Дорога в Аменти

      Тизиан напрягся всем телом, чуть присел, пытаясь вырваться из хватки, но знакомый шёпот опалил ухо:       — Да успокойся ты!       — Данай?       В темноте Тизиан видел лишь блеск чужих глаз и зубов, растянувшихся в неизменную улыбку. Он расслабился.       — Позвать нельзя было?       — Точно, мы как раз хотели привлечь внимание кучки очаровательных черномагов! — начал паясничать Данай, но глухой шлепок заставил его замолчать, тихо зашипев. — Харис! За что?       — Харис? Ты здесь? — разведчика и вовсе было не разглядеть.       — А где ж мне ещё быть? — низкий голос раздался совсем рядом, и Тизиан обернулся, чувствуя чужое дыхание на своей щеке. — Ты что тут забыл? А если бы они тебя заметили?       — Амен приказал дождаться тебя, но будь всё в порядке, ты бы уже вернулся, так что я пошёл за тобой.       — С ума сойти! — Пальцы Даная обхватили предплечье Тизиана и потрясли его, будто проверяя, реален ли тот. Тизиан попытался отстраниться, но товарищ не отпускал. — Ты что, нарушил приказ?       — Неважно. Ты мне лучше расскажи, как так вышло, что Бадру не заметил слежки? Он был осторожен все эти дни.       — А, это… Да ерунда, в общем-то, мы и не думали, что он поведётся. Мы с Одитом из разведчиков мимо окон этого Бадру гуляли и нарочно громко говорили, что эпистату на нас так плевать, что можно и к женщинам наведаться. Одит пошёл на рынок следить, а я остался: думаю, может, выгорит? Ну, как видишь…       — Выгорело. — Тизиан покачал головой. — Каков болван.       — Вот-вот! Рамсес меня талантливее разыгрывал, когда только присоединился, — Данай рассмеялся, но тут же успокоился, вливая, как яд, в тон привычные издевательские нотки. — И всё ж таки, что с тобой сделает господин?       — Выпорет, — заключил Харис и утомлённо вздохнул. — Но об этом потом. Хорошо, что сюда ты попал в ночь: днём от них тяжело укрыться – сидят на возвышении.       — Дай уж ты поболтать о приятном! За пять лет ни разу не видел, чтобы Тизиана господин наказывал. Жду не дождусь! — Когда ответом Данаю стала красноречивая тишина, он кашлянул. — То есть… Очень жаль. Сочувствую, брат. Я, эм, наверное, отойду отлить… Не шалите!       Его шаги, перекрываемые ветром и шуршанием песка, вскоре стихли.       Тизиан нетерпеливо спросил:       — У тебя есть какой-то план?       — А вот это ты мне скажи. Тебя кто-то видел?       — Я всё устроил, — Тизиан, чрезвычайно довольный собой, начал бахвалиться. — Горожанка укажет Амену, куда я пошёл, а твои разведчики сами вскоре всё поймут. На выходе из города я оставил усех, положил в нужном направлении. Отряд будет здесь, это точно. Думаю, уже рыщут.       — Хоть где-то помешательство Амена на тебе сыграет нам на руку, — пробормотал Харис язвительно, но его сухая ладонь коротко похлопала плечо. — Молодец.       Тизиан решил промолчать. Несомненно, разум Хариса давным-давно сложил мозаику верно, и попытка убедить опытного, дотошного разведчика в обратном лишь утвердит его уверенность в своей правоте. Впрочем, Тизиана это и не волновало: с первого дня их знакомства – подумать только, целое десятилетие назад! – Харис проявлял поражающую преданность верховному эпистату. Он сохранит и этот секрет.       — Пока ещё темно, нужно обойти шезму и углубиться в пустыню, — сказал Тизиан, когда Данай вернулся, — тех, кто попробует сбежать, мы поймаем. Пусть думают, что мы наступаем со всех сторон.       — Поспешим.       Они двигались быстро и осторожно – три смертоносных тени. Подходящее место для засады нашлось в ста шагах на восток от костра шезму; теперь им не оставалось ничего, кроме ожидания и смелых надежд на скорое прибытие охотников.       В пустыне становилось всё светлее. Россыпи блестящих точек на небе и взошедшая луна помогли отряду проложить путь: вскоре на горизонте показались десятки сияющих огоньков – факелы. Охотники стремительно приближались.       — Вот и ублюдки зашевелились, — протянул Данай, глядя, как тёмные фигуры шезму начали суетиться. Он обнажил клинки. — Вон, двое побежали на юг!       — И ещё один на север, — кивнул Харис. — Тизиан?       — Харис, продолжай следить, не высовывайся. Данай, сбежавшего на север – обезвредить или убить. И потише.       Сам Тизиан побежал на юг, наконец прекратив скрываться: его мышцы разогрелись, раздулись, готовые к новому сражению, а тело затрепетало, как отзывчивый инструмент. Охотник в нём очнулся, и жажда всадить нож в податливую мерзостную плоть охватила Тизиана полностью.       Он догнал двоих шезму за считанные мгновения.       Простые с виду мужчина и женщина, у них и шанса не было против лучшего из подопечных верховного эпистата. Тизиан желал доказать им, что второй раз везения ждать не стоит: он в форме, сильный, здоровый и мстительный. Лезвие сверкнуло, предсказывая смерть, когда он остановился перед ними.       — Щенок эпистата, — грубый голос черномага казался знакомым. — Повертись-ка, шрам-то я тебе оставил? — Значит, именно он отметил спину Тизиана рубцом, всегда напоминающим о его слабости. Выродок.       — Мертвецов такие мелочи волновать не должны.       Мужчина издал животный, глупый рёв, рванулся вперёд и полез вглубь чёрного балахона за чем-то, что, впрочем, вряд ли бы ему помогло – Тизиан не дал ему и возможности вступить в бой.       Два шага, точный выпад и лезвие, торчащее из чужой спины. Вот как он сражался, Тизиан из Фив.       С отвращением отбросив труп, он обратил взор на оставшуюся шезму: женщина безучастно смотрела на упавшее тело. Тизиан понял, кто она такая, сразу же. Нож в ладони нагрелся.       Напротив стояла Нубит.       Он никогда прежде не видел её лица, но то, как она расправляла плечи и держала их напряжёнными, было ему знакомо, и он знал, что молодая женщина с круглыми глазами и губами, привыкшими улыбаться, не могла оказаться кем-то, кроме Нубит.       — Пташка, — сказала она своим мягким, ласковым, обманчивым тоном.       — Достань оружие или сдайся, — ответил Тизиан.       Нубит развела руки в стороны. Ветер подул, будто она управляла им, как богиня или жрица. Тизиан понял, что чувствует, как запах песка смешивается с другим, сладковатым, как вишня или миндаль, но вместе с тем пугающим, заставляющим внутренности сжиматься; чувствует, как по коже бегут мурашки, а Нубит смотрит, довольная, и двигается к нему, точно птица в последнем танце.       Когда она вновь говорит, её голос едва ли громче, чем шёпот, но Тизиан всё слышит:       — Я не буду драться с тобой, и жить в плену – тоже. Просто убей меня.       Тизиан сжимает клинок крепче, изо всех сил впиваясь пальцами в привычное тиснение.       — Не играй со мной. Я ведь правда это сделаю.       — Надеюсь. — Нубит подходит ближе, бесстрашная, безрассудная. — У тебя совсем другой взгляд теперь. Точно искусный шезму поработал.       — О чём ты говоришь? — Тизиан хмурится и поднимает нож выше, не давая ей быть рядом. Он не знает, кого боится – себя или её. Может, он боится обоих.       — Да, — продолжает она, обводя взглядом его тело, — я видела это столько раз. Ты влюблён, и тебя тоже любят. У таких, как ты, совсем иная энергия. Здорово будет умереть от твоей руки.       — Прекрати, Нубит! — Он срывается на дрожащий крик. — Ты можешь ещё жить, я постараюсь тебе помочь. Просто дай мне связать тебя, и я позабочусь об остальном.       Нубит смеётся. Как и в первый раз, её смех выбивает Тизиана из колеи. Она, опасная крупица творящегося в их стране беззакония, смеётся, как простой человек, и её тело сжимается, а щёки краснеют. Она ничем не отличается от Тизиана, но вместе с тем – отличается каждой своей частицей.       — Когда всё произойдёт, думай обо мне как об убитом человеке.       — Что ты такое говоришь? Зачем тебе умирать?       Она лишь качает головой:       — Обещай.       Тизиан едва не рычит, терзаемый непониманием и горем по чему-то, ещё не свершившемуся.       — Как я ещё должен думать, если ты погибнешь?       — Вы не считаете нас за людей. — Женщина кивает на лежащий рядом труп, поднимает на Тизиана взгляд и улыбается так, как, кажется, должна всегда. — Сейчас ты не вспомнишь ни одного лица убитого тобой шезму. Так запомни моё.       А потом Нубит насаживается на протянутый клинок сама, и из её рта льётся кровь, а глаза смотрят на Тизиана, сухие и пронзительные. Среди многих мгновений Тизиан упускает то, когда она, продолжая смотреть, прекратила видеть. Когда черномаг по имени Нубит – простая смеющаяся женщина по имени Нубит – умерла.       Тизиан сталкивался со смертью так часто, что она перестала пугать его. Он сотни раз видел, как злой, яростный взгляд тухнет, но как душа, смиренно принявшая свой конец, покидает тело – впервые. Всё его существо завертелось внутри, словно зверь, запертый в слишком маленькую клетку; стало вдруг зябко. Его замутило. Тизиан коснулся пальцами шеи Нубит – пульса не было – и побрёл прочь, к далеко горящим недвижимым факелам.       — Тизиан! — Решительный Рамсес подскочил к нему. — Кто-то успел сбежать? Харис доложил, что отправился ещё за двумя.       — Мертвы.       — Отлично! Ох, Тизиан, что будет… Господин так злится.       — И злится по пустякам, — подхватил невесть откуда взявшийся Хремет. — Всё ж благодаря тебе всех уродов перебили. А сколько криков…       — Ага, все как один: «Мы бежать не будем, мы не трусы!» – а по итогу что? Половина попытались сбежать, остальные выслушали речь эпистата и померли все, позор.       — Так уж прям и позор, — хмыкнул Тизиан. Ему жутко захотелось узнать, о чём же таком толковал Амен с этими людьми, которых он и за людей-то не считал.       — А как это ещё назвать? — Рамсес распалялся, размахивая руками. Он был такой яркий и бодрый, что холодок, осевший в позвоночнике, растворился. — «Мы не трусы!» – «Избегание столкновения с большими силами говорит не о трусости, а о мудрости!» – «Мы не трусы!». Да я чуть с ума не сошёл!       Тизиан рассмеялся, ощущая наконец, спустя столько времени, поразительную лёгкость. Всё его бремя сброшено здесь, в этой пустыне, где пески в скором времени скроют тела Нубит – он хорошо помнил её лицо – и её учеников, стерев бесследно истории их жизней, и лишь шрамы станут напоминанием о том, что когда-то эти шезму существовали: улыбались, учились, любили. Жили.       — О, а вот и Бадру. Как он подвёл своих друзей, ух! — Рамсес указал на труп, валяющийся неподалёку. Его ноги были странно вывернуты, а под головой кровь впиталась в землю.       В нескольких шагах от него валялась сумка, на вид пустая, но что-то в её форме заставило Тизиана подойти ближе и наступить на ткань. Его подозрения приобретали опасные очертания; Тизиан присел и запустил руку в сумку.       Он достал находку и охнул. Быть не может.       Бадру ведь не мог не узнать его. Он наверняка понял, кто Тизиан такой, и всё же… выполнил заказ. Выковал золотые браслеты и даже выгравировал иероглифы внутри – всё как Тизиан просил. Дрожащими пальцами он надел браслеты; те так плотно и правильно обхватили плечи, будто Бадру снимал с него мерки. Талантливая, хорошая работа. А Тизиан ведь даже не успел заплатить.       — Это… то, что ты тогда заказал, да? — Рамсес, не дождавшись ответа, воскликнул растерянно, пылко, стараясь вразумить Тизиана. — Ты правда будешь носить что-то, сделанное шезму?!       Тизиан медленно выдохнул и обернулся. Близился восход – Амену бы вернуться в дом, – и близилось ещё что-то, чему Тизиан не мог дать имени, но знал – оно здесь, дышит в затылок и желает быть обнаруженным. В нём ли самом произошла перемена, или в мире вокруг, но нечто в эту ночь сломалось навсегда.       Он встал, чувствуя, как браслеты согреваются теплом его кожи, как они становятся неотъемлемой частью его самого.       — Их сделал не шезму; Бадру, ювелир, сын ювелира.       Рамсес потрясённо раскрыл рот, но ни звука не произнёс. Вместо этого он сжал запястье Тизиана, дёрнул головой в сторону и тихо, на грани слышимости прошептал:       — Господин идёт.