Измена

Содрать с себя кожу — вот бы так, чтобы не чувствовать вовсе. Это было бы проще, чем выносить весь этот гной изнутри, всё то, что пульсировало в груди, как открытая рана. Хасанова не смотрела на спидометр в своем Додже, а просто ехала, как в бреду, глотая километры вместе с навязчивыми мыслями, которые липли к вискам, к шее, к сердцу. Ливень безжалостно хлестал по капоту, крыше, стеклу. Вода стекала длинными дорожками, подгоняемая ветром, и казалось, будто даже природа хочет её стереть. Город затаился. Машины исчезли с дорог, люди затаились по домам — впереди рабочая неделя. А Лола неслась в темноту в абсолютной тишине. Без музыки. Без мыслей. Почти. Она знала, куда едет. Точно знала. Туда, где её никто не найдёт. Где можно выдохнуть и собрать по кусочкам то, что осталось от её “я”. Взвесить — за и против. Остаться или сбежать. Холод. Остановилась у тротуара. Вышла. Подошла к зданию и замерла. Несколько секунд просто стояла, подняв лицо к небу. Ливень бил её без остановки — по щекам, по губам, по глазам. Она не морщилась. Она впитывала эту боль кожей. Ей нужна была физическая боль. Только она могла перебить ту, что клокотала внутри. Сердце колотилось, как пойманная в ловушку птица. Телефон звенел каждые пять минут. Сообщения от Астахова сыпались одно за другим. Озноб выбивал её — ветер бил по лицу, одежда липла к телу, но она стояла, шаткая, под ударами дождя. И не двигалась. Лола закрыла глаза. Обняв себя за плечи руками. Кожа куртки хранила запах сандала. Запах, от которого сжимался желудок. Он напоминал об измене. Запах предательства. Запах Лёши. Запах боли. Она не замечала, как вода стекала по щекам, по волосам, по груди. Она уже промокла до нитки, но продолжала смотреть вверх, будто небо могло дать ей ответ. Хоть один. Хоть что-нибудь. Вода была солёной. И мерзкой. Как она сама. Грязная правда, растёкшаяся по лицу. Хотелось упасть прямо здесь. Под машину. Пропасть. Умереть. Не чувствовать. Не помнить. Не сравнивать. Не сравнивать Мирона с Лёшей. Не вспоминать. Не видеть. Забудь. Заткнись. Выключи всё. Мирон вызывал отвращение. И всё, что с ним связано — мерзко до тошноты. Да, ей было плевать, где он, волнуется ли. Пусть думает, что она сошла с ума. Это хоть как-то оправдает то, что она больше не могла быть с ним. Ноги медленно понесли её к двери. Щёлк. Охранник открыл. Смотрел с недоумением на свою начальницу — промокшая, побелевшая. Она кивнула, показала пропуск. Прошла мимо. Поднялась по лестнице. Держалась за перила. Шаг за шагом. Выше. Ещё. И вот уже конец. Открыла дверь личной  студии — и вошла. Здесь было тихо, будто кто-то выключил весь внешний мир. Сухой воздух обволакивал тело, контрастируя с ледяной влагой, стекавшей с волос и пальто. Запахи — мгновенно, точно струя аромата из капсулы памяти: чистый пергамент, акварель, масляные краски, тонкая пудровая свежесть цветов. Лола сделала шаг к бару, прозрачному, и достала бутылку белого сухого вина. То самое. Подарок на пятилетие компании. Кто то подарил из клиентов. Она даже усмехнулась — пригодилось. Молодец, сберегла. Щелчок пробки — и сразу глоток из горла. Не доходя до бокалов. Не до этих церемоний. К чёрту всё. «Зачем ты на него мастурбировала?» Слова. Как булыжники, вылетавшие из бездонной пасти её же памяти. Приземлялись внутри, больно, точно под кожей. Кололи. Резали. Напоминали. Как ножи, выцарапывающие правду, которую она так и не сказала. Не смогла. Не захотела. Потому что убежать — было легче, чем остаться и разобраться. Всегда было легче. Так она и делала. Теперь точно всё. Пусть сам додумает. Пусть сам разберётся. Надеюсь, даже не придётся говорить о том, что она сделала. И тут её накрыло — а что, если остаться одной? Совсем. Чтобы рядом не было ни одного человека. Без лиц, без голосов, без чужих ожиданий. Почему они все хотят что-то «вернуть» ей? Вернуть её. А она — хочет ли этого сама? Лола запустила пальцы в волосы, стянула их назад, будто хотела оторвать вместе с теми воспоминаниями, которые срослись с кожей. Бутылка качнулась и чуть не упала, но она успела поймать. Как ловила себя всё это время — на грани падения. Её лицо, лишённое цвета, смотрело на неё из зеркала. Волосы, спутанные, мокрые, прилипли к щекам, к вискам. Глаза, а в них лишь две пустоты. Вот она, эта девочка. Та самая. Поломанная. Больная. Потерянная. И без понятия, что делать дальше. Она отпивает ещё. Глубоко. С натяжкой глотая. И становится немного легче. Будто сердце перестаёт трещать. Немного. Легко… если бы только так было всегда… ***

Три года назад.

Ломка накатывала, как волна, и с каждой секундой уносила Лёшу всё дальше от реальности. Его тело трясло — не от холода, а от ярости и невыносимой пустоты внутри. Кожа зудела, суставы ломило, в голове звенело. Мозг вскипал изнутри, мысли сбивались, путались и превращались в чёрный шум. Все чувства обострились до предела, каждое слово, каждый взгляд, каждый вздох были угрозой. Это происходило, в моменты когда он пытался покончить с этим, но чаще всего Узенюк срывался. И каждый раз. Он чувствовал, как вены стягивает невидимым жгутом, как мышцы дергаются в поисках химической разрядки, как нутро выворачивается в ожидании дозы. Всё тело вопило, требовало — вкинься, просто вкинься, и тогда всё пройдёт. Но препаратов не было! Боль росла — не физическая, а какая-то липкая, едкая, растущая из глубины. Он не мог сдерживать себя. Ему казалось, что мир ополчился против него, и в первую очередь — Лола. Она прятала, она врала, она мешала. Глаза стекленели, челюсть сжималась так сильно, что скулы побелели. Он терял над собой контроль, превращался в монстра, которого интересовало лишь одно — где? Где его спасение? Чем сильнее ломало тело, тем безумнее становился разум. Он не мог контролировать себя. Он знал, что может её убить, но это не останавливало. В голове было одно: сделать больно, выдавить, выжечь, заставить. Потому что он уже чувствовал, как подступает рвота, как трясёт ноги, как спазмами сводит спину. Каждая секунда без дозы — это пытка. Он смотрел на Лолу, и в ней уже не видел человека. Только препятствие. И как то раз из таких ссор ему пришлось, и он бы точно разрезал её на куски, лишь бы добраться до белого кристаллического порошка. — Я заставлю тебя страдать, — Лёша сжимает её маленькую шею, не ослабляя хватку. Его глаза пугают Хасанова не узнаёт в них ничего человеческого. Она пытается выдавить хоть слово, сделать хотя бы глоток воздуха, но всё тщетно. С отчаянием смотрит в этот чёрный омут, задыхаясь от удушья, чувствуя, как с каждой секундой слабеет. — Я уже всё проебал, всё, что только можно. Всё нахуй проебал! Слышишь? — Не… нет, — полу-хрипом выдавливает она, теряя сознание, и голова идёт кругом. Ещё немного — и всё. — Заткнись, — рычит он и наваливается всем телом, продолжая давить на её горло. Её тело дёргается от страха, и, зная, каким он может быть в этом состоянии, Лола решает не сопротивляться. Она почти не двигается, лежит на полу неподвижно, подавленная ужасом, не в силах даже моргнуть. Он был непредсказуем — особенно в приступах агрессии, когда его ломало. Его челюсти были плотно сжаты, а скулы дёргались от злости. — Где пакет? — его взгляд бешеный. — Лёш… как… как…ой па…ет? — сипит она, едва шевеля губами. Слёзы текут по щекам, жгут кожу, как соль. Но его трясёт всё сильнее, и в ярости он ударяет её головой об пол, после чего вновь сдавливает шею. — Нет, хватит… — шепчет она с мольбой, но он не слышит. Или не хочет. Боль от удара почти не ощущалась — то ли из-за паники, то ли от адреналина, который сжигал всё изнутри. Она уже не понимала, где реальность, а где боль. В этот момент она замечает в его второй руке предмет — металлический, холодно поблёскивающий в полутьме. Лязг — и вот к её нежной шее Лёша подносит складной нож. К самой сонной артерии. Лола ощущает ледяное лезвие на коже. Он уже ничего не боится. Никаких последствий. Ему нужна доза. Срочно. Иначе начнётся страшная ломка, болезненная, невыносимая, и он готов на всё, чтобы не допустить её. Он не хотел усугублять ситуацию. — Малышка, ты со мной в такие игры не играй, — прошипел он, поднося лезвие ближе. Она дёрнулась, глаза расширились, дыхание сбилось. — Верни то, что взяла. И я ничего не сделаю. — Я… ничего не брала, — проговаривает она, задыхаясь, срываясь на плач. — Ответ не верный, — усмехается он, а его губы растягиваются в хищной ухмылке. В глазах — безумие, и в следующую секунду он делает это. Лезвие пронзает её кожу — неглубоко, но с нажимом, медленно скользит вниз на пару сантиметров, оставляя алую дорожку. Кровь тут же выступает, тонкой струйкой, такой яркой на фоне её смуглой кожи. Если бы он не контролировал давление своей руки, то он бы точно засадил нож до упора. — У тебя красивая кровь, — шепчет он, и в этих словах нет ни капли сочувствия. Он наклоняется, слизывает её с шеи, а затем проводит языком по щеке, размазывая багровое пятно, как дитя, играющее с красками. И всё это он делает с пугающим спокойствием, будто внутри него давно уже всё умерло. Лола замечает как ее кровь и его слюна перемешалась на мужском лице. — Ты такая красивая, что хочется придушить! Придушить за то, что ты постоянно останавливаешь меня! Заебала! Как они дошли до этого? Как допустили подобное в своей жизни? — Сука! — удар по щеке действует на Лолу как удар молнии. Она распахивает глаза и начинает дико кричать, визжать на весь особняк. Теперь Лёше стало только веселее. — Куда ты дела всю дурь?! Отвечай, блять! — он вцепился ей в плечи и начал трясти, не замечая даже её окровавленного пореза. Девушку охватывает ужас, сознание мутнеет, руки и ноги отнимаются. Ей по-настоящему страшно. Она всего лишь хотела помочь, а он калечил её. Лола вдруг замечает кровь — на её шее, на лице, на груди и плечах. Всё было залито багровой жижей. У Лёши на руках — тоже алые пятна. Она кашляет и со вкусом железа сплёвывает на пол сгусток крови — губа ее разбита. Рана саднит, обжигая, и её руки тянутся к ране попытаться остановить кровотечение хоть как-то. — Смыла в туалет… — хрипло и почти неслышно произносит она, отползая от него, прячась от безумия в его взгляде. Лёша отходит, исчезает в другой комнате. Оттуда доносится звон стекла, грохот, громкие звуки, как будто он швыряет вещи и срывается на обстановке. А Лола, не в силах встать, поджимает под себя ноги и сворачивается в клубок — замирает, как раненое животное. Она не знает, сколько прошло времени, но Лёша возвращается. Его шаги тяжёлые. Он опускается рядом, хватает её за лицо: — Ненавижу тебя, сука ебаная. Он спускается на первый этаж. Через несколько мгновений хлопает входная дверь. И только тогда ей становится чуть легче — в груди будто освобождается глоток воздуха. Но времени нет: кровь течёт, и если она промедлит, станет только хуже. Лола с трудом дотягивается до телефона и набирает знакомый приватный номер для таких случаев. *** — Так, так. Девочка моя, что случилось? — Аделина склонилась над ней, касаясь её плеча, — Лол? Лола зажмурилась. Глотка пересохла, в голове стучало. Понедельник. Конечно. Похмелье обволакивало сознание, как влажный платок — тяжело, противно, липко. Она приоткрыла глаза и увидела над собой обеспокоенное лицо Дели. Та выглядела идеально, как всегда, даже утром. И что хуже — внимательно. Ее зеленые глаза обеспокоено осматривали ее вид. — Почему ты здесь? И почему в таком виде? — Аделина осмотрела бутылку рядом с диваном, кожанку небрежно валявшуюся на полу, туфли. Её взгляд становился всё холоднее, точнее настороженнее. Она не понимала. Но явно хотела. Лола ели как встала, чувство такое будто всё тело били мешками всю ночь. Потянулась, подошла к кулеру. Холодная вода немного отрезвила, но не полностью. Сердце било по рёбрам, как пойманная птица. — Не важно, — хрипло выдавила она, делая вид, что всё в порядке. Хотя ничего не было в порядке. — Ты ночевала здесь? — Аделина сделала шаг ближе. — Что произошло? Лола на мгновение замерла. Как сказать? Зачем говорить? Может, если промолчать — уйдёт это всё. Исчезнет, как сон. Но нет. Всё ещё жгло, щемило, напоминало. — Мирон? — тихо спросила Деля, ловя её взгляд. — Вы что, поругались? Что произошло? — Нет… не он… — пробормотала Лола, опуская виновато глаза.  Жалкое зрелище. — Лола, я тебе как сестра. Но сейчас… — Аделина медленно выдохнула, — ты ведёшь себя так, что мне по-настоящему страшно за тебя. Ты как будто не в себе. Я не осуждаю, но я хочу понять. Просто пойми меня, ты для меня слишком дорога, — затараторила подруга. — Не начинай… — Лола поморщилась, снова выпила стакан ледяной воды из запотевшего стакана, не поднимая взгляда. — Просто… не сейчас, хорошо? — Ты не пила так с тех пор, как… — Аделина осеклась, но лицо её изменилось. Прозрение пришло мгновенно. — Нет. Только не это. Скажи, что я ошибаюсь. — Что ты себе там придумала? — нервно засмеялась Лола, но этот смех звучал фальшиво даже для неё самой. В окно бил дождь, пасмурный и вязкий, будто под стать её состоянию. — Твоя машина. Стоит прямо у входа. — Эта машина. Она же… от него. От Лёши. Я права? Лола вздрогнула. Машина. Вот оно. Как же глупо она себя выдала. — Ты виделась с ним, — голос был тихим, приглушённым, но в нём слышалось осуждение, тревога и раздражение. Каждое слово впилось в Лолу, будто остриё ножа. Она выпрямила спину, непонимающе посмотрела на свою подругу и, усмехнувшись, выдохнула короткий смешок — мол, о чём ты вообще. Она была уверена в себе и стояла на своём. Кивнула, продолжая смотреть в глаза, не отводя взгляда, словно намеренно продвигаясь навстречу чужому разочарованию. Она знала: та уже всё поняла. Странное недоверие, ни капли сочувствия или заботы — вот что она увидела в глазах своей коллеги и подруги. И надо же, как быстро всё поменялось… Лола вдруг стала в её глазах тварью. Просто так. Словно ничего не было. Словно дружбы никогда не существовало. — Я… забрала то, что мне принадлежит, — натянуто сказала она, всё ещё надеялась, что это оправдание пройдёт. — Правда? — Аделина скрестила руки на груди. — И после этого я нахожу тебя, спящую в офисе, пьяную, как сопля? Лол, ты совсем забыла, что он с тобой сделал? Он тебе изменял.  «Ох, знала бы, что он еще делал, то точно подумала, что я больная на голову» — сразу же сказала это про себя. Ведь Лола ни кому не сообщала о том что происходит у них в семье, ведь их жизнь была покрыта тайнами. Они слишком медийные люди, чтобы распространяться о своей личной жизни на публике. Они были закрыты от всех. Она никогда не расскажет правду, что происходило в их старом доме. — Я в порядке, — холодно ответила она. — Не переживай. — Не переживать?! — Деля резко повысила голос. — Ты сошла с ума?! Вы виделись? Ты была с ним, так? — Деля… — Просто скажи правду! — она уже почти кричала. — Блять, Лола, после всего?! Когда ты наконец себя начнёшь уважать? Лола села на своё место, вжимаясь в спинку кресла. Смотрела на клавиатуру, как будто искала в ней спасение. — Ты не знаешь, что между нами. И вообще — это не твоё дело, — произнесла она резко, но без огня. Слишком устала. Она не хотела ругаться с ней. — Нет, знаю. Я видела. Я успокаивала тебя, когда ты рыдала ночами мне в трубку. Я вытаскивала тебя из этой дыры, когда ты даже на людей смотреть не могла. И вот теперь… ты снова туда ныряешь?  — Я не знаю, зачем это всё… — прошептала Лола. Авдеева шумно выдохнула. — Лол, будь осторожнее, с ним, ведь он…сама понимаешь, доверять нельзя.  Лола вздрогнула. Хотела ответить, но в этот момент в студию вошли дизайнеры, смеясь и переговариваясь. Поздоровались, прошли мимо, не заметив грозу в воздухе. Она молча встала, взяла со стола ключи, кожанку и вышла. Аделина осталась стоять посреди комнаты, всё ещё кипящая от злости. Но больше — от разочарования. Она держала её, клеила по кусочкам, и вот всё снова летело в тартарары. Из-за него. И дверь за Лолой захлопнулась.