забери мой глаз. Оба глаза! — лепечет Люк, зажмуриваясь и сжимая ткань чёрного кожаного дублета. — Хочешь, я откажусь от свадьбы и Дрифтмарка! Я сделаю всё, что ты скажешь. Только... только не улетай, прошу тебя.       Эймонд выдыхает, слабо улыбаясь. Чужая реакция на эту новость приятно тешит нутро. Но не долго. Он аккуратно отстраняется, перемещая руки на голову, приподнимая её. И слёзы, что катятся по светлому лицу, заставляют нахмуриться.       Честно признаться, он сам не рад этим вестям. Не то, чтобы он трус. Его хорошо подготовили и обучили. Меч — продолжение его руки, стрелы и лук — продолжение мыслей. Он хорошо держится как на драконе, так и на лошади. Даже несколько раз бывал в открытом море на боевых фрегатах. Но ведь это война. В отличие от темпераментного Джекейриса он осознаёт риски и возможности. Будь он даже легендарным Азор Ахаем, смерть всё равно была бы его спутницей. Нельзя быть точно уверенным в том, что она его не коснётся.       Он не страшится войны, но умирать страшно. Как и любому живому человеку.       Да и оставлять Люка тоже волнительно. Сейчас, в этот момент, держа его в своих руках, он понимает, насколько сильно влюблён. Настолько сильно ему нужен Люцерис и как ему хочется, чтобы тот чувствовал то же самое в ответ.       — Тише, — шепчет Эймонд, утирая большими пальцами скатывающиеся слезинки. Тёмные глаза от грусти становятся совсем чёрными.       — Пожалуйста, — не унимается Люк, вдруг сжимая своими ладонями те, что лежат на его лице.       — Это решаю не я. Ты же знаешь.       — Это несправедливо! — выкрикивает Люцерис, делая шаг назад и всплёскивая руками. Обида вытесняет все остальные эмоции. — Так... так нельзя! Ты не обязан!       — Обязан, — смиренно отвечает Эймонд и присаживается на край кровати. — Я рыцарь и драконий всадник. Быть там — моё дело.       — А я? — вдруг спрашивает юноша, останавливаясь перед дядей. Смотрит прямо в глаза. Боится упустить даже малейшую эмоцию. — Как же я? Как я... без тебя? Я без тебя не смогу.       Эймонд смотрит на него, не отрываясь. И понимает в момент, что это признание. Искреннее и чистое. От этого вновь пробивает дрожь. Он протягивает руку, а Люк цепляется за неё, присаживаясь рядом. Пальцы переплетаются в крепкий замок. Голова тяжелеет и падает на подставленное плечо. Слёзы беззвучно продолжают течь по лицу, капая на одежду. У него нет сил. Чувствует себя до ужаса плохо. Спасает только ощущение теплоты и безграничное желание быть рядом.       — Я же вернусь, Люк, — Эймонд слабо касается губами макушки. Ему хочется через каждое касание передать своё спокойствие израненной душе. — Я снова буду рядом.       — Давай я отправлюсь с тобой...       — Королева этого не оценит, — усмехается, представляя, как она вцепится ему в волосы, если с Люком что-то случится. — Ты должен остаться подле матери, пока я попытаюсь спасти твоего братца.       Люцерис невольно хмыкает. Да, Джейс такой. Сразу же попытается прыгнуть в гущу событий. Ему точно нужен тот, кто сможет охладить его пыл. Деймон для этой роли не годится. Он такой же эмоциональный и взрывной. Видимо у них прослеживается одинаковая черта из-за драконьей крови. А вот Эймонд точно сможет ухватить Джекейриса за шкирку и остановить, когда это будет необходимо.       В тишине им спокойно. Люк понимает, что становится легче дышать и истерика больше не слепит глаза. Ведь сейчас Эймонд здесь, с ним. Он чувствует его ладонь в своей. Слышит ровное дыхание над ухом. Ему хочется сидеть так целую вечность, пока не кончится их век. Ему всё равно на войну, на свой долг перед семьёй. Именно в эту минуту нет ничего важнее, чем просто держать чужую руку и знать, что его не оттолкнут.       — Прости, что сбежал тогда, — шепчет вдруг Люцерис, вновь вспоминая пережитые моменты. От этого мурашки ползут вдоль позвоночника.       — Прости, что оставил тебя, — Эймонд тянет ладонь к губам, целуя кончики пальцев. — Мы должны были поговорить тогда.       — Должны были, — Люк приподнимает голову, смотря в целый глаз. — Я должен был ещё тогда сказать о том, что люблю тебя. Но я говорю это сейчас.       Эймонд на мгновение забывает о том, как дышать.       Он желал услышать эти слова всем своим сердцем. Не признавался себе, но так сильно жаждал, что сейчас не до конца верит в них. Ему думается, что всё окажется видением, очередным сном. Но Люк не пропадает, всё ещё смотрит с безграничной нежностью и держит руку. Мир для него рушится и собирается вновь.       Теперь жизнь имеет смысл. Теперь он обязан вернуться.       — Я...       Договорить Эймонд не успевает. Потому что двери его покоев вновь распахиваются. Они оба оборачиваются и резко поднимаются, когда видят перед собой Алисенту. Та выглядит уставшей, даже замученной. Красивые медовые глаза красны от недавно пролитых слёз. Ей тоже тяжело далась эта новость.       — Я, пожалуй, пойду, — Люцерис отступает. Но чувствует то, с какой неохотой Эймонд отпускает его руку. — Леди десница.       Женщина в ответном жесте склоняет голову и пропускает молодого принца в коридор, тихо закрывая за ним дверь. Но она молчит и Эймонд принимается за свои дела: поднимает книгу, убирает со стола, а после садится за него. Только когда собственное терпение подходит к концу, он слегка поворачивается к матери, что до сих пор стоит на месте.       — Ты что-то хотела?       — Не делай этого, — хрипит Алисента, подходя ближе. Она присаживается на корточки возле сына, поднимая голову, чтобы видеть его. — Эта семейка пытается убить тебя...       — Неужели? Убийство наследного принца тоже входит в этот план?       — Надо было мне сразу понять, что этот безбожник захочет забрать тебя с собой, — продолжает женщина, словно не слыша чужих слов. — Деймон, чтоб его Боги покарали...       — Если ты пришла жаловаться на него, то не нужно. Это утомляет, мама.       Алисента недовольно поджимает губы, но молчит в ответ. Чужие слова оставляют неприятный отпечаток. Но прекрасно понимает, чем они заслужены.       И она действительно пришла сюда не за этим. Причина её тяжёлых мыслей несколько минут назад покинула эти покои.       Не то, чтобы Алисента доверяла слухам, что ходят между слугами замка. В их словах часто встречается открытая и наглая ложь, которую они добавляют, чтобы приукрасить свой рассказ. Для них это часть жизни. Ведь что им ещё остаётся? Только врать и пересказывать услышанное, чтобы хотя бы немного почувствовать себя частью чего-то стоящего. Однако словам родной дочери стоит верить. Особенно когда сама чувствуешь подвох.       Целую неделю она наблюдала за собственным сыном. И поняла, что Хелейна снова не ошиблась. Во взгляде Эймонда действительно читалась нежность, когда дело касалось Люцериса Велариона. Хватало всего лишь упомянуть его имя, чтобы увидеть, как загорается огонь в уцелевшем глазе.       Ей не хотелось верить до последнего. Но сегодня слух оказался правдой. И она больно била по лицу.       — Что между тобой и Люком? — прямо спрашивает Алисента. Её сын слабо усмехается, закатывая глаза.       — Ты поздно спохватилась, мама. Воспитывать уже поздно. И исправлять тоже.       — Эймонд, это грех! — восклицает она, сжимая чужое колено. — Я смирилась с тем, что испортила жизнь двум своим старшим детям. Этот грех мне не замолить. Но ты... я ещё могу...       — Не можешь, — перебивает Эймонд. — Всё случилось. Он мой. А я его.       — Не смей так говорить! — Алисента резко поднимается на ноги. Ей мерзко слышать слова из клятвы по отношению к Люцерису. Она трёт переносицу пальцами, отходя ближе к окну. Однако вечерний воздух не спасает от тяжёлых мыслей. — Нет, вы не могли. Нет...       — Но когда-нибудь...       — Он мужчина! И он помолвлен! — голос срывается на крик. — И тебе пора жениться. После окончания войны мы найдём тебе супругу.       — Нет. Я не возьму жены, у меня не будет детей.       — Эймонд...       — Либо он, либо никто другой, — твёрдо заканчивает тот, отворачивая голову.       Алисента понимает, что разговор окончен. Да, она не оставит это просто так и конечно же попытается ещё раз вернуться к разговору. Она будет биться за грешную душу своего ребёнка до последнего. Но сейчас ей ничего не остаётся, как молча уйти.       Но Эймонд понимает, что и в следующий раз он выберет Люка. Теперь их жизни связаны. Теперь он действительно его.