betelgeuse

и если истина есть высшая ценность, то самопожертвование — это величайшая глупость, и мало что может заставить веритаса изменить свое мнение. в любом случае, точно не аргенти. и даже не тот факт, что веритас был тем, кто пожертвовал собой. это было глупо. он ясно осознает этот факт в каждый момент катастрофы: когда понимает, что у них нет путей отхода, когда отталкивает аргенти с траектории удара, когда думает о том, что из них двоих именно аргенти в доспехе, но еще из них двоих именно аргенти все еще не до конца оправился от предыдущих травм, когда плюет на все с высоты своей же колонны и когда, наконец, сам подставляется под упомянутый удар. это глупо. это идиотизм. у веритаса более, чем достаточно планов на жизнь (хотя, как иронично: полный решимости искоренить глупость из вселенной, он сам ведет себя, как законченный идиот), он не планировал умирать даже в ближайшие несколько десятков лет, большое спасибо, и уж точно не планировал умирать в глупом, бессмысленном бою. и будь у веритаса возможность переиграть эту ситуацию, он бы все равно поступил точно также. потому что, если говорить о философии аргенти и планах на его собственную жизнь, можно ограничиться парой слов: полная противоположность. и это — это был один из многих их разговоров, потому что за все время их знакомства неуместный героизм аргенти едва не убил его не раз и не два. потому что не прошло и двух недель с тех пор, как одна из тварей разрушения, заставшая веритаса врасплох, едва не разрубила вступившегося за него аргенти напополам. она разбила ему голову, и внезапно веритас узнал, хотя и не хотел, как выглядит кровь на пронзительно красных волосах аргенти. если интересно: красиво. из разряда омерзительного. и веритас считал путь красоты больным на голову, и его едва не стошнило, уже после всего, когда он донес аргенти до их корабля и убедился, что его жизни больше ничего, кроме него самого, не угрожает. аргенти провел без сознания два дня, но вел себя так, будто лег вздремнуть на несколько часов. — такие состояния, — сквозь зубы проскрежетал веритас, наблюдая, как аргенти, пошатываясь, самостоятельно пытался добраться до ванной, — лечатся. профессионально. — о чем ты? — моргнул и тут же опасно качнулся, и веритас не смог продолжать выдавливать из себя равнодушие: в мгновение ока оказался рядом и обхватил аргенти за талию. он понятливо закинул руку ему на плечо, опираясь. — ох… прошу прощения, веритас. слов недостаточно, но я все равно благодарю тебя за помощь. и тут же закашлялся, хватаясь за грудь. помимо сотрясения, у него треснула пара ребер. с аргенти было бесполезно говорить о суициадальных идеациях и уж тем более о психотерапии. он никогда не был глуп (иначе веритас давно бы оставил его позади и не заводил никакой дружбы), но был фантастически упрям и отрицал действительность в пользу собственного мировоззрения. «ненормально бросаться на смерть за первого встречного» сказал ему веритас в их первую встречу, потому что, разумеется, они не могли встретиться иначе, и аргенти, тяжело опираясь на свое копье, умудрился искренне улыбнуться «быть может, так, дорогой доктор, но я рыцарь, и моя обязанность — защищать». он выдал что-то о его «прекрасном уме» и «благородных целях», а затем потерял сознание, и веритас, впервые относя его на свой корабль для оказания помощи, счел его безумцем. он был ребенком войны, он был последователем мертвого эона. не нужно было быть гением, чтобы понимать, что это не было хорошим сочетанием. как и их дискуссии, нетленное что есть красота, которые могли длиться часами, потому что аргенти ни о чем не говорил так вдохновенно, как о пути идрилы, а для веритаса полемика с достойным собеседником была чем-то вроде топлива — разминка для ума, так он обычно говорил. — разве это не жизнь? — спросил веритас однажды, — рождение и созидание как таковое — по-моему, нет ничего прекраснее. аргенти помолчал. задумчивость и сомнение повисли на его лице, том самом прекрасном, о чем можно было говорить часами, и веритас поймал себя на том, что любуется. он всегда ценил эстетику. — ты прав, дорогой друг. — наконец ответил аргенти, но это не звучало так, будто он действительно раздумывал над словами веритаса. — поистине мало что сравнится с красотой сотворения. нет, очевидно нет. кому как не рыцарю красоты было знать о красоте самой жизни? его сомнения крылись в другом, и веритас обнаружил, что лишь хотел узнать, в чем именно. это было несложно. действительно, оглядываясь назад, это веритас все это время занимался самообманом, что было ему совершенно несвойственно. красное было первым, что он увидел, открыв глаза. в последнее время этот цвет ассоциировался у него только с одним — и веритас не ошибся. в ответ на первые признаки пробуждения аргенти обернулся, и красные волосы упали ему за спину. — веритас, — выдохнул он и прозвучал… неестественно. в неспособности распознать природу этой неестественности веритас винил свою гудящую голову. — ты… как ты себя чувствуешь? гудящая голова и сухое горло. он разлепил губы, но получился только хрип. аргенти едва заметно свел брови, но отошел и вернулся со стаканом воды. — я полагаю, у меня сотрясение мозга, — предположил веритас, когда аргенти помог ему попить, вместо надлежащего ответа. аргенти кивнул, но почему-то больше ничего не сказал. — сколько я был без сознания? — почти шесть часов. и снова замолчал. веритас нахмурился. как правило, он любил загадки, но такое поведение было нехарактерно для аргенти. обычно он сиял уверенностью и неподдельным энтузиазмом, окрыленный идеями чертовой красоты, практически светился в глазах веритаса, но сейчас… он присмотрелся: тени под вдруг потускневшими зелеными глазами, бледные губы, подрагивающие руки со вцепившимися в бедра пальцами. болезненная нервозность и тревога во всем существе… аргенти… вероятно, сходил с ума все эти шесть часов. теперь ты понимаешь, что я чувствую? было злым и уставшим, мрачный голос из самых темных уголков его головы. этот же голос услужливо напомнил: аргенти заслужил всех этих переживаний — после каждого долбаного раза, когда ты смотрел, как на него обрушиваются удары и как он падает сломанной куклой, после каждого бесполезного разговора, после которого ты чувствовал себя тупым и беспомощным… разве это не то, чего аргенти все это время добивался? другой голос, голос, который куда больше звучал как сам веритас, приказал ему заткнуться. — аргенти, — позвал он терпеливо, потому что иногда, временами аргенти до боли походил на потерянного, заблудившегося ребенка, и казалось, что обращаться с ним нужно было соответствующе, — в чем дело? и мялся он тоже как ребенок. сцепил ладони и тревожно перебирал пальцы, глядя в пол как-то испуганно и рассеянно. он не был похож на аргенти, которого веритас знал — того аргенти, который не терял воодушевления и запала даже тогда, когда его, как котенка, бросали из стороны в сторону противники. — аргенти… — зачем ты это сделал, веритас? его голос прозвучал глухо и надтреснуто. по красивым чертам лица размазалось сожаление и что-то еще, что веритас чуть запоздало опознал как чувство вины. эти эмоции, на аргенти они выглядели неправильно, и веритас, на секунду опешивший, понял, что никогда не хочет их видеть снова. — разве не понятно? — отозвался он, — я хотел защитить тебя. это не имело смысла. и одновременно было самой очевидной вещью на свете. величайшая глупость, самопожертвование, так он говорил и по-прежнему считал также, но сейчас веритас обнаружил: ему плевать. — мне казалось, недавно, — аргенти нахмурился и сглотнул. обычно бархатистый, медовый голос сел, а льющиеся рекой сладкие речи сбились в россыпь острых точеных камней. — помнится… чуть более недели назад ты сам говорил о пагубности моих… привычек. веритас не выдержал и недоверчиво усмехнулся. аргенти вздрогнул. — и я не отказываюсь от своих слов, — заверил веритас, стараясь смягчить тон, потому что не хотел звучать обвинительно, — есть разница между тем, чтобы при каждом удобном случае бросаться на амбразуру, и тем, чтобы защитить человека, едва оправившегося от черепно-мозговой травмы. — ты… — аргенти покачал головой, — тебе этого не понять, веритас. путь красоты, он… веритас сдержал порыв раздражения и перебил его. — так объясни мне, аргенти. я хочу понять. до аргенти веритас был знаком с учением красоты весьма поверхностно. рыцари никогда не пользовались большим уважением у фракций — и уж тем более у эрудитов, там они считались едва ли не дилетантами, с их горячими сердцами и пустой верой. и все же веритас предпочитал не критиковать путь красоты и его философию — в их огромной, многогранной вселенной подобная категоричность была самым явным признаком скудности ума. (он предпочитал закрывать глаза на слепое восхваление и веру в лучшее рука об руку с твердолобым игнорированием фактов. это было похоже на отчаяние больше, чем на что-либо еще. веритас никогда не озвучивал этот вывод, но наедине с собой подозревал, что разгадка была проста: рыцари идрилы были несчастными, обреченными людьми, и лишь вера держала их умы в относительном здравии) конечно, аргенти был субъективен, но вместе с тем мало кто мог рассказать об идеалах идрилы так же подробно, как он. он был преданным — двоякое качество, полезное, но порой демонстрирующее почти вопиющее отсутствие скептицизма и критического мышления — и эта преданность местами пугала, но по большей части противоречиво завораживала. — в чем-то мы похожи, — как-то заметил веритас. аргенти взглянул на него с любопытством, слегка наклонив голову набок, и его волосы тяжело упали на плечо. веритас не стал уточнять, но это и не понадобилось. — если ты имеешь в виду эрудитов и рыцарей, то, безусловно, это так, — согласился аргенти мягко. — наши… — идеалы, — кивнул веритас. аргенти улыбнулся. ему шла улыбка. — несомненно, в корне разные по своей сути, но как факт и основа… я имею в виду меня и тебя, подумал веритас, и, конечно, в этом тоже была вся суть. — …ты не примешь этого, — наконец пробормотал аргенти побежденно. — я уже совершил ошибку, обнаружив, что все чаще ищу твоей компании, но я не хочу терять тебя, и наша… близость, она дорога мне. я путешествую один, и каждая встреча с тобой, она словно… долгожданный оазис для изнывающего от жажды путника. но как рыцарь, моя главная цель… — это идрила, — закончил за него веритас, поняв, что аргенти снова не справлялся со словами, — ты в самом деле думаешь, что я не понимаю этого? но аргенти больше не смотрел на него. и веритас вспомнил, с чего вообще начался их разговор — или их долгий спор, или их знакомство — и у него вдруг зазвенело в ушах. он плотно сомкнул губы и выдохнул через нос, собирая каждую унцию терпения и самоконтроля. ну конечно. ответ с самого начала был у него под носом. — это смерть, не так ли? — спросил веритас глухо, — вся суть твоего пути в смерти. в ее… красоте. да, он не ошибся. красота действительно могла быть уродливой. — аргенти, — позвал он жестче, — ответь. аргенти выдохнул и едва заметно качнул головой. — это не так просто, веритас. жертвенность — ты постоянно говоришь, что она бессмысленна, но спасение есть красота, как и жизнь, имеющая свою цену. каждый раз, оказываясь на краю гибели, я приближаюсь к пути, которым когда-то шла красота. она… не имеет четкого определения и зависит только от меня, и, быть может… быть может, я ошибаюсь, но мои ощущения, мое сердце говорит мне, что я прав. веритас тяжело вздохнул и невидяще уставился в потолок. привязал меня к себе своими добрыми глазами и пылкой страстью и теперь говоришь о том, что в любой момент готов погибнуть — и ради чего? веритас ощущал себя глупцом. он снова посмотрел на аргенти. — разве смерть того стоит? — я знаю, как многие говорят, — аргенти встретил его взгляд, — они говорят, что мы, последователи идрилы, фанатичны и безумны, и я… я уже оставил то время, когда бросался в спор с каждым таким человеком. это не имеет значения. прошу тебя, не пойми неправильно: я не стремлюсь умереть. по правде, мне страшно каждый раз, когда я понимаю, что этот раз может оказаться последним и я могу больше никогда не открыть глаз, но таков выбранный мною путь. и, возможно, однажды что-то изменится — но сейчас я не готов отступиться. веритас молчал. аргенти тихо вздохнул. — я пойму, если ты решишь оставить меня, и не буду держать на тебя обиды. дорога моей жизни полна опасностей и порой неоправданного риска, и я не смею ждать от людей вокруг смирения и понимания. — ты эгоист, — просто сказал веритас. аргенти поджал губы, но он не дал ему ответить. — ты эгоист, — повторил, — но и я тоже. полагаю, я… всегда знал или, по крайней мере, догадывался — должен был догадаться. но предпочел беззаботное неведение и игнорировал факты. веритас повернул голову. аргенти смотрел на него. он вздохнул и подтянулся на руках, садясь прямее, и тут же прошипел сквозь зубы от отдавшейся во все конечности боли. аргенти потянулся было, чтобы помочь ему, но веритас выставил вперед руку и не позволил ему. не потому, что злился, но потому, что больше не мог выносить окружившее аргенти плотное, грузное чувство вины. — я не думаю, что когда-либо пойму тебя, — медленно начал он, — но могу принять. не только ты ценишь нашу близость. думаю, ты и не представляешь, насколько успел стать дорог мне, — аргенти вздрогнул, — и, пусть разум говорит мне послушать тебя и уйти, я предпочту проигнорировать его. аргенти, — веритас взглянул ему в глаза и протянул ладонь, — я лишь прошу тебя: позволь мне не дать тебе умереть. казалось, что все это время его грудную клетку сдавливали тиски, и сейчас, в тот же момент, когда веритас закончил, они ослабли и исчезли. но напряжение, обвивающие голову колючей терновой короной, никуда не ушло. аргенти не шевелился. и чем дольше он смотрел и не отвечал, тем больше веритас сожалел о своем выборе. он должен был слушать разум, не это дурацкое сердце — таков был его путь. сердечные игры, эта ерунда, она не заканчивалась хорошо, никогда. все эти трагичные истории любви, все они начинались одинаково и все рушилось… аргенти судорожно вздохнул, и время остановилось. — прости, — прошептал он. веритас замер. — прошу, — аргенти закрыл глаза, — не дай мне умереть. и вложил свою ладонь в его.