Измена

Ей было спокойно. Необыкновенно спокойно  и от этого хорошо. Впервые за долгое время Лола не чувствовала себя лишней. Казалось, будто всё наконец-то встало на свои места. Как будто воздух вокруг принял её, пространство не выталкивало, а напротив впитывало, обнимало. Она будто бы принадлежала здесь, в этом моменте. Но вместе с тем, где-то глубоко внутри, под этим покоем шевелилось тревожное предчувствие. Разве могла она подумать, что всё произойдёт так стремительно? Что именно сейчас, когда стало немного легче дышать, ей придётся принять самое трудное решение уйти. И не просто уйти, а оставить за спиной то, что казалось правильным, спокойным, стабильным. Это решение далось ей даже тяжелее, чем когда-то расставание с Лёшей. Тогда было больнее, да. Но там, в том разрыве, было и другое — отчаяние, хаос, бессилие. Он тянул её на дно, и она знала, что должна выбрать себя, чтобы выжить. И она шла — царапая ногтями стены, карабкаясь, сбивая ноги в кровь, шаг за шагом. Словно с неё сдирали кожу. И с каждым новым днём после их разрыва, после того как она сказала “конец”, — в ней зрело сожаление. Не о том, что выбрала себя, а о том, что потеряла семью. Теперь же… теперь всё было иначе. Она жила другой жизнью. Здоровой. Умеренной. Теплой. Мирон был хорошим. Настоящим. Заботливым. И даже слишком правильным. Иногда ей было трудно даже что-то сказать ему. Например как сегодня.  Лола видит, вот он приходит со службы — усталый, но улыбчивый. В руках — её любимые цветы и мороженое. Кажется, что ещё нужно женщине для счастья? Она принимает букет с привычной нежностью, ставит его в вазу рядом с другим, который завял не до конца. Целует его, делая вид, что она не предаёт его каждый вечер в своей голове. Она берёт ложечку, открывает мороженое, кормит его первой, а затем сама делает глоток — сладкий, обволакивающий, холодный. Он стекает по горлу, по гландам, разливаясь по телу приятной дрожью. Но вот только в этом идеальном кадре её внутреннее “я” всё чаще задаёт вопрос: а где же ты? Где настоящая Лола, не “удобная”, не “хорошая”, не та, что улыбается в нужное время? — Ты так и не рассказала насчёт машины, — сказал Мирон, входя в комнату и расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки. Галстук упирался, сопротивлялся, как и сам он — напряжённый, уставший, но всё ещё сдержанный. Лола молча наблюдала, как он возится с узлом, пока не положила ложечку от мороженого на блюдце и встала. — Давай я, — мягко сказала она, уже рядом. Её пальцы легко коснулись галстука, и она аккуратно потянула за узел, развязывая его. — Лол… — пробормотал он, ловя её взгляд. — Ммм? — Так что там с машиной? — Он нахмурился, видя, как она на секунду отключилась. Лола почувствовала, как в груди кольнуло. Вроде бы просто вопрос и всё же… в нём что-то изменилось.  Последние недели Мирон всё чаще ловил её в этом состоянии. Она как будто не присутствовала до конца, витала где-то далеко, за горизонтом его дома и даже их отношений. — Звонили из сервиса. Сказали, что готова будет через неделю. Механик заболел. Всё банально, — сказала без эмоций Лола, отвернувшись и вернувшись к дивану, снова взяв мороженое. Враньё проскользнуло легко. Так, будто она говорила это уже не в первый раз. И ей самой было горько от этого вкуса, несмотря на сладость десерта. Он кивнул, но слишком медленно. В его взгляде не было агрессии — только внимательность. Эта пугающая, слишком спокойная внимательность, за которой, как она знала, прячется многое. — Угу… А у тебя документы остались? Просто я хотел глянуть по их базе, может, они по гарантии что-то делают. Знаешь, как бывает, на ровном месте деньги дерут. У тебя машина все же не из низкого класса. Дай мне номер я позвоню туда. Лола сжала ложку в руке. Мороз по коже. Не от холода мороженого — от его слов. — Нет, — ответила тихо. — Там, кажется, всё у них. Бумаги все.  Мирон чуть заметно склонил голову, как будто отметил про себя этот ответ. Лола отвела взгляд, стиснув зубы. В горле пересохло. — Почему я узнаю об аварии от твоей подруги на следующий день, а не от тебя лично? — спросил парень, убирая рубашку в шкаф и поворачиваясь к ней. — Только не начинай, — выдохнула она, закрыв глаза. — Звучишь, как… как нудный дед. — Я бы не стал, если бы не чувствовал, что ты мне врёшь, — он говорил тихо, но в интонации дрожала сдерживаемая злость. — Если с тобой что-то случилось, ты должна была сказать мне первой. — Но ничего не случилось. — Она сжала колени, села в позу лотоса. — Всё обошлось. Я справилась. — Как всегда. Сама. — Он подошёл ближе. Глянул на девушку сверху вниз. — Ты должна понять, ты не одна. Тебе не нужно быть железной всё время. — Я знаю, — тихо ответила она, но внутри сжалось. Потому что знала и другое она больше не умела делиться по-настоящему. — И такие вещи, как авария, нельзя скрывать. Тем более от меня. Это серьезно, ты могла пострадать. — Я звонила тебе. Серьёзно. — Она посмотрела прямо в глаза. — Но ты был занят своим повышением. Я не хотела мешать. Он замер, его лицо стало каменным. — Занят — не значит безразличен. — Он говорил уже медленно, обдуманно. — Ты тогда пропала на всю ночь, не взяв трубку. Это ненормально.  — Но я же тебе это сто раз говорила!Сначала я застряла в сервисе, потом пошёл ливень. Я уехала к Ксюше, потому что домой ехать было нереально. — Она почувствовала, как нарастает раздражение. —  Просто так вышло. — Так вышло?  — Мирон… — А зарядить телефон у нее нельзя было?  — Я была… — Уставшая и на взводе. Я понял.  Мирон больше ничего не сказал. Он стянул брюки, остался в нижнем белье и направился в ванную. Дверь закрылась с глухим стуком. В тишине осталась только она и сладость на языке. Ночь нужно было просто пережить. Утро всё сотрёт, как обычно. Он забудет, остынет. Он ведь просто волнуется, и всё. Лола упала во внутренние самокопания, пока ждала его с душа. Она собирала по стенкам остатки мороженого, клацая серебряной ложечкой. За последние дни он слишком часто возвращался к этой теме. Казалось бы, мелочь — машина. Но он спрашивал об этом с разными формулировками, невзначай. Сегодня — про сервис. Вчера — про документы. Позавчера — спрашивал, долго ли ещё чинить. Он копал. Медленно, терпеливо. Но копал. И она чувствовала, как почва под ней становилась всё тоньше. Что, если он всё знает? Или чувствует? Она вспомнила, как вчера задержалась вечером. Как нервничала, когда Лёша снова написал. Как удалила переписку, но экран телефона мигал подозрительно долго. Мирон ведь не дурак. Он смотрит. Он чувствует. И вдруг в ней вспыхнул страх. Не за себя. За всё. А если он уже видел её с Лёшей? А если это уже игра на вылет, и она просто не в курсе? *** Мирон заметил это не сразу. Это не был один конкретный момент — не резкое изменение, не скандал, не переписка, случайно оставленная открытой на экране телефона. Нет. Всё происходило, как капля за каплей. Едва уловимо. Почти по-женски хитро. Она изменилась. Но делала всё, чтобы это выглядело как “усталость”. И Мирон не мог бы сказать, когда именно насторожился. Возможно, тогда, когда она впервые забыла выключить отпариватель. Или когда уехала по делам, но на ней остались те же духи, что она надевала только по особым случаям. Или когда отвечала на сообщения не сразу, хотя раньше, как он знал, всегда держала телефон рядом — «я должна быть на связи и днем и ночью». Она стала чаще молчать. Не задумчиво, как бывало прежде, а как будто проглатывая слова, опасаясь, что лишнее может вырваться. Он не устраивал сцен. Никогда не был из тех, кто кричит. Но у него было отменное чутьё на фальшь. — Ты давно не носила этот браслет, — как-то сказал он, проходя мимо. Она вздрогнула. — А… да. Скучала по нему. Это был подарок от него. Но носила она его тогда, когда он был ей по-настоящему важен. Сейчас она просто пыталась его задобрить. Он не сказал ни слова. Разговоры стали другими. Если раньше Лола делилась проектами, мельчайшими деталями встреч — кто как выглядел, кто на кого не так посмотрел — теперь всё стало обрывочным. — Как встреча? — спрашивал он. Она пожимала плечами, отводя взгляд: — Да ничего особенного. Обычная. Но у Лолы не было «обычных» встреч. Она всегда возвращалась с горящими глазами, с голосом на тон выше. Даже когда устала — всегда было, что обсудить. Имя нового человека в «Эскизе», странный акцент модели на материалы, нелепые сплетни о ней в офисе. А теперь — ничего. Пустота. И тишина. Он заметил, что она начал подбирать слова. Раньше говорила порывами — быстро, эмоционально, иногда неосторожно. А теперь… делала паузы. Перед тем как ответить. Перед тем как назвать чьё-то имя. Однажды он специально задал вопрос: — Кто тебя сегодня забирал? Он знал ответ заранее. Видел, как её подвезли. И это был не нанятый водитель студии. Это была даже не ее рабочая машина «Эскиза». Она вообще не была похожа на рабочую. Лола медленно подняла на него глаза. — Кирилл. Он был рядом — вот и заскочил. У него дела по центру. Ни дрожи в голосе. Ни испуга. Но она покрутила палец. Покрутила кольцо на среднем пальце, что означало что она нервничает. Язык тела не обманешь, когда пытаешься врать. И в эту секунду он понял — она ушла. Может, ещё не физически. Может, ещё возвращалась к нему ночью. Но где-то внутри — ушла. Тихо, по-женски. Как умеют только те, кто давно разочаровался и научился не говорить правду, чтобы не делать больно. Или не словить ответную боль. Он не знал, кто. И не знал, когда именно. Но уже знал — он не один в её жизни.   Потому что Мирон, помнил тот очередной холодный вечер. Когда он увидел все своими глазами… Лола хотела поскорее уснуть. Лежа в постели, она бездумно щёлкала пультом, переключая каналы один за другим. В её глазах мельтешили разноцветные картинки, вспыхивающие и исчезающие, как огни стробоскопа. Это, наверное, и было её успокоением — механическое, отстранённое переключение, не дающее уму цепляться ни за одну мысль. Телевизор она давно уже не смотрела по-настоящему — только включала для фона, чтобы не было так тихо, глухо, одиноко. В основном — сериалы или утренние эфиры, пока она в ноутбуке работала над эскизами. Глупые передачи сменяли друг друга, бессмысленные, шумные — но вдруг палец остановился. Экран замер. И Лола замерла вместе с ним. Это был музыкальный канал. Клип. Его клип. Любимый, до боли знакомый голос пел песню. О ней, когда то давно посвященную ей. Откровенно и искренне. Громко, пронзительно, врываясь в каждую клетку её истосковавшегося тела. Эта песня написана была безумно давно еще до их брака. Лола напряглась, как струна. Затаив дыхание, она всматривалась в экран, не моргая. Его силуэт двигался в танце, на фоне света и тени. Он был весь такой — собранный, выверенный, харизматичный. Потом крупный план: губы. Скулы. Глаза. Всё было словно идеальный пазл, вырезанный из её памяти. И сердце её сжалось — так остро, что стало трудно дышать. «Вот он…» — промелькнуло в голове. Он был в отличной форме — подтянутый, уверенный, с телом которое она знала до мелочей. Тогда он ещё заботился о себе, ходил в зал, следил за питанием, и это отражалось в каждом движении. Камера скользнула вниз. На экране появился его торс, обнажённый, с мышцами, вздымающимися от напряжения. Танец был откровенным, даже дерзким, и именно в этот момент она заметила ту самую выемку под его трусами — еле заметную, но завораживающую. Чёрт… она ведь сто раз видела этот клип. Но только сейчас её взгляд выхватил эту деталь — словно тело само вспоминало, каково это, быть рядом с ним. Передача неожиданно стала очень даже… интересной. И плевать, что она когда-то выступала против его «пошлого» образа в клипе. Сейчас — ей хотелось… шалости. Хотелось быть на месте той девушки, что обвивалась вокруг него, виляя бёдрами, а он держал её сзади за талию, ведя этот чёртов танец, как будто трахал её. Лола прикусила губу. На мгновение она закрыла глаза… и позволила себе. Представить. Что это её он прижимает к себе пахом. Что это ей достанется его горячая эрекция, спрятанная под плотными джинсами. Что это её одежда будет сорвана в порыве, без слов. Только движение. Только жадность. Только он. Они не виделись три дня и она уже скучала по его рукам. И Лола поняла — её тело уже отреагировало. Низ живота приятно тянуло, волнами нарастало возбуждение. Её рука, по инерции, скользнула вниз. Отодвигая трусики в сторону. Едва слышный стон сорвался с её губ. Пальцы проникли внутрь — и она вздрогнула. Слишком сильно, слишком живо, слишком нужно. Она представляла, как он входит в неё — грубо, уверенно, как всегда это делал, когда хотел почувствовать её целиком. Её пальцы скользили по горячей, влажной плоти, и её тело отзывалось судорогами. Затем стимулировала клитор, представляя как бы он ее трогал. Хлюпанье в тишине, только звук клипа и её тяжёлое дыхание. Она зажмурилась, запрокинула голову, губы дрожали, из глаз скатились слёзы — те самые, от которых хочется выть, потому что ее чувства больше похожи на пытку, чем на дар. Как он сделал это с ней? Как за такой короткий срок разблокировал в ней всё, что было погребено? Почему именно он? Почему так? Где та Лола, сильная, холодная, способная проигнорировать любое лицо, не прочитать смс, не поддаться искушению. К чёрту тот клуб. К чёрту ту встречу. К чёрту эту выемку под его трусами. Оргазм накрыл её сильной волной наслаждения. Она выгнулась в спине, выдохнула прерывисто, грудь вздымалась, ноги онемели, сердце бешено колотилось. Она лежала на белом покрывале, обессиленная, разгорячённая, с набухшими веками и солёными следами слёз на щеках. И вдруг… — Ты что делаешь? Его голос был как лезвие по стеклу. Резкий, холодный, реальный. Она вздрогнула, резво приподнявшись на руках, будто её ударило током. И тогда увидела Мирона, он стоял в дверях, в темноте. Его лицо было не освещено, но силуэт был отчётливо виден в отблесках от экрана. Он только что вышел из душа. Полотенце обмотано вокруг бёдер. Волосы мокрые, капли стекали по ключицам. Он был спокоен. Слишком спокоен. Именно это — пугало. Его взгляд. Он видел. Всё. И Лола почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Сердце замерло. Она сжалась. Нагота, сцена, возбуждение — всё смешалось с дикой тревогой. Это был не просто момент позора. Это был момент расплаты. Мирон, работавший в серьезных органах, ненавидел ложь и предательство. Его реакция на обман всегда была жесткой, почти звериной. Он умел считывать всё — по глазам, по дыханию, по паузам. Врать ему — было всё равно что прыгать с крыши в пропасть. Лола будоражила в нём то, что он не любил: непредсказуемость, творческий хаос, эмоциональность. Однако, именно это его к ней тянуло. Она была его противоположностью. Он видел в ней свет, искру, которую сам в себе давно погасил за сорок лет прожитой жизни. Астахов редко проявлял чувства. Даже с Лолой. Его любовь была проявлением заботы: оплата счетов, безопасность, звонок, чтобы проверить, добралась ли она. Он не говорил «я люблю тебя» — он просто давал ощущение, что рядом с ним ты в безопасности. Он давал ей понять  что он надежный человек, потому что хотел стабильности. Потому что он знал с кем была Лола в прошлых отношениях и какие они были болезненные. Он не стремился к таким отношениям ни когда, он хотел семью, замок и прочее что хочет обычный человек. Ему не восемнадцать, ему уже пошел пятый десяток лет и он не потерпит к себе такого отношения со стороны второй половины. Но если кто-то пытался разрушить эту систему — изнутри или извне — он становился опасен. У него были ресурсы, связи, методы давления. У него было много власти, ведь Мирон все же человек который любит справедливость. Это было у него в крови. Он позволял ей чуть больше, чем другим. Но даже с ней — ложь была красной чертой. Если он почувствует, что она изменяет, и особенно если она пытается врать, играя с ним, как с обычным мужчиной он будет действовать. Хладнокровно. Без пощады. Как хищник, которому в спину ткнули нож. И он сейчас стоял перед ней. Молчал. А Лола впервые за долгое время почувствовала себя не взрослой женщиной. А девочкой, пойманной на краже. Её голос застрял в горле, слизистая пересохла. Она не знала что ей делать. — Я правильно понял… ты только что мастурбировала на своего бывшего? — совершенно спокойно спросил Мирон, не повышая голоса, но в этом спокойствии таилась тревожная, опасная тишина. — Нет, с чего ты взял… — Лола резко натянула на себя одеяло до самых ушей, словно оно могло скрыть её позор. Она изо всех сил старалась держать лицо расслабленным, как будто ничего не случилось, как будто она просто отдыхала. Но сердце колотилось в груди с такой силой, что она слышала, как кровь стучит в ушах. Уши налились алой краской. От стыда и паники ей стало жарко. Её длинные, тёмные волосы прилипли к влажной шее, а дорожки от слёз медленно подсыхали на щеках. Мирон подошёл ближе. Его шаги были тяжёлыми, ровными.  Не отрывая от неё взгляда. Лола глядела, на его тень, как та упала на кровать. Затем девичий взгляд поднялся вверх, видя свет от телевизора, который дрожал по его лицу, высвечивая подвижные жилки. Взгляд — слишком внимательный, слишком трезвый для такой ситуации. — А что тогда ты делала?  Его глаза цепко изучали каждый сантиметр: экран телевизора, скомканную простыню, её трясущиеся пальцы, судорожно сжимающие край одеяло. — Такое чувство, что я уже не могу сделать себе приятное в своём собственном доме, — с трудом выговорила Лола, голос её дрожал, как и тело. — Когда я зашёл, ты смотрела в телевизор и… кончала, глядя на него, — всё так же спокойно проговорил Мирон, но его голос стал ниже. — Тебе показалось. Это был не он, — проглотила комок в горле, чувствуя, как её лицо пылает. — Ты думаешь, я идиот? — Думаю, ты сам придумал себе что-то. Он ухмыльнулся. Сухо, безрадостно. — Лол, тебе чего-то не хватает? — он прищурился. — Ты серьезно? — с каким то надломом в голосе проговорила она. — Я говорю… тебе показалось. Я просто лежала… и отдыхала. — Отдыхала? — переспросил он и едва заметно посмеялся над ней. — Отдыхала, глядя на полуголого бывшего мужа? — Нет! Я вообще… этот канал… я только что включила. — Ты сейчас оправдываешься? — на его губах появилась лёгкая ухмылка. Но в глазах — ничего, кроме мрака.  Он и сам не знал, хочет ли в это верить. — Я всё видел. От начала и до конца. Что ты делала, как двигалась, как дышала и куда ты смотрела! — Тогда поздравляю, — голос Лолы скакал на грани истерики, — ты посмотрел бесплатное порно! — выплюнула она, стараясь сохранить остатки достоинства, хотя внутри всё уже распадалось на куски. — Лол, — он сделал шаг  ближе, — зачем ты на него мастурбировала? — Да ничего я не делала! Ты сейчас специально меня из себя хочешь вывести? — Нет. Я хочу понять, почему моя девушка ублажает себя, глядя на своего бывшего. И не просто бывшего, а на бывшего мужа! Ещё и… слёзы пускает, — его голос больше не звучал спокойно. В нём появилась натянутая струна ярости, которая вот вот хотела пролиться. — Отвали, — она не выдержала. Резко скинула с себя одеяло и встала. Её розовая ночнушка из тонкой полупрозрачной ткани приоткрыла изгибы тела. Грудь всё ещё пульсировала, соски стояли напряжённые после оргазма. Особенно отчётливо это было видно, когда она подошла ближе к свету от телевизора. Темные волосы каскадом рассыпались по плечам, закрывая часть татуировок на предплечьях. Возбуждение всё ещё не отпускало ее тело, и ей казалось, что Мирон видит каждую деталь, каждое послевкусие оргазма на её коже. Мирон ничего не сказал, но его глаза стали холоднее. Как будто внутри него что-то щёлкнуло. Он не любил ложь. Не прощал её. Его научили: если человек врет — он может предать. Особенно женщина, особенно рядом. Особенно та, в кого, возможно, уже начал верить. — И ты до сих пор хочешь мне доказать, что это было вовсе не из-за него? — спросил он, тихо, едва слышно разглядывая ее состояние. — Посмотри на себя. Лола, скрестив руки на груди, пыталась спрятать свой стыд. Она быстро выскользнула из комнаты, не выдержав его взгляда. Через пару минут Мирон вышел за ней. Она стояла в коридоре, спиной к нему, сгорбленная, растерянная. На её острых ключицах висело белое легкое платье на тонких бретелях. Поверх была накинута чёрная кожанка, из-под которой выглядывали татуировки — линии, цветы, знаки, прошедшие с ней всю её боль. Она нервно рылась в рюкзаке, словно что-то искала. — Лол… — он подошёл ближе. Его плечо лениво облокотилось о дверной косяк, заграждая путь. — Я же пошутил. Ты куда собралась? Я тебя не отпущу, — голос стал мягче, почти ласковый, но в этой мягкости — контроль. — Я хочу подышать воздухом, — холодно ответила она, не глядя на него. Дёрнула ручку двери. Он навалился на неё всем телом, не давая открыть. — Уже ночь. Ты с ума сошла? Молчание, еще рывок, но все тщетно. — Ты действительно думаешь, что я отпущу тебя одну, посреди ночи? — У тебя нет выбора. — Выбор есть всегда. — Вот именно. И я его сделала. Я хочу… просто подышать воздухом. Дай мне пройти. — Подыши на террасе, — настаивал тот, протянул руку и мягко взял её за локоть, но Лола резко сдёрнула его прикосновение, как обожглась. — Пожалуйста. Не вставай у меня на пути. Просто отойди. — Лол, я же пошутил, — повторил он, с натянутой улыбкой пододвигаясь ближе. Его лицо касалось её. Дыхание обжигало кожу. — Я не думал, что ты воспримешь мои слова о нём так в штыки. Я не думал об этом. — Нужно думать, что говоришь, прежде чем вырыгать изо рта такие грязные обвинения! Как ты мог… как ты мог подумать, что я… что я… Она замерла. Его дыхание било в щёку. Казалось, будто воздух стал густым, пропитанным липкой неловкостью. Лола чувствовала, что это чужой человек стоит перед ней — чужой настолько, что даже его голос звучал иначе, чуждо, резко, словно царапал внутренности. Он наклонился ближе. Дотрагиваясь нежным поцелуем ее губ. И тогда Лола резко осознала: не хочет. Ни прикосновения, ни его губ, ни его запаха, который раньше казался ей уютным и взрослым. Теперь он пах агрессией и лживой нежностью. Сравнение вспыхнуло мгновенно — Лёша. Его руки, будто созданные, чтобы держать её, его прикосновения, его кожа, оставлявшая след даже через ткань. Даже в момент боли с ним она чувствовала жизнь, страсть, огонь. А сейчас — пустота. От прикосновения Мирона её передёрнуло. Его попытка быть мягким воспринималась как насилие. Она остыла к нему… Нет. Она больше не могла заставлять себя. Всё, что было — исчезло. Оставалось только ощущение того, как сильно ей противно его присутствие. Её губы дрожали. В горле запершило. Слёзы, недосказанные фразы, страх — всё стояло комом. Рука нашла на ощупь ручку двери. Когда дернула за нее, поняла что Мирон все еще ее удерживал.  — Тише, стой, пожалуйста подожди. — он прижал палец к её губам, не касаясь. Его голос стал хриплым. — Да, мне, наверное, действительно показалось… но выглядело это именно так, как я сказал. Лола молчала. Губы дрожали, глаза блестели. Она чувствовала, как мокрый воздух комнаты проникает под её кожу. Она снова дёрнула ручку двери. — Всё. Я не могу здесь находиться, — она попыталась сдержать голос, но он сорвался. — Отойди. Мирон не двигался. Лицо его потемнело. И он не знал, что страшнее: то, что он увидел, или то, что почувствовал в этот момент. Недоверие — как яд. И внутри него уже что-то зашевелилось. Старое, забытое, служебное: если человек врёт — ты обязан это остановить. Разными способами, даже теми которые были сомнительные. — Прости, прости, прости, — он вдыхает запах её волос, ловит взгляд карих глаз. — Прости, что поставил тебя в неловкое положение. Я помню, через что ты прошла. Я не хочу, чтобы ты снова грустила или мучилась из-за этого ублюдка. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы ты забыла всё это. Забыла… и не вспоминала. Я переживаю за тебя. Слышишь? Переживаю. Их глаза цепляются друг за друга, молчание становится невыносимым, словно стена давит с обеих сторон. Что-то внутри Лолы рушится. Ей хочется вывернуть душу, рассказать всё, что застряло внутри, объяснить, что с ней происходит, почему она такая. Но не может. Девушка замирает перед ним.  Проглатывает ком в горле и твёрдо произносит: — Я хочу уйти. Она продолжает стоять на месте, сжав лямку рюкзака в одной руке. — Ты когда вернёшься? Мне с тобой выйти? — Нет, не надо. Я тебе напишу. Может, поеду к Ксюше. — Уже поздно, она, наверное, спит. — Неважно. Разбужу, — её взгляд был прямой, Мирон понял она не отступит. — Хочешь сказать, за год наших отношений с тобой это будет второй раз, когда я ночую один? — Посмотрим. — Что значит “посмотрим”, Лол? Ты сейчас творишь бред. — Ах, теперь ты это так называешь? — Нет, я не про это… Но она уже открыла дверь и вышла в парадную. Их разделяло почти метр — пустое, щемящее расстояние. — Я не это хотел сказать! То, что я видел — это не бред. Давай просто поговорим. Всё решается разговором! — У меня уже был такой опыт. К ней подкатил лифт. Она на секунду задержалась, взглянула на него с каким-то странным сожалением. Мирон стоял в дверном проёме — в одном полотенце, с растерянным, непонимающим лицом. Он не узнавал её. В их отношениях не было таких ссор. Чтобы уйти вот так — в ночь, из постели. Это была не Лола, которую он знал. Она нажала кнопку первого этажа. И в эту секунду из глаз хлынули слёзы. Не просто слёзы — стыд, бессилие, раздавленность. Всё внутри надломилось. Её трясло от злости на саму себя. От страха. От правды. Ноги не выдержали и без сил согнулись. Она осела прямо на грязный пол кабины. Сложилась, как выброшенная тряпичная кукла. И поехала вниз. Назад. Крик отчаяния вырвался сам. Она больше не могла это терпеть. Эту внутреннюю боль