ты

и ты не будешь нырять в это море моей пустоты,

а я скурю просто все, что когда-то оставила ты.

вечер скрылся за горизонтом ещё давно, и теперь на город спускается мрак, дополняющий пелену снега в городах и обширных полях. тусклые фонари освящают отрывки дорог и тёмных, во всех смыслах, переулков. многоэтажки города пестрят ярким светом, будто они сами как большие фонари, освещающие землю. ночное небо затянуло пушистыми тучами. между тонких, немного покрасневших пальцев гулял прохладный февральский ветер, окутывая своими вихрями. когда-то викторов бы сказал, что это очаровывает, сейчас — раздражает. над макушкой небо, звёздами усыпанное, похожее на зефир в горячем шоколаде. во дворе было тихо, почти что безупречно, только вот медленные затяжки выдавали то, что он все еще жив. все еще в этом теле. где-то вдали гудели машины, торопящиеся успеть домой. туда, где их ждут. в окнах многоэтажек то и дело зажигались огоньки, подсвечивая счастливых людей внутри. а его ничего и не греет. точнее, он просто не хочет этого, отвергая самостоятельно. луна вовсе скрылась и не подавала ни единого намека на своё существование в эту субботу. все как обычно. глеб снова на балконе докуривает сигарету из второй пачки за один день, саша снова на кухне допивает давно остывший кофе, потому что опять засмотрелся. не любуется, как раньше, а просто следит. кажется, что не хватает даже обычных взглядов, что уж говорить о касаниях. просто где-то глубоко в них засела липкая печаль, которая не отпускает и не дает быть ближе. в отношениях все труднее, но без них будет ещё хуже — так рассуждают оба. привычка быть вместе. привычка съязвить побольнее, доводя друг друга и касаясь самых скрытых струн души. только разные последствия. глеб уходит или запирается у себя, ожидая следующей возможности выплеснуть все эмоции. саша осознает всю грязь, пытаясь от нее отмыться. одиночество просто быстро съедает всё, что можно: тело, мысли, энергию, желание, страсть, жизнь, заставляет рассыпаться на мелкие осколки. а такого не нужно. только вот саша в панике внутри метался, пытаясь поймать разрушающееся духовное равновесие, но в один момент будто лопнула хрустальная крышка. и осколки посыпались с неба, заставляя его жмуриться от режущих стёкол. больно. но не больнее, чем холод с чужой стороны, что давно заморозил сердце и убил всех бабочек внутри. сам же их и возрождал.. осколки ранили даже самые укромные уголки тела и души, оставляя глубокие порезы на израненном теле. хочется закричать о том, что ему необходимо внимание глеба, необходимо, чтобы он закрыл эти раны своей любовью. но любовь давно оказалась где-то в аду с противным дымом от сигарет. хотя, признаться честно, если бы он потянулся обнять или поцеловать — саша бы не отказался. крах вселился в его мысли и остался пылью, которую невозможно было убрать. от чего всё так? ему бы знать. недавно все совсем по-другому было. хотелось двигаться дальше, быть кем-то очень важным. быть самой яркой звёздочкой на небе, но что ему досталось теперь? ничего. ни это ли ответом, свища поёт ветер, щекоча застаревшую на ветках облезлых лип листву? ни это ли ему трепещут птицы, завсегда собираясь под крышами, на лавочках и проводах? ни это ли ему намекает буквально все вокруг? наверное, все же это. теряясь в мыслях, он ищет ответ в пустой комнате, в которой дверь приведет к такой же, а та опять к идентичной прошлой. замкнутый круг. только сейчас его глеб прерывает, шумно выходя с балкона на кухню, смотря на сашу. и только этот момент все безразличие показывает, будто сказать что-то хочет, но рукой лишь отмахивается, уходя в комнату. знает, что ясюкевич придёт сам. поэтому снова оставил его в тишине до тех пор, пока не донесутся приглушенные звуки новой придуманной мелодии. раньше они дорожили теми отношениями, которые имели между собой и старались не рушить их дальше. какие эмоции были от совместной записи? какая была нежность, когда все стало получаться? теперь же ясюкевича встречали воспоминания, что покрыты слоем пыли, а они уже давно лежат где-то на своем дне. под ногами ощущение, что он сам медленно тонет, и кругом кричат птицы, да так, что в голове неприятно стучит. здесь нет никого и никогда не было ни выхода, ни входа. выход найдется только тогда, когда все станет лучше. а значит ему суждено провести еще очень-очень много времени. ему ведь не хватает самого глеба полностью. не хватает былого внимания и заботы. это не тот человек, в кого саша обреченно влюбился, отдавая себя полностью. это не то, к чему они должны были прийти и из-за этого ясюкевич чувствует себя преданным в двух смыслах. однажды он может попытаться ринуться далее в розысках выхода, но всё, что удастся найти — бесконечность коридоров, что были словно непроходимый лабиринт. темные коридоры. даже страшные. сколько бы он не шел, куда бы не свернул и сколько бы не кричал — это напрасно. всё, что есть у него теперь — сумасшествие того, сколько он после себя оставил и вечность в окружении безграничного несносного гула в пустующих комнатах. так больно было пропускать момент, когда их отношения стали..привычкой для одной стороны. саша каждый раз уверен, что как только глеб выпустит альбом или песню, то они обязательно расстанутся, ведь муза для вдохновения больше не нужна — нужна боль. неприятно понимать, что ты лишь второстепенный герой в чужой жизни, о котором все уже забыли. может и не был он так важен изначально? любить всегда больно, ведь так? почему он посчитал, что с викторовым история "13 причин почему" не повторится? думал, что будет лучше, но ясюкевич сам сейчас утопает в горе, безысходности, злости и ненависти. ненавидит себя и свою привязанность. ненавидит свои решения и выбор. но так блядски любит глеба. поэтому поднимается со своего места и идет в комнату, слыша музыку все громче и разбирая слова все чаще. красиво. в его стиле. — глеб, мы должны поговорить. саша ручку без стука дёргает, погружаясь во тьму, как только зашёл. только мониторы лицо чужое подсвечивают, давая понять, что работа тут идет. — о чем на этот раз? — снова о нас. глаза ясюкевича, кажется, теперь постоянно будут грустными. и в эту грусть можно хоть нырнуть — дна не будет. смерть настигнет быстрее. чувствует ли он что-то? кричит, если внутри пустота? глеб оборачивается в его сторону на кресле, осматривает пару секунд и молча соглашается, показывая это шумным выходом и жестом руки о том, чтобы они вышли на балкон. свежий холодный воздух хотя бы поможет здраво мыслить. — саш, эти разговоры ни к чему не приводят. это первый раз, когда мы тут? первый раз, когда ты хочешь что-то поменять? викторов начинает первым, как только они проходят с кухни вместе, ибо знает, что сам ясюкевич долго будет с мыслями собираться. просто он слишком глубокий. и глеб не готов читать эту книгу так внимательно, поэтому часто пропускает строчки, а то и страницы. достраивает по содержанию. — далеко не первый. просто я все еще надеюсь, что смогу что-то сделать ради..нас. их давно не существует. каждый по отдельности. время не может лечить все его раны. пора давно смириться с тем, что одиночество — единственный его спутник, который не может причинить боль. это единственный проводник, которому можно довериться. в конце концов останутся лишь он и одиночество, потому что глеб не заслуживает быть один. он должен сиять. должен помогать остальным людям своей музыкой. но, сука, как же хочется этой помощи лично. — я пытался принять, что связь между нами — тупо привычка. я пытался принять то, что тебе со мной просто удобно, но причину понять не смог. — ты и не поймешь. ответ запредельно прост и вся лёгкость в том, что его не существует. просто мысли собственные еще не толкнули его в пропасть ради разгадки. — хочешь идти – иди в счастливую жизнь. ничего не поменяется, а я тебя держать не буду. глеб в какие-то моменты сам не понимал, что чувствовал, и нужно ли ему это в целом. сначала — забавно, трепетно, невероятно. потом — плевать. просто ощущение чьей-то души рядом в квартире. что же скрывалось под коркой камня в груди, где обычно сидит холодное, как снег за окном, сердце с кучей мервых бабочек в окружении лепестков мертвых цветов? саша, узнав эту тайну, был обречён на такой же пустой внутренний мир. только он не смирился, пытаясь выбраться из клетки колючих шипов нежных роз. и зря. никогда не сокращать расстояние, оставаться холодным. опередить удар в сердце ножом у ясюкевича не получилось, но принять смерть от чужих рук — кажется не таким уж и нелепым концом. — значит, это.. — бесполезно. глеб перебивает нагло и смотрит глаза в глаза, пытаясь понять, о чем думает саша после каждого такого разговора. когда смириться? когда перестанет? викторов просто был не до конца откровенен. не до конца с ним. не до конца погружён. и говорил о них всегда вскользь, ведь каждый уже был по разным берегам. только вот ясюкевич метался отчаянно, ища материалы для моста. ему бы..забыть эти отношения и стать действительно счастливым. потому что видеть то, как он гибнет от холода — невыносимо. но не более. тонущего спасти сможет только он сам, а не кто-то другой. — но есть хотя бы шанс? — никакого. если это все, то разговор окончен. взгляд тут же опускается и викторов хочет покинуть балкон, чтобы не сидеть в нудной тишине. она ничего не скажет, как раньше. любовь — больно. не так больно, когда случайно режешься осколком прошлого. не так больно, как разочарование, которое переходит в потушенные окурки о бледную кожу. хуже. страшнее. глеба нельзя словить, не поймать его на вскользь оброненном слове — клятвы в любви ведь не было, да и вечер промолчал. равнодушие ничего не сможет побороть. жизнь превращается в бесконечный самоанализ, а в конце ты запутаешься и все. кажется, что выпить яд — единственный выход для ясюкевича. сейчас глеб так далеко, но так близко, что его можно оставить одним только касанием протянутой руки. — я просто люблю тебя. и глупее надежда с каждым новым метром при погружении. и хуже только потеря тепла чужого тела вместе с хлопком двери. что делать без него в этом мире, куда убежать от тоски? ответ спит посреди окурков в комнате. он не знает, как быть. но знает, что любить сможет за двоих.