На стыке

Она прикажет и ты виноват

Не стой, не спи, умри за меня. Впрочем и все как всегда

("Бог" Grad!ent)

Воздух вокруг него сгустился и заледенел. Он умывается раз за разом, но оцепенение не сходит, будто бы только проникает глубже в трясущееся, уставшее тело. Нужно самому убедиться. Все это бред, конечно бред, но пока сам не потеряется, ища доказательства того, чего не было — не поверит. Проверять сообщения от 403 страшно, написать Руслану жутко, думать о Диане невыносимо, да даже перестать смотреть себе в глаза не получается, не можется, нельзя. Вдруг опять что-нибудь вытворит, вдруг на этот раз… даже если на этот раз это сон, и в прошлые разы все сон, если такие мысли приходят, то это уже само по себе что-то значит. В следующий раз может стать реальностью. Увидеть. Самому увидеть и не уснуть больше никогда. Может, тогда все закончится. Он подходит к двери, очень неохотно отворачивается от себя, бледного полотна и раскрасневшихся зеленых глаз. Голова боится, руки делают. Ноги стоят, как вкопанные. Он заставляет себя сделать шаг вперед и вцепляется в дверную ручку так, будто хочет сжать ее до полоски шириной в атом. Настоящая. Он — настоящий. В коридоре темно, уже вечер, а отца все нет. Сережа идет себе в комнату. Если бы взял с собой телефон, а не поплелся в глухой панике тонуть в раковину, то прыгнул в Мир сразу оттуда, да даже из коридора. Лишь бы поскорее. Увидеть и на всю жизнь запомнить. Увидеть и забыть. Увидеть и упасть следом. Какой-то из этих вариантов правильный. Только он оказывается перед своей комнатой, открытой всему миру, как останавливается. Он слышит не мать, а дрожь, ползущую вверх по спине при звуке ее раздавленного голоса. Слов не разобрать, но он чувствует, что зовут его. Поворачивается, по собственной воле, очень легко отвлекается от тяжелого решения. Корить себя он не может. Просто не успевает. Она смотрит на него, мутным, невидящим взглядом, пока по раскрасневшимся щекам продолжают катиться слезы. Очки лежат с ней рядом, все в разводах. Сережа чувствует, будто стоит прямо над ней, будто она берет его за руку и тянет к себе, хотя между ними пара метров. Он повинуется и садится за стол напротив, смотря, но не говоря, изучая глазами. — Сереженька… — шепчет она перегаром, хрипло, часто дыша. Теперь это не "будто". Не успевает Сережа выпрямиться, как она берет его за запястье дрожащими пальцами, обжигает ласковым касанием и тянет его руку к себе, пригибаясь всем телом к столу. Она дергается, слышится звон стекла. Ага… — Только ты у меня есть… — продолжает она, прикладывая его ладонь к щеке. Она ведет ей по разводам от слез, прижимается всем лицом, выкручивает Сереже сустав. Он ничего не говорит, только слегка хмурится. — Что сл… — начинает он, смотря на нее, придвигаясь поближе. Чтобы удобнее было. Она прерывает: — Он такой ск'ндал устроил… Как я… вообще… За… его? — она продолжает всхлипывать, проглатывать гласные, согласные, смысл, гордость, любые ее остатки, взятые взаймы у любимого мужа. Забрал с процентами. Только она и продолжает удивляться. Сережа не может подавить вздоха. Маме нужна помощь. Нужно сделать что-то, но Сережа понятия не имеет что, оглядывается кругом, будто ищет слова. Он очень хочет рискнуть, сказать о чем-то, что неделю ело и проглатывало, прежде чем выплюнуть. Он-то пережил, возможно, а мама… — Это из-за похорон? — Сережа не вынимает руки. Аккуратность ни к чему. Если они когда-либо заговорят на одном языке, то сейчас. Мама кивает, приподнимаясь и делая еще глоток из стакана, наполовину полного. Она мучительно вздыхает, крепче обхватив сына за ладонь. — Опять за свое… не нужно, не нужно, зачем тебе… Говорит, что ты из-за этого, из-за меня!.. — она останавливается и закрывает глаза. Пальцы у Сережи промокают. Он и сам не может на нее смотреть, но терпит. — Да, он неправ, — говорит он сухо. Мама ничего не вспомнит, это бесполезно, но когда, если не сейчас, когда еще она может это воспринять? — И ты ни в чем не виновата. Ты его не провоцируешь. Хочется сказать обратное. Ой как хочется. Но Сережа прикусывает язык и внимательно смотрит за тем, как выражение ее лица меняется. Он ждет полминуты, пока она молчит и, он очень надеется, думает над им сказанным, прежде чем продолжить: — Он ссорится с тобой потому, что хочет все контролировать. Ему нравится, когда его боятся. Он отнял тебя у семьи, отнял семью у тебя и подарил клетку. Какое право он имеет запрещать тебе ехать на похороны родной матери? Столько хочется сказать, столько всего, и про весь этот спектакль, про то, что она вообще-то тоже взрослый человек, и про то, что она притворяется тем, кем не является, и про то, что она все это время скидывала на учебу, тогда как они страдали одним и тем же. И про то, что все это продолжается вот уже сколько лет, что страдает не он один, это бы он понял, а еще и она. Но молчит. Ждет. Выжидает. — Один ты меня… — она громко всхлипывает, но Сереже противно. До невозможного, хотя на секунду он уже поверил. — Я никогда… Ничего ему… Я его люблю, Сереженька… Сереженька, Сереженька, Сереженька… Он не успевает. Злость, омерзение, ужас — все это обгоняет что-то одно, взявшееся из ниоткуда и не ушедшее в никуда. Желание, прихоть. Он вынимает у нее свою руку. С силой, заставляющей ее податься вперед и упасть на стол виском. Он порывается вверх, встает, даже вскакивает. — Что… — она широко открывает рот, но Сережа не слышит. Он берет бутылку из-под стола с такой скоростью, что все содержимое выливается на него. Запах дорогого вина. Сухое, белое, вкус щиплет язык, затуманивает зрение. Сереженька наотмашь бьет бутылкой ей в висок, даже не поведя бровью наблюдает, как ломаются кости, как истощенное тело летит на пол. Она почувствует. Если не чувствовала до этого, то почувствует сейчас, точно поймет.