Василек и незабудка

Прошло ещё две недели с посещения клиники. Осень сменилась на зиму, а вместе с этим продолжал меняться Антон и теперь это действительно пугало. Результаты по учебе резко возросли. Ему становилось скучно находиться в группе, но пока не со мной. Мы также гуляли после занятий, но его истории уже не были такими жизнерадостными — Тоша начал разбираться в своём окружении. — Знаете, они снова шутили. С ними весело, но они почему-то смеются только надо мной. Неужели я такой умный и смешной? — он остановился и на несколько секунд задумался, — А еще они помогают мне с работой. Собирают много мусора, чтобы наш директор видел, как я стараюсь. Но он, почему-то, не обращает на это внимания. А через неделю он влетел в аудиторию весь искрящийся. — Арсень Сергевич! У нас на работе появилась новая девочка! Её зовут Ира, она такая красивая! Я постоянно на неё смотрю. А еще она смеется с моих шуток, но сама никогда не шутит. И почему-то расстраивается, когда я веселюсь с друзьями. Я был рад за него, но внутри появилась зависть: она нравилась Антону, она волновалась за него, проводила много времени рядом. Пару раз я заглядывал в кафе, где работал Тоша: у него были дневные смены, а после он шёл к нам в училище. Я видел рядом с ним Иру. Она милая. А он так искренне улыбался и немного смущался, что сердце непроизвольно сжималось. Но, когда Антон замечал меня, то подбегал и крепко обнимал. — Ира, познакомься! Это Арсень Сергевич. Он мой учитель и ....друг. Он очень умный. Девушка и правда оказалась очень добродушной и отзывчивой — старалась помочь и поддержать, хоть и получала нагоняй от других официантов. Антон для неё был как ребенок, а он восхищался. Восхищался также, как мной в начале нашего знакомства. Наступили новогодние праздники и перерыв в занятиях. За это время я встретил семью Шастунов всего раз, когда они гуляли вместе с Ирой. Оказалось, что она с Викой бывшие одногруппницы. Антон тогда долго тараторил про Деда Мороза и Санта Клауса, стараясь привлечь мое внимание, но больше ирино. Прошёл еще месяц. Антон реже стал появляться на занятиях. Его повысили на работе. Теперь ему не приходилось таскать мешки с мусором и целыми днями мыть полы. Он стал работать на кухне. А потом рассказал, что, когда есть перерывы, он рисует и читает. Даже показал несколько набросков. — Арсений Сергевич, вот, смотрите. Сегодня на работе нарисовал Вас. Красиво получилось? — он положил мне на стол тетрадный листок. Скетч был неумелым, немного детским. Сразу вспомнились те изрисованные поля в тетрадях. Но в этом рисунке чувствовалось уже больше уверенности и отточенности. Антон очень любил творчество. Он начал много читать. Ходил в библиотеку при училище, брал детские книги про художников и музыкантов и подолгу рассматривал иллюстрации. А на занятиях увлеченно рассказывал про Ренуара и Сезанна. Да, у Антона намного улучшилась память и чувство восприятия. Майя Олеговна звонила несколько раз и восторженно делилась успехами сына: «Он стал самостоятельнее, помогает по дому и просит купить очередную книгу. Это невероятно!». Еще через месяц он перестал говорить об Ире. Я пытался узнать, что случилось, но в ответ получил пугающее «Это личное». У Антона появилось что-то приватное, чем он не готов был делиться. Это сильно тревожило, но я понимал, что это часть прогресса — его становления, как личности. Я старался избежать нарастания стены между нами: проявлял максимум заинтересованности в его историях, когда он приходил на занятия; сам предлагал книги для прочтения; спрашивал о новых набросках. А Тоша отдалялся, не рассказывал так откровенно о том, что происходит дома и на работе, но все еще завороженно слушал меня и дарил удачные, на его взгляд, рисунки. Периодически я напрашивался у Майи Олеговны в очередной раз побыть сопровождающим при визите в клинику. Она с удовольствием соглашалась, но теперь начал протестовать Антон. Он не был против, чтобы я ездил с ним, но запрещал присутствовать на осмотрах. Поэтому я был вынужден узнавать о его состоянии либо у Дмитрия Темуровича, либо у Павла Алексеевича. Со Станиславом Владимировичем я не контактировал из принципа. Крайние тестирования показали значительный скачок в показателях. КИ приближался к границам нормы для данного возраста. Антон почти прекратил посещать училище, только через день ждал меня у проходной с намерением прогуляться. — Арсений Сергеевич, я Вас ждал. Можно Вас проводить? — Здравствуй, Антош — я непроизвольно улыбнулся, отчасти я был рад, что у нас личное время, когда мы только вдвоём, — Ты не замерз? Конечно, с удовольствием. И вот момент, когда мы очутились в одной плоскости: — Можете так меня не называть. Я — Антон. Я не маленький мальчик и не намного глупее Вас. Это было так неожиданно и вызывало неловкость. Каждый раз он с восторгом рассказывал, как начал читать очередную книгу или посмотрел новый фильм об искусстве. А я поддерживал его интерес, сам приобщился, задавал много вопросов, стараясь сохранить статус хорошего собеседника. Я просто не хотел наскучить, потому что ощущал, что момент, когда Тоша превзойдет меня, близко. А весной Антон пропал — сначала из училища, потом из города и, наконец, из моей жизни. Все, что у меня от него осталось — это букет из васильков и незабудок, который он подарил мне, уже по традиции, на день рождения. Я был в смятении. Сначала просто надеялся, что он, как обычно, заболел, но время его отсутствия увеличивалось, а плохое предчувствие возрастало. Звонок Майе подтвердил опасения — Антона забрали в клинику на неопределённый срок для стационарного наблюдения и ведения учёта динамики. Я пытался добиться посещения, но столкнулся с категорическим отказом от Станислава Владимировича. Единственное, что немного успокоило — короткая записка от Антона и увесистый конверт, полученные от врачей в его день рождения. «Арсений Сергеевич, здравствуйте. Не волнуйтесь, со мной все хорошо. Извините, что Вас не пускают ко мне. На самом деле, это я их попросил. Мне надо было подумать, я ведь умный. И я решил, поэтому этот конверт мой подарок. Обещайте, что откроете его, когда будете один дома. Ваш Тоша.» В лечебнице Антон пробыл 3 месяца. Он стал совершенно иным — более молчаливым и почти безэмоциональным. В голове не укладывалось, что это тот же Тоша, который с трудом скрывал свою увлеченность преподавателем в дневнике. Да, в конверте была тетрадь, исписанная вдоль и поперек и мой портрет, теперь более точный и профессиональный. Начало ведения записей совпадает с первым визитом к врачам после операции. «Запись 1 Севодня Тоша с мамой ездил к врачам. Я пазнакомился с Доктором Димой. Он очень хароший и добрый. Я много балтал с Павлом. Он так папрасил себя называть. Павел давал мне разные рисунки и спрашивал, что я вижу. Но там ничево небыло видна. Проста смешные пятнышки. Ищо я проходил тест где были картинки с разными людьми и надо было сказать что я бы зделал. Врачи сказали что я маладец. А ищо я снова пошол в училище. Я очень абрадывался. Там были мои друзья и Арсень Сергевич. Я расплакался кагда увидел ево. Я так скучал без него. Он абнял меня и было так тепло и харашо. Он очень красивый и умный. Тоша тоже станет умным и мы сможем жыть вместе.» Там было много записей и почти во всех было место для меня. В какой-то момент там начала фигурировать Ира. Антон старался разобраться в чувствах к ней и ко мне. В одном из отчетов было приведено определение слова «любовь», выписанное из какого-то словаря и вывод о том, что НАДО любить Иру. Он так и сделал. Не появлялся на занятиях, наши прогулки сошли на "нет", но вскоре случилось то, чего я вообще не ожидал: Антон пришёл в мой кабинет вместе с директором, который констатировал, что теперь у нас будет группа по развитию творческих навыков и Антон Андреевич станет в ней преподавателем. Я потерялся в ситуации окончательно. Теперь я вновь мог видеть его каждый день, но уже в другом статусе. Общение стало более официальным, никакой фамильярности. А в конце рабочего дня у ворот училища Антона всегда ждала Ира, такая счастливая и улыбчивая. Когда доводилось проходить мимо них, я неосознанно оборачивался и встречался с прожигающим, до дыр в сердце, взглядом, немного печальным, выжидающим и одновременно трепетным. Ему было тяжело. И мне тоже. Но он смог заглушить все любовью к искусству. В нём развился невероятный талант к живописи и музицированию. У Антона удивительным образом получалось совмещать работу с группой и организацию выставок и концертов. Он стал известен, востребован и любим многими. Антона Шастуна любили поклонники, его любили подопечные, его любил я.