Измена

6 дней до свадьбы. Она встретилась с жестокой реальностью, когда та ударила её об себя. Лола буквально впечаталась лицом в свою новую жизнь, и её заставляли смотреть, делать, говорить, поступать так, чтобы всё выглядело гармонично и идеально. Девушка теперь не имела права ступить ни вперёд, ни назад — ей управляли и писали заранее заготовленный сценарий. Она была грязной, и на это Мирон постоянно ей указывал. Напоминая, что здесь не она главная, а он. Он был властью для Лол. Он стал для неё теперь центром мира, чтобы существовать. И даже когда Мирон играл роль золотого принца для её мамы, Лола закатила глаза и устало посмотрела на улицу, на мимо проезжающие машины. Она фыркнула про себя и взглянула на светофор — он переключился на зелёный, а машина тронулась и рванула с места, вдавливая Лол в заднее сиденье на пассажирском. Впереди сидела её мама, а за рулём, конечно же, был он. Её золотой манипулятор, и у него чертовски хорошо получалось убедить мать в том, что Лол счастлива с ним, потому что он вызывал у неё доверие. Давал понять, что Лола точно в надёжных руках. — Лол, ты почему сегодня такая неразговорчивая? — обернувшись, произнесла женщина. У неё была короткая трендовая стрижка, тёмные волосы, как у дочери, цвета шоколада. В её ушах сияли новые бриллианты — подачки от Мирона. Это создавалo контраст с её зелёными глазами. На ней был тёплый строгий пиджак, бежевая рубашка и чёрные брюки. Невооружённым глазом было видно, что это мать и дочь: у них были одинаковые черты лица. И хоть Лол унаследовала отца яркие брови и губы, российская сторона матери тоже внесла свои изящные и мягкие штрихи в её внешность. Всё это мило гармонировало. Отец был из Грузии, а мать — из России. — Мам, у меня болит голова. А вообще, в последнее время плохо себя чувствую. А в идеале, конечно, можно оставить меня одну? — Ребята, может быть, вам перенести свадьбу? — Анна, она ещё не осознала, не волнуйтесь, я позабочусь о ней. Знаете, девочки всегда нервничают перед свадьбой. — Да уж, я помню, когда выходила замуж за твоего отца. Я тогда чуть не сбежала от страха. А ещё понимание, что нужно соблюдать все традиции его семьи, только усиливало во мне чувство сомнения. А надо ли оно мне? — Мам, мы сейчас вообще о другом! Ты же в прошлом ненавидела отца всю жизнь, так что не делай вид, что хочешь меня как-то успокоить. — Господи, Лол! Это уже наше личное… — она покосилась на неё, усиливая тон на последнее слово. — Я всего лишь хочу сказать, что ты правильно поступаешь. И я полностью согласна с твоим выбором. — Анна посмотрела на парня. Конечно, она его обожала. Для неё он был лучшим мальчиком… а может, ей импонировало в нём то, что у него большой кошелёк или то, что он был человеком мира? А ещё его возраст внушал спокойствие: с её дочерью ничего не случится, когда она рядом с ним. В отличие от её бывшего мужа — как только она Лёшу увидела, сразу же возненавидела в нём всё: даже стиль одежды оборванца не понравился. А чем он занимался — и вовсе не впечатлило. Музыка… это казалось таким нелепым… особенно петь о том, как его убивают наркотики, или же о сексе. Как Лола сразу не могла понять этого в начале отношений с Мироном и не скинула его с себя? — Это место будет идеальным для праздника. — У озера? — Да. — Там красивые пейзажи. Я, кажется, слышала, что там очень часто проводят выездные регистрации. А вы будете как делать? — У нас будет выездная регистрация. Лола очень хотела выехать на природу. И я просто не мог ей отказать. Знаете, она очень тщательно выбирала, каким будет стиль свадьбы. — Ой, правда? Моя дочь — генератор идей. Я уже хочу увидеть всю красоту, что она так долго придумывала. У неё это в крови. Знаешь, мне кажется, творчество у неё от деда. Он был художником и… А Мирон пиздабол. Вот что он забыл еще сказать моей маме. Нажав на кнопку открытия окна, она сразу почувствовала, как ветер ударил в лицо — холодный, резкий, обжигающий слизистую, проникающий под кожанку и вызывающий по коже целую россыпь мурашек. На улице уже вовсю хозяйничала ранняя осень, но её невозможно было переубедить — она всё ещё жила летом, жила прошлым, в котором каждый миг был связан с Лёшей. Наверное, только поэтому Лола до сих пор не перерезала себе вены — ей нужно было знать, что с ним всё ещё ничего не случилось, что он хотя бы жив. И она цеплялась за эту надежду, верила, что Лёша услышал её слова, понял, что больше всего её беспокоит, и, может быть, когда-нибудь начнёт исправлять свою жизнь, вылезая из этого болота с наркотиками. И при этом она шла наперекор погоде — на ней было лёгкое летнее платье и туфли на высокой подошве, будто за окном не осень, а тёплый июль. Сегодня они ехали на тот самый объект, где через несколько дней наденут на неё железные наручники — в прямом смысле и в переносном — и официально привяжут к фамилии Мирона. Очень скоро она должна была стать его женой, и Лола изо всех сил пыталась держать себя в руках. Мирон не забывал напоминать: стоит ей только заикнуться матери о принудительной форме их брака или о ее измене — и киллер, которому он доверял, не заставит себя ждать. Но, если честно, девушке было уже всё равно. Вчера, после того как Мирон кончил в неё, она смирилась окончательно. Её даже забавляло, что он сегодня с утра так старательно оберегал её от алкоголя, даже не подозревая, что Васильева ещё до его приезда выпила две противозачаточные таблетки. Ушлёпок, думает, что она идиотка и не догадается? Она всё поняла сразу, стоило ей утром открыть глаза: дети — вот чего он от неё хотел. Ну уж нет. Не дождётся. Когда-то, много лет назад, когда отец ушёл к другой женщине, пятнадцатилетняя Лола стояла на крыше их дома и всерьёз думала, чтобы спрыгнуть вниз. Ей казалось невыносимым, что можно разрушить семью, бросить дочь ради кого-то другого. Но в наушниках вдруг заиграла песня о том, что всё можно пережить и даже простить, — и Лол не шагнула с высотки. С того дня она где-то глубоко внутри запомнила: ничего не вечно. Любовь — всего лишь мимолётная заноза. Люди всё время пытаются подстроиться друг под друга, чтобы устроить себе жизнь получше. Наверное, поэтому она решила бороться за любовь до конца. И, наверное, поэтому, когда встретила Лёшу в клубе, то сразу поняла — он единственный, кто способен снова зажечь её изнутри. Это ненормально, когда каждая мысль, каждый силуэт на улице напоминает тебе о нём, но именно это и есть больная, ненормальная любовь, та, что не забывается. Всё прошлое было связано с Лёшей. Вместе они поднимались по ступенькам, одна за другой, а потом всё рухнуло: она ушла с головой в работу, а он — в наркотики. И она даже не заметила, когда бывший муж окончательно сорвался с катушек, а после смерти его сестры их общая жизнь полетела к чёрту… Через час они уже приехали. Выходя из машины, Лола застегнула кожанку до самого горла, забрала свой рюкзак и повесила его на плечо. Здесь было не так уж и плохо — Мирон знал, чего она хотела, если бы у них была свадьба. Да бросьте, это ведь не случайность, что он попал прямо в яблочко: всё она ему рассказала заранее. За год накопилось столько разговоров об этом дне. Она мечтала и безумно ждала, что когда-нибудь ей снова посчастливится выйти замуж. Но… сейчас она хотела совсем не этого. Мирон взял её за ладонь, переплетая пальцы с её пальцами в замок. От этого спектакля становилось тошно — он как бы невзначай поцеловал её в щёку, зарывшись носом в её волосы, но сделал это специально — именно в тот момент, когда её мать обернулась. А сверху, будто кукловод дёрнул за ниточки, напоминая, что она принадлежит только ему. — Не сопротивляйся и делай так, как я говорил утром, — тихо прорычал Мирон ей в ухо. — Да, любимый, — ответила она, обняв его за шею и бросив взгляд на радостное лицо своей мамы в стороне. — Ты ещё пожалеешь за это. — Вы созданы друг для друга! — Анна радостно закричала, умиляясь своим детям. Девушка не смогла сдержать эмоций при виде её улыбки. Лола не хотела тревожить маму или портить ей настроение. Она не хотела «изменять» её чувствам. Всё складывалось так красиво, что в голове это не укладывалось. Мама засияла ещё больше, когда Мирон приобнял Лолу за талию, и они вместе пошли за ворота. Удивительно что Анну не смущал большой возраст Мирона. А дальше всё говорило о том, что здесь было ужасно красиво. Нет, не то слово — роскошно. В самой середине опушки возвышался пятизвёздочный отель с рестораном, а вокруг всё было усажено ёлками вперемешку с золотистыми деревьями. Осень наступала стремительно и красиво. В глади озера отражались оранжевые деревья и изумрудное небо. Напротив отеля была специальная зона для регистрации и пирс, украшенный цветами. Чуть дальше располагался собственный сад, но туда они не пошли. Здесь было так тихо и умиротворённо, что даже не колыхнулся ни один волос на её голове. Лола услышала пение птиц из леса — и волнение внутри немного утихло. На берегу стоял ресторан, куда Мирон пригласил и свою семью пообедать вместе. Их семьи были знакомы раньше, но общались только по особым случаям — дни рождения или какие-то знаменательные события. И вот, наконец, этот день наступил. Лолу буквально тащили, и Мирон чувствовал её сопротивление. Она ощущала, как он крепче сжал её руку, давая понять: не смей упираться. Но ей так хотелось сбежать, чтобы не видеть этого жутко-прекрасного места. Почему-то колени начали дрожать — от понимания, что всё происходящее было по-настоящему. К ней подошёл старый, но ухоженный мужчина лет шестидесяти пяти, крепко обнял, обдав приятным дорогим одеколоном. Следом появилась мать Мирона, обняла её куда мягче и легонько поцеловала в щёку. По лицам родственников было видно одно — они счастливы, что их родной сын наконец-то женится. Ему ведь не двадцать, а уже сорок. И Лола всё никак не могла понять: как можно было дожить до этого возраста и не завести семью? Всё просто — он тратил жизнь на работу, был ею поглощён, а когда окончательно пустил корни в своей сфере, появилась она — молодая девчонка, вскружившая ему голову. У него были женщины, но ни в одной он не видел будущую мать своих детей. Только в Лоле он заметил что-то особенное, достойное. Настолько зависим он был от неё, что простил даже измену с Лёшей! С бывшим мужем, на секундочку! А Лола всё равно чувствовала себя обречённой на провальный брак — всё было решено задолго до того, как Мирон появился в её жизни. Он не отступит ни на секунду и не отдаст её никому, даже если она будет с ним не по своей воле. Он думал, что она привыкнет, что рано или поздно Хасанова забудет этого торчка, и всё закончится. Всё будет как раньше. Им принесли заказ. Здесь было всё — от мяса до морепродуктов, всё выглядело аппетитно и ароматно. Но у Лолы кусок не лез в горло. Родственники расспрашивали её со всех сторон, как акулы на обзорной экскурсии. Она натянуто улыбалась, старалась держать себя в руках, говорить убедительно и с любовью, чтобы Мирон случайно не заметил её сомнений. Это был точно не лучший день её жизни. Она знала, как зарабатывать деньги, знала, как заботиться о близких, могла посочувствовать. Но её не подготовили к таким разговорам. А когда всё это было ещё и насильно, ей было особенно тяжело что-то произносить. — Дети, вы такие хорошие, — они переглянулись. — Я предлагаю выпить за наших молодожёнов, — отец Мирона начал разливать шампанское. Когда он подошёл к Лоле, Мирон быстро прикрыл её бокал ладонью. Игорь удивлённо посмотрел: — Лола, ты что, не пьёшь? — Я… — Она сегодня воздержится, — парень улыбнулся и посмотрел своими холодно-синими глазами так, что Лолу передёрнуло от этой неловкой паузы. — Мы чего-то не знаем? — Светлана, мать Мирона, подняла брови выше облаков, а Анна затаила дыхание в ожидании ответа. — Мы готовимся к новому этапу, поэтому давайте не будем смущать мою любимую женщину. И все поняли: они ждут ребёнка. Лола вздрогнула от звона разбитой посуды. Потом родители начали разговаривать о свадебном путешествии, вспоминать молодость. А Хасанова не зацикливалась на их словах — ей было неинтересно всё, что касалось свадьбы. Пытаясь абстрагироваться, она пила апельсиновый сок и подавляла в себе желание рассмеяться над этим цирком-шапито. *** 3 день до свадьбы. Ей было знакомо это странное чувство — ожидание момента, который перевернёт жизнь. Только раньше, в юности, оно было сладким и щекотало где-то в груди, а сейчас стало чужим, словно не про неё. Но тогда, в тот день… о Боже, как всё было по-настоящему, без вычурных сценариев и фальши. Первый брак случился спонтанно. Никаких романтических ужинов с видом на залив, дорогих ресторанов и заранее спланированных сюрпризов. Лёша никогда не был таким. Он действовал порывом, мгновением — его решения рождались из искры, и именно эта непредсказуемость тогда подкупила Лолу. Они шли по прохладному вечернему городу. Фонари мягко отсвечивали в мокром асфальте, машины проносились мимо, оставляя за собой дорожки красных стоп-сигналов. В воздухе пахло весной и лёгким дымом от уличных шаурмечных, а Лёша сжимал её ладонь так уверенно, что казалось — он знает, куда ведёт, даже если сам ещё не решил. — Я хочу пить, — вдруг сказала Лола, остановившись. — Пошли забежим в магазин, — легко бросил он и потянул её за собой. Они свернули в узкий переулок, спустились по бетонным ступеням в маленький круглосуточный киоск. Он не был супермаркетом — просто тесное помещение с яркой лампой под потолком, старым холодильником с газировкой и запахом дешёвых сладостей. Лола осталась у входа, прислонилась плечом к стене, разглядывая яркие фантики на витрине. С улицы доносился шум города, а здесь, в полутёмном подвале, всё звучало иначе — как будто они провалились в свой собственный маленький мир. — Простую воду, — бросил Лёша продавцу, — и вот эти мармеладки. Он расплатился, забрал покупки и, не спеша, вышел к ней. — Ой, ты ещё и мармеладки купил! — Лола потянулась к упаковке, но он не спешил отдавать. — Э-э, подожди, — хитро усмехнулся Лёша, первым распечатывая. — Это не просто так. Они вышли на улицу. Дорога блестела от недавно прошедшего дождя. Где-то вдали кричала музыка из проезжающей машины. Лёша вдруг остановился. — Лоли, — позвал он тихо. Она обернулась, и в следующую секунду время будто остановилось. Лёша опустился на одно колено прямо посреди тротуара, в свете фонаря. В его руках — мармеладное кольцо. Лола не сразу поняла, что происходит. Её дыхание сбилось, сердце сжалось, а разум на мгновение отказался верить в реальность. — Ты выйдешь за меня? — сказал он, и в его голосе не было ни капли шутки. Лёша смотрел прямо ей в глаза — открыто, серьёзно, как будто этот миг был самым важным в его жизни. Прохожие оборачивались, кто-то даже остановился, но для них двоих мир исчез. Проходящие люди узнали популярного рэпера, узнали его девушку. Несколько человек достали телефоны чтобы запечатлеть такую картину. — Ты с ума сошёл? — выдохнула Лола, чувствуя, как щёки заливает горячая волна. Она мельком оглянулась в сторону на двоих визжащих девочек. — Возможно, — он чуть улыбнулся, — но я серьёзно. Лола смотрела на него и не верила, что это происходит с ней. Смешалось всё: радость, смех, какой-то детский восторг и ощущение, что они творят что-то безумное, но невероятно настоящее. — Да… — выдохнула она наконец, чувствуя, как предательски дрожит голос. — Да! Лёша встал, ловко нацепил мармеладное кольцо на её безымянный палец. Оно оказалось липким и сладким, и от этого ей стало ещё смешнее и теплее на душе. — Считай, с этого момента мы обручены, — сказал он с лукавым выражением, от которого у неё всегда подкашивались ноги. Он показательно вытащил из пачки второе кольцо и надел себе на палец. Они засмеялись, а после вкусно поцеловались под восторженные возгласы людей. А после медийная пара скрылась в темноте улочек. И Лола вдруг поняла, что этот нелепый момент — уличный свет, шум машин, липкое мармеладное кольцо вместо золота — навсегда останется с ней. Потому что он был честным. Настоящим. Их. Даже для такого, как Узенюк, было странно — сделать ей предложение из мармеладного кольца. Он ведь всегда отдавал Лоле всё дорогое, что она только могла захотеть. Машины, украшения, путешествия — Лёша не жалел для неё ничего. Но почему-то именно в тот момент его сердце приняло решение впустить её в свою жизнь навсегда. И для него не имело значения, сколько стоит это кольцо — тысячу долларов или пару копеек. Важно было другое: его намерения были серьёзными. И Лола их приняла. У них не было торжества, не было блестящих залов, музыки, сотен гостей и банальных девичников и мальчишников. Они не хотели праздников «для общества». Всё, что они делали, было только для себя — без посторонних глаз, без показухи. Их брак был их маленьким секретом, их личной историей, которую не хотелось делить с другими. Поэтому всё случилось быстро. Через две недели после того самого вечера с мармеладным кольцом они просто пришли и расписались. Всё. Никаких свидетелей. Никаких родителей. Тогда они принадлежали только друг другу и строили свою семью так, как умели, как хотели. Они верили, что это навсегда. Верили, что смогут быть рядом, несмотря ни на что. Но жизнь всё расставила иначе. В какой-то момент мотивация их жизни сменилась: деньги стали залогом счастья, мерилом успеха, ключом к свободе. И, возможно, именно тогда они потеряли голову. Всё больше — зарабатывать, достигать, покупать, тянуться за призрачным «счастьем». А потом… Лола сейчас понимала: они погрязли. По уши. В дерьме, в суете, в вечной гонке за тем, что не приносит тепла. И чем дальше — тем сложнее становилось. Лёша… он не контролировал себя. Употреблял ещё до её появления, но после смерти сестры с головой ушёл в эту тьму. Смерть перечеркнула его, сломала, а она не смогла вытянуть его обратно. Ей было жаль — по-настоящему жаль — что всё так вышло. Она не хотела разрушать их брак, не хотела бросать его, но… просто не могла больше держать рядом человека, которого тянет в пропасть. Лёша перестал видеть границы. Мир сжимался вокруг них, а вместе с ним — и он. Тогда Лола ушла. Больно, разрывая себя изнутри, но ушла. А потом… он появился снова. Так же внезапно, как в первый раз на яхте. Ворвался в её жизнь тогда, в клубе, в той самой уборной — так, как будто и не было этих месяцев тишины, боли, разлуки. И с того дня Лола не могла думать ни о ком, кроме него. Даже если он всё ещё мог употреблять. Даже если всё было неправильно. Она хотела его. Хотела до мозга костей, до кончиков волос. Хотела чувствовать его рядом, как никогда прежде. Если бы могла, если бы была смелее — придумала бы что-то, сделала бы шаг… но не могла. Не получалось. Она не осуждала его. Не сейчас. В этот момент было важнее другое — то, что не вписывалось в её блестящее будущее с Мироном. Но. Это «но» жгло изнутри. Лола не строила с Мироном воздушных замков. Не представляла, что будет готовить ему завтрак по утрам или станет матерью его детей. Её жизнь с ним была спланирована за неё. И всё чаще Лола ловила себя на мысли: она больше не живёт для себя. Всё — для него. Для его спокойствия. Для его мира, где она — часть декораций. Но надежда не умирала. Она двигала Лолу вперёд. Давала силы не опускать руки. Заставляла верить, что когда-нибудь она сможет вернуть всё, что было с Лёшей. Даже то лето — страшное, тяжёлое — со временем перестало казаться таким пугающим. Её измена… она была оправдана. Оправдана её любовью к нему. Если бы Лола знала, как всё обернётся… Знала, через какую боль ей придётся пройти, как изменится Мирон и как изменится она сама… она бы не подпустила Лёшу так близко к сердцу. Прошла бы мимо. Заперла бы чувства в самый дальний ящик, выбросила ключ и бросила всё в пустоту. Она бы не позволила себе быть такой слабой. Не допустила бы, чтобы всё кончилось так. Но тогда… она делала всё для него. Для Лёши. Чтобы Мирон его не тронул. Чтобы спасти. Каждый раз она напоминала себе об этом: всё ради него. И теперь, отвечая как будто самой себе, Лола думала: Я всё ещё жива. Я всё ещё могу дышать. Я всё ещё могу видеть. Но я не могу любить того, кого нет рядом. Я не могу жить с тем, кого не люблю. Как раньше я этого не замечала? Как могла позволить себе уйти тогда, оставить его… в таком больном состоянии? Эти стилисты не добавляли ей той уверенности, которой так хотелось. Лола смотрела на себя в зеркало и не узнавала. В ней не было той женственности, которую так хотели в ней увидеть. Плечи — напряжённые, будто чужие. Фигура — вытянутая до самых ушей. Позвонки не позволяли ни шелохнуться, ни расслабиться. Она стояла прямо, как солдат, готовый к бою, а не как невеста, ожидающая своего дня. Платье стягивало её хрупкое тело, вытягивая вдоль, будто натянутая струна. И напротив — то самое зеркало. Новое, чистое, в резной раме. На месте, где раньше стояли те страшные «пули» — тёмные пятна прошлого, где когда-то стрелял Мирон. Это зеркало стало немым напоминанием о том, что в её памяти до сих пор живёт ужас. Радоваться этому дню? Сомнительно. Лола не чувствовала ничего. Ни восторга, ни предвкушения. Пустота. — На вас потрясающе сидит наше платье, — улыбалась одна из стилисток, разглаживая складки. — Оно подчеркивает вашу индивидуальность, изящность. Это индивидуальное шитьё. Наше ателье сделало всё, чтобы оно сидело идеально. Это лучшее творение нашего модельера. Согласитесь? — Нет, — Лола с трудом сдерживала усталую усмешку. — Это не я. Фарфоровая кукла смотрит на меня и хочет быть не в этом платье. Мне оно не нравится! — Но… но оно же сидит безупречно! — другая стилистка нервно поправила шлейф. — Посмотрите на строчки, на воланы на рукавах… какой вырез, как он подчёркивает вашу грудь! А шлейф — лёгкий, но с престижем. Чувствуете тяжёлую итальянскую ткань? — Оно правда красивое, — голос Лолы был ровным, но взгляд холодным. — Но это не то…Такое платье — для девочки, которая выходит замуж впервые. Оно невинное. А мне нужно другое. Понимаете? У вас есть что-то, что подходит под меня? — Да, есть модель поострее… — осторожно ответила одна из девушек. — Давайте, — Лола кивнула. — Я хочу другое. Двое стилисток — почти её ровесницы — начали осторожно снимать с неё первое платье. Лола стояла неподвижно, как манекен, но внутри у неё всё сжималось. Новое платье было другим. Сразу — другим. Не таким пышным, не таким «правильным». Оно сидело на ней вызывающе, будто притягивало взгляды с вызовом, открыто, но не вульгарно. Декольте было глубоким, юбка — длинной, но не волочилась по полу, не мешала шагам. А слева ткань резко обрывалась, открывая ногу почти до самого основания корсета. Это платье не прятало Лолу, а обнажало её. Обнажало не только тело — душу. Корсет на спине был зашнурован и тонко просвечивал через прозрачную ткань её спину и рёбра, вместе с ними — её татуировки. Лола не хотела их скрывать. Каждая из этих надписей, каждый рисунок был кусочком её жизни, её историей. Там было столько боли, столько её самой, что закрыть их — значило бы предать себя. Открытые плечи, ключицы лишь слегка прикрывали оборки. Руки — свободны, предплечья — открыты. И Лола вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время чувствует себя не фарфоровой куклой, а живой. Настоящей. Белое платье символизирует невинность и чистоту. Смешно. Лола смотрела на своё отражение и усмехалась. Её белое платье было другим. Оно не про невинность. Оно про неё — со шрамами, татуировками, прошлым. Итак, белое платье олицетворяет невинность и чистоту. Это смешно. На Лоле эти слова не поддерживались. Усмехнувшись в зеркало, она заправила свои волосы за уши и поправила челку. — Этот выбор меня устроит. *** 1 день до свадьбы. Казалось бы, что она должна впадать в панику, в слезы, биться в истерике. А этого не происходило, на нее словно был накинут слой безразличия ко всему. Единственное, что ее успокаивало, так это работа. Лола стояла напротив стола и что-то напевала себе под нос. Обрабатывая растения. Подняв взгляд она замечает, что Аделина как-то странно на нее коситься. Но что? Что она так смотрит пристально за ней? Разве что-то не то она делает? — Ты чего за мной следишь? — она убирает ножницы и переводит свой взгляд на Делю. — Нет, просто дело в том что, ты слишком спокойная, — отвечает Аделина, вставая с дивана, беря с собой папку с документами. Лола повернулась к ней. Она видит, что собеседница напротив широко улыбалась. — Ты сегодня, словно не своя, будто что-то задумала, — она прищурилась и поправила ее волосы. — Тебе наверное, показалось. — И что, ты даже не переживаешь на счет завтрашнего дня? Ты пришла сюда и решила поработать как ни в чем не бывало? — Да, а к чему ты клонишь? Я не вижу здесь ничего сверх естественного. — Ну, перед свадьбой, мне кажется все меняется и так волнительно, что ли… А ты просто плывешь по течению и меня пугает твое состояние. Она чувствовала, как ее тянули на дно. От ее слов нервно задергался глаз, сердце забилось сильнее, чем до появления Ди. И зачем она напомнила ей о завтрашнем дне? Через каждую клеточку начался проходить нервный импульс, словно ей стало страшно. Лола растерялась, она заморгала и уставилась на свою подругу. — Прекрати, это нормально нервничать, не скрывай свои эмоции. Не обманывай себя, не замыкайся в себе, — она подошла чуть ближе, — если ты хочешь мне что-то рассказать, то что я не знаю, можешь мне довериться. — Я не хочу за Мирона замуж. — смотря в одну точку сказала Лол. — Что?! — опешила девушка, — Почему?! — А то, тебя ничего не смутило, то как мы быстро сошлись после того как я изменила ему с Лешей? — Ммм, нет. Наверное ты все-таки поняла, что Леша паршивец и ты же сама говорила, мне, что он занимается тем же самым! Ты же его сама бросила в этом кабинете! Лол, я нахрен вообще ничего не пойму… — Тогда ты меня не поймешь, Мирон поставил ультиматум. Либо я одна буду, но буду страдать от того что Леши рядом не будет, потому что он хотел его убить. Убить, серьезно, я не шучу! Либо с ним, но тогда Мирон сказал, что он не тронет его. Господи, я уже так запуталась в этом дерьме, что не осталось сил на борьбу. Дель, я не хочу ничего с ним. Он не такой, кем кажется, кого вы привыкли видеть всегда. У него есть темная сторона и в данный момент он ее выпускает на меня. — Я помню, как ты мне говорила об этом, у меня были догадки, но я не думала, что он так поступит с тобой. О господи! Да он конченный! Какого черта, ты молчала раньше? — Дель, потому что я ничего не могу сделать, я подвязана к нему. Я не могу уйти или отказаться. Он меня шантажирует очень грязными вещами. — она поморщилась опуская руки вдоль тела, и ее голос задрожал, ебаное отчаяние снова ворвалось к ней спустя неделю. Лола вспомнила, как Мирон пугал ее тем, что он может сделать так, чтобы посадить Лешу в тюрьму за то, что смерть его сестры произошла по неосторожности из-за наркотиков. — Я не могу быть с Лешей и как бы это абсурдно сейчас не звучало за день до нашей свадьбы с Мироном…во мне нет радости или обиды на него. Понимаешь, я ведь действительно поступила с ним как шлюха, поддавшись на провокацию с изменой. У меня нет выхода. Я буду завтра замужем, но я не хочу… Аделина задумалась, прислоняя указательный палец к губам. И воскликнула: — Надо что нибудь придумать! Ты писала ему, звонила? — Нет, он мне тоже не писал, и от этого еще больнее. Дель, мне кажется, я ему не нужна больше. Я не выношу этого, не могу думать о том что Леше на меня плевать. И кажется, он даже не думает обо мне. Блин, но я каждую секунду, минуту переживаю за него. Я не могу… Дель что мне делать? Я схожу с ума… — Позвони ему! Позвони прям сейчас же! — Нет. — Боже мой, почему нет?! — Не все так просто. — Ты думаешь он не ответит? — Нет, он ответит, но на этот звонок ответит и Мирон. Он привязал людей ко мне, чтобы следить за всеми моими звонками, сообщениями. Я не могу уже дышать с ним рядом. Теперь понимаешь почему я не такая радостная, как должно быть все наоборот? — Позвони с моего номера. — Нет, Дель, слишком рискованно, я не могу так поступить, мне нужно что-то другое, чтобы Леша узнал, что со мной происходит в данный момент. А вдруг я такая идиотка, что все еще думаю о нем, а он, а он сейчас развлекается и не думает вообще обо мне и все, что случилось за это лето было просто сексуальным моим влечением? Как мне плохо… — простонала Лол и обняла подругу, в ответ она опустила свою теплую ладонь на ее плечо и посочувствовала. Теперь все встало на свои места почему Лола сама не своя в последнее время. И они придумали как сделать так, чтобы он заметил что ей нужна помощь. Больше ей ни кто не мог помочь…