Измена

Вчера Мирон снова напомнил ей: стоит оступиться хоть разок — и он навредит Лёше. Нет, она не могла это предотвратить. Согласиться на свадьбу с ним было непросто. Совсем не так, как с Лёшей. Ведь тогда всё было взаимно… Она закручивала прядку волос на плойку, и локон красиво распускался, упруго ложась на плечо. Минут тридцать простояла перед зеркалом — на неё смотрело вполне симпатичное лицо. Синяк на щеке был почти незаметен, но жёлтая кожица всё ещё болела. Она усердно замазывала его тональным кремом. Ей только не хватало, чтобы подруга заметила её в таком виде. Стыдно было рассказывать об этом кому-либо. Зачем? Никто всё равно не поможет. Мысли о Лёше терзали сильнее всего. Она не могла улыбаться и радоваться. Казалось, её чувства застыли в каком-то моменте, обрезанные, высохшие. Жила, стиснув зубы, терпела. Всё должно закончиться — когда-то. И Мирон наверняка оставит её в покое. Если не сейчас, то через год… Неужели всё это происходит с ней? Лола не могла до конца осознать. Она стала рабыней, заложницей, с которой играли, как хотели. Лишённая всего, кроме страха за Лёшу. Она выбрала правильное решение — хоть оно и сомнительное. Сказать ему, что всё кончено. В груди болезненно кольнуло, будто по нерву под рёбрами. Сказать Лёше, что она не может быть с ним… И тут же перед глазами его лицо. Ты снова бросила его. Одного. С его зависимостью. Знал бы ты, почему я так сделала… Ты бы меня прибил за то, что я снова промолчала. Что не рассказала об угрозе твоей жизни. Господи… Но где-то глубоко оставалась крошечная надежда, что всё изменится. Что после тьмы придёт свет. А Мирон… Мирон наслаждался её безысходностью. Своим статусом. Властью. Лола сжала расчёску так, что побелели пальцы. Её трясло от злости. Господи, как же ей хотелось его проучить, заставить почувствовать ту же боль, что он причинял ей. Она закрыла глаза. С Лёшей всё было не так страшно. Там её хотя бы любили. Там не перекрывали воздух. Она даже не могла представить, что он чувствовал, когда она сказала ему: «Прощай». Казалось, он её убьёт на месте. Но его реакция… он не остановил. Не стал препятствовать её выбору. Сосредоточился только на своей конченной наркоте. Он ничего не сделал. Самое удивительное — Лёша не звонил и не писал. Месяц — тишина. Может, я ему и не нужна? Может, это был просто порыв старых чувств? Мы поиграли — и хватит? Может, он просто отомстил за то, что я бросила его? Она выбрала чёрное платье, чёрную подводку, чёрные тени. Это было чертовски к месту. — Ты собралась, как на траур… — подруга появилась в дверях. Яркая помада, светлые волосы с розовыми концами, завязанные в хвост, и всё тот же цветастый комбинезон. Рядом они и правда смотрелись как девочки из сериала «Венсдей». — Будешь делать девичник? — Аделина хмыкнула. Всё ещё думала, что погуляет на её свадьбе. — Нет. Единственное, что могу — это поминки. — Блин. Я ничего не понимаю. Что у вас происходит? — Дель, как бы грубо ни звучало, но лучше не лезь. Мне очень сложно. Это как испытание. Подруга выгнула бровь и непонимающе уставилась на неё: — Этого бы не было, если бы не… — Если бы не? — Если бы Мирон не встал между нами. Дель, давай лучше о другом. Я и так живу в аду от утра до ночи. Давай хотя бы сейчас развлекаться. — Ты странная. Таких, кажется, не бывает. — Дель, ты такая же. — Почему? — Потому что все творческие люди немного того… Мирона она не предупредила, что едет в клуб. Выбраться было необходимо — просто дышать отдельно от всего этого кошмара. Лола уже изрядно опьянела к вечеру. Её расслабило. Только так удалось хоть немного отвлечься от тьмы за спиной. Хасанова заметила приближающуюся фигуру — Ксюша. На ней было блестящее платье с пайетками, переливающимися от светомузыки. Они втроём сидели за столом, выпивали, болтали о девичьем. Но подруги снова цепляли её вопросами о свадьбе с Мироном. Не понимали, почему она не рада. Ведь она мечтала о достойном муже, а Мирон — идеальный кандидат. Потом разговор снова вернулся к Лёше. Подруги смеялись, что он — ещё та заноза, будет появляться и соблазнять её уйти налево. И да, эти чувства не угаснут. Никогда. *** Время близилось к двум часам ночи. За окном всё ещё не светало. Лол проводила своих друзей, решив, что пора заканчивать с алкоголем — на утро она не хотела выглядеть, как помятый овощ. Дороги были пустыми, поэтому девушка быстро добралась до своего дома. И правда — ей стало легче. Она отвлеклась от всего ужаса, что окутал её за последние дни. Лол вышла из машины напротив своего подъезда. А на месте всё так же стоял её Додж. Лола вспомнила, что напрочь забыла о нём — старый седан стоял рядом, уже не побитый, не поцарапанный. Блестел в новой краске. Лёша постарался. Она ухмыльнулась. Мысль о продаже квартиры сидела в ней уже давно. Хотелось расширяться. Поменять обстановку. Изменить ремонт, планировку, район. Может быть, жить не так близко к центру. Если получится — уйти от Мирона, купить себе отдельную квартиру, чтобы было место, куда можно заезжать и оставаться одной со своими мыслями. А сейчас это место вызывало только расстройство. Здесь они начинали жить вместе. И всё напоминало ей об этом фашисте. Хотелось забыть о его существовании, о том, кто сначала дал ей всё, а потом перечеркнул и воткнул нож в спину. Должно быть легче. Но нет. Это всё самовнушение и алкоголь. Ей не было легче. С каждым этажом выше она перематывала сначала счастливые моменты с Лёшей, потом снова возвращалась к Мирону. Её уже тошнило от этих сравнений, от сомнений. Никто не спрашивал, как ей жить и с кем жить. Всё будет так, как решил Мирон. Его безграничная дозволенность выворачивала душу наизнанку. Она стояла на краю пропасти — оступись, и тьма поглотит её. Заберёт к себе. Лола знала: будет страдать. Будущее пугало своей неизвестностью. Она слабая, не храбрая. Она боялась этих людей — они были сильнее. Астахову легко удалось её обхитрить, приковать к своей ноге. А ради чего теперь жить? Что, если ничего не получится? Если не сможет сбежать? Зачем тогда существовать в этом мире? Зайдя в квартиру, она закрыла дверь, устало стянула с себя длинные чёрные сапоги, короткую курточку, бросила рюкзак на пол. Сил идти дальше не было. Она села на маленький пуфик — и ничего… ничего не заставляло её жить дальше. Всё решено: она станет невестой Мирона. И будто никто не видит, как ей плохо. Он убедителен, всегда на шаг впереди. Сердце сжалось, когда Лол вспомнила его глаза. Потерянный взгляд. Разбитое сердце. Она не хотела сбегать от Лёши, но обстоятельства решили всё за неё. Может быть, судьба сама сводит их на мгновения, а потом разводит? Чтобы они поняли, как больно делают друг другу? Что эти отношения не спасти, их нужно выкинуть — они сломаны, их не склеить. Сейчас поздно что-то менять. У неё ничего не получится. Лол не справляется. Её точно где-то прокляли. Сглотнув эти мысли, девушка встала, скинула с себя платье — не вешая в шкаф, бросила бесформенным комком на холодный паркет. Прошла в ванну, чтобы хоть немного освежить свои совсем не трезвые мысли. И тут — в дверь громко постучали. Она отключила кран, вздрогнула, замерла. Боялась даже сдвинуться. Быстро прикрыла обнажённое тело шёлковым халатом. Кто ещё мог прийти в такой час? Подойдя к двери, вздохнула, потянула ручку на себя. Не спрашивая, кто там. Ей было всё равно — терять уже нечего. Сделала глубокий вдох и раскрыла дверь. Свет включился на лестничной площадке. Лола чертыхнулась, чувствуя, как рушится её последняя защита. Голубые пустые глаза. Судя по лицу — он был очень зол. Что происходит? — Где ты была? — он заходит, даже не спросив разрешения войти. — А ты что, не знаешь? Твои люди разве тебе ничего не доложили? — голос Лолы срывается на язвительность, вино всё ещё горчит во рту. — Перестань язвить. Ты мне не отвечала на телефон. Где ты была? — он звучит ровно, как будто его раздражает только её тон, но не ситуация. — Я тебе что, должна каждый свой шаг расписывать? Возьми и сам проверь, ты это умеешь. А с тобой я общаться вообще не хочу. — она отмахивается, скрестив руки. Лола хотела только одного — чтобы её оставили. Хотя бы на жизнь вперёд. Мирон не реагирует. Сбрасывает пальто, ботинки. По-хозяйски идёт в гостиную, взглядом вымеряя помещение. Потом выходит на террасу — хлопок двери. Шаги. Возвращается. Бросает на неё взгляд, скользкий, короткий, и уходит на кухню. Потом открывает дверь ванной, заглядывая туда. — Ты что творишь? — Лола отходит в сторону. Если бы не отошла, он бы точно врезался в неё. — Мне кажется, ты чего-то недоговариваешь. — его голос спокойный, почти ленивый, но от этого только хуже. Лола закатывает глаза. Господи, да он с катушек слетел. Она уходит в свою комнату, хотела закрыть дверь, но его рука оказывается быстрее. — Ну-ка, иди сюда. — он садится на постель, хлопает ладонью по покрывалу рядом с собой. — Садись. Её карие глаза с недоверием смотрят на него. Лола запахивает халат потуже и, обогнув его, садится на противоположную сторону кровати. — Ты откуда вернулась? — он поворачивается к ней, голос подозрительный, режет. Она судорожно вздыхает, пальцы сжимаются в кулаки. Лола пьяненькая, но не настолько, чтобы не понять — он сейчас как бомба с таймером. — Лол, почему зеркало в ванной запотело? А волосы у тебя сухие. — Потому что я хотела помыться… Стоп. А тебе-то что? Ты меня в чём-то подозреваешь? — Ты ведь не просто так замки поменяла? — Конечно. Чтобы тебя тут не видеть. — Ты всегда заправляешь постель. Ты не одна? Хасанова внутри рычит, ногтями хочется царапать воздух. Лава в животе кипит, но лицо — ровное. Сохраняй спокойствие, Лол, этот черт только того и ждёт. — Лола, отвечай, — ледяной тон пронзает виски. Да, он прав: за порядком она уже давно не следила. Это было на неё не похоже, и именно это его бесило. Взгляд бегает по комнате, и ей становится страшно. Что сказать? «Ты больной шизик»? — Я не знаю, что тебе ответить. — сглотнув, она переплетает влажные пальцы, как будто ищет в них опору. Мирон подвигается ближе. От него тянет тёплым парфюмом, но вместе с ним — стрессом, сжимающим лёгкие. — Лол, я не хочу этого делать. Она сжимает губы. Говорит он как нарцисс, но трезв, полностью трезв, в отличие от неё. Её бросает в мелкую дрожь. Лола замирает, ждёт его следующего шага. — Твоя одежда валяется по всему полу. Эти слова звучат как приговор. Лола улыбается краешками губ. — Ну и что? — шепчет, глядя прямо ему в глаза. Он ухмыляется, достаёт из черной кожаной портупеи пистолет. Лола окаменевает. Дышать тяжело, в голове гудит, но страх — как будто без эмоций. Мирон не сводит с неё пристального взгляда, направляя оружие в сторону шкафа. — Слышала историю, как муж с работы приходит, а там любовник жены сидит? — он повёл рукой, будто рисуя эту картину в воздухе. — Нет, не слышала. Мирон, что ты делаешь? Ты меня пугаешь, — Лола поджимает под себя ноги, тело сжимается в комок. Ей страшно. Страшно от всего: от его голоса, от этого взгляда. Зачем он это делает? Для чего? Колени начинают дрожать. Сердце, давно высохшее, снова подаёт признаки жизни — но только болью и отчаянием. Омут голубых глаз смотрит прямо в неё. В этом холодном океане она видит непоколебимость. Он всегда так смотрел — когда не верил, когда злился. И Лола понимает: Мирон собирается закончить то, что задумал. И что бы она ни сказала — ничего уже не изменит. — Нет, стой… стой, что ты делаешь? — Лола хватается за его руку, но та неподвижна, пистолет всё так же направлен на шкаф. — Ты думаешь, я бы там его прятала? — голос предательски дрогнул, сделав всё только хуже. Мирон молча снимает пистолет с предохранителя. — Ты вынуждаешь меня, — скулы у него ходят, пальцы сжимают рукоять ещё крепче. И Лола вроде бы знала, что ничего не произойдёт. Она же одна. Но страх расползается липкой тяжестью по всему телу, давит на виски. Он делает это специально — запугать, проверить, сломать, убедиться, что она ему не врёт. И больше он её ложь терпеть не будет. — Мирон… — она облизывает пересохшие губы, глаза не отрываются от пистолета, ждут. Обида. Боль. Злость. Страх. Предательство. Всё это перемешалось внутри, превращая её в заложницу собственных эмоций. Хотелось закричать, бежать, но вместо этого — оцепенение. А потом Мирон нажимает на курок. Один. Два. Три. Зеркало шкафа с треском взрывается осколками и падает на пол. Три выстрела — и сердце сжимается трижды, захлопывается от него на три ебаных замка, которые Мирон уже никогда не откроет. Его тошнит от её предполагаемой измены, от предательства, которого он даже не доказал — ему нужно было знать правду любой ценой. — Хм. Смотри-ка, действительно никого нет. Лола поджимает ноги к себе, закрывается руками. Трясёт всё тело, дрожь мешает дышать. — Ты что, испугалась? — его рука поднимает её лицо, вынуждая смотреть на него. — Я… тебя… ненавижу, — сквозь зубы, с ненавистью в глазах. — Теперь можешь расслабиться, — сладкая ухмылка с его лица похожа на гримасу безумца. Он тянется к её предплечью, резко притягивает к себе. Лола упирается, но он сильнее. — Не бойся. Иди ко мне, — она неуверенно садится сверху, руки дрожат. — Ты такая красивая, — Мирон убирает локоны с её лица, открывая испуганные глаза. Лола закрывает их, чтобы спрятаться. Но алкоголь кружит голову, вертолёты под веками только усиливаются. Становится хуже. Её мутит от всего — от него, от себя, от этого дня. Когда открывает глаза, Мирон уже облокотился о спинку кровати. Её халат сполз с талии, руки его блуждают по её бёдрам. Лола сглатывает — не хочет его. Ни сейчас, ни завтра, никогда. — Где ты была? — его большой палец проводит по её щеке. Нежно. Слишком нежно. От этого ещё противнее. — С девчонками. Пили. — Понятно. — Почему ты не сказал про свадьбу? Почему не дал выбрать гостей? Зачем всё решаешь за меня? — Ты выберешь только платье. Остальным займусь я. Я знаю, что ты не хочешь участвовать, поэтому будет так, как я скажу. — Мирон, так не должно быть! — Не должна была ты мне изменять и врать. А теперь смотри, каким я могу быть. Господи… Ей точно конец. — Я не хочу с тобой больше ничего общего. Ты тиран. — Я знаю. Знаю твои чувства. Но надеюсь, со временем ты поймёшь. Потом вспомнишь, что сама поступила глупо. — Это ты поступаешь глупо… — слова выходят всё тяжелее. Ей хочется уснуть, исчезнуть. Она пьяна и устала до тошноты. Стены давят со всех сторон. Тишина давит на мозг, а его губы, когда ворвались в её рот, были столь неожиданными, как его присутствие этой ночью у неё в квартире. Парень подался вперёд и углубил поцелуй, зарываясь ладонями в её волосы. — Сколько ты выпила? — Не знаю… наверное, много… Мирону ничего не оставалось, как снова поцеловать свою девушку. Она отвечала ему. И это было прекрасно, незабываемо. Он решил, что не должен упускать шанс завладеть ей этой ночью. Он медлил, наслаждался её сопротивлением тела. Она отчаянно держала его руками за плечи на расстоянии. Но его язык уже был внутри, властвовал по хозяйски. Она понимала, что смысла останавливаться нет — если не сейчас, то потом. От алкоголя хотя бы притупилось омерзение к нему. Это было гребанное отчаяние, и тогда девушка просто отпустила руки. Мирон почувствовал это и перевернул её под собой. Теперь он был сверху. Его руки расстёгивали рубашку, освобождая себя — стало слишком жарко. Лола смотрела в угол комнаты, на разбитое зеркало, на полёт пуль, напомнивших о её измене с Лешей. Это была ошибка, которую она допустила. Лола не понимала людей, изменяющих своим вторым половинкам. Так зачем же она сама совершила такую глупость по отношению к Мирону? Всё уже было решено за неё. Он станет её единственным мужчиной на всю жизнь. Пусть отношения строились сложно, но теперь всё остаётся как прежде. Она с Мироном, и упираться больше не стоит. Подсознание кричало, что она обречена на несчастье, пожертвовав собой и своей любовью, чтобы жить как все нормальные люди. Чувства смешались, пульсируя внутри, стирая остатки борьбы. Она слышала вторую сторону себя, что ей нужно бежать и как можно дальше от него. Глаза скользят к пистолету на краю кровати — возможно, она могла бы броситься к нему, возможно, даже убить. Но сейчас она не была собой. Лола была куклой в руках кукловода, марионеткой. Она покорно лежала, наблюдая, как Мирон снимает оставшиеся клочки одежды и бросает их под себя. Его руки подхватывают её бедра. Она больше не сопротивляется. Ей надоело бороться. Всё закончено в эту же секунду. Придётся принять и жить с ним дальше, будто ничего не было. Как будто и пули в шкафу не оставили следа в бетонной стене… Лола отключила эмоции, закусила нижнюю губу, а его пальцы снимали последний клочок белья, который полетел в осколки… Мускулистое тело нависло над ней. Лицо его оставалось без эмоций. Он просто должен был сделать то, что планировал — дать ей понять, что она его и больше ничья. На самом деле всё должно быть совсем не так. Она должна кричать, бежать. Но с неохотой отвечала на его поцелуй. Её руки его не трогали, не хотели дотрагиваться до будущего мужа. Его это не останавливало. Мирон вдавил её в матрас, грубо хватая за волосы. Ей было неприятно, больно. Она вырывалась, создавая натяжение. — Скажи, что любишь меня. — Нет. — Скажи, блять, как раньше… Как ты меня любишь. — Нет! Я не буду любить тебя никогда. Ты — обычная привязанность, не больше… Внезапно он резко входит. Без смазки, без увлажнения, так, что искры из глаз летят во все стороны. Она пытается сбросить его с себя, но ничего не выходит. Только жалобный писк доносится до его ушей. — Больно… — Знаю, моя крошка, знаю, но нужно выбить всю дурь из твоей головы. Боль остро пульсирует в животе, отдаваясь в сердце и мозгах. Она больше не принадлежит себе. Она извивалась под ним от боли, а он с каждым толчком только усиливал темп. Боль то усиливалась, то притуплялась. Девушка выдохнула и закрыла глаза. Его рот елозил около шеи, там, где Лёша оставлял свои поцелуи и засосы, уже давно исчезнувшие, заменённые только ранами от Мирона. Господи, как ей было жаль, что она так с Лешей поступила и ничего ему не сказала. Слеза скатилась по щеке, и взгляд её упёрся в пистолет, переводя потом на пули в шкафу… Она не чувствует ничего, что могло бы ей понравиться в этом сексе. Нет, это был не секс, это было обычное принятие, сложное принятие в законные мужья Мирона. Лола дала этим понять через силу, что она его. Как ни крути, как ни отговаривая себя, внушала себе, что всё кончено с Лешей. И его больше нет в её жизни. Нет и её самой. Толчки Астахова стали агрессивнее, и в её плоти даже появилась смазка — тело не могло её не вырабатывать. Но слеза скатывается по щеке. Она кричит внутри от боли и сожаления, от угрызений совести, что не позвонила Леше. Что не может позвать его на помощь. Потому что видит: Мирону ничего не стоит убить его. Она шмыгает носом и сжимает простынь ладонями. Живот напрягается, а Мирон заканчивает. Заканчивает в неё. Болезненная пульсация рвется внутри — он натёр ей сгусток своей любви к ней специально. Он наказал её. Жестко, сильно. Боль становится привычной, и она смиряется, как зверёк. Ей стало всё равно, плевать, что его член в сперме был внутри, без её согласия… Хасанова больше не чувствует его внутри. Не видит, не слышит рядом хрип. Он отстраняется на другую половину кровати. Девушка бессильно отворачивается в другую сторону, ощущая, как вторая слеза скатывается по носу и перекатывается в глаз. Промаргивает влагу, вытирает лицо одеялом. Лола видит, что Мирон улыбается. Натягивает на себя боксеры, штаны, застёгивает рубашку. — На днях тебе позвонят, — говорит он, наклоняясь к ней, прикрывая голое тело халатом. — Я нанял несколько стилистов. Договоришься сама о встрече, когда будешь свободна. Они подготовят тебя к свадьбе. Лола смотрела в одну точку, не моргая. Будто сломали её, выкололи глаза. Грязно воспользовались… — Я надеюсь, ты меня не расстроишь, — целует липкую щеку от застывших слёз. — Спокойной ночи. Только когда Лола услышала дверной хлопок и полную тишину, она моргнула. Возвращаясь в страшный ад. Комната поглотилась мраком её злобы и грусти. Она не видела остатков его вещей, оружия не было, только разбитое сердце и зеркало. Хасанова с трудом приподнялась, аккуратно обошла стекло и вышла в коридор. Свет ударил в глаза, заставляя зажмуриться. Закрыла дверь на замок и протопала в ванну. Халат с плеч слетел рядом. Едва не падая, включает воду и садится на холодную поверхность. Вода струится по плечам, по волосам, а запах спермы снова возвращается к ней. Она ощущает, как из неё вытекло семя, выходило из плоти. Омерзение к Мирону возвращается с ненавистью. Она погрязла в дерьме одна. Прислонив лицо к ладоням, чувствует, что иссякла до нуля. Жизнь её закончилась только что.