Тени завтрашнего дня

"Люди не теряют друг друга. Они просто боятся держать за руку слишком крепко..."

      Хисын смотрел через треснувшее окно на опустевшие улицы, где раньше кипела жизнь. Четырнадцать дней. Две недели. Две недели с тех пор, как они видели последний работающий светофор, слышали гудки машин, смех прохожих. Мир теперь казался чужим, искажённым отражением прежней реальности.       Он провёл пальцами по обветренным губам, ощущая металлический привкус крови — своей или чужой, уже не имело значения. Странно, думал он, как быстро человек может привыкнуть к ужасу. Убивать стало проще с каждым днём, а кошмары преследовали всё реже. Эта новая бесчувственность пугала его больше, чем мертвецы за стенами их убежища. Каждое решение теперь ложилось на его плечи неподъёмным грузом — кого спасать, куда идти, кем жертвовать.       Он больше не был просто старшеклассником Хисыном — он стал судьёй, палачом. И с каждым днём частичка прежнего себя умирала вместе с теми, кого они теряли по пути. Иногда, в редкие моменты тишины, как сейчас, он задавался вопросом: если они доберутся до Японии, если выживут — останется ли в нём что-то человеческое? Или выживание стоит того, чтобы превратиться в нечто столь же бесчувственное, как те создания на улицах?       Он пытался вспомнить своё расписание на тот день, когда всё началось. Математика, литература, физика, тренировка. Банальные, повседневные вещи, которым он не придавал значения. Теперь они казались ему сказкой из другой жизни. Были ли у него нерешённые задачи? Сочинение, которое он не дописал? Каким бессмысленным это всё казалось сейчас.       На столе лежала потрёпанная дневниковая записная книжка, которую Ынче нашла в одной из квартир. Хисын взял её в руки, пальцы легли на грубую обложку. Возможно, её хозяин тоже проснулся однажды, не зная, что этот день станет концом его мира. Хисын открыл первую страницу и увидел имя, написанное аккуратным почерком: “Со Минджун”. Он закрыл книжку, не желая вторгаться в чужую жизнь. Они и так уже нарушили столько границ — прятались в чужих домах, брали чужую одежду, ели чужую еду.       Хисын взглянул на Рики. Парень наконец успокоился и задремал, свернувшись калачиком на диване как беззащитный ребёнок. Сон — единственное место, где они ещё могли укрыться от этого мира. Хотя и там их часто настигали кошмары.       Какое будущее ждёт их? Что будет, если они действительно доберутся до Японии? Найдут ли там безопасность или лишь другую версию этого кошмара? Он не знал. Он не мог знать. Но должен был продолжать идти вперёд, потому что альтернатива была непредставима.       Хисын вздрогнул от прикосновения к плечу и резко обернулся, впечатывая руку в горло... Юнджин. Это была Юнджин. Он тут же отдёрнул руку, ужаснувшись своей реакции.       — Прости, — прошептала она, потирая шею, где остались фантомные следы его пальцев. — Я не хотела тебя напугать.       — Это я должен просить прощения, — хрипло ответил он, отходя на шаг назад. — Я... задумался.       “И вот кем я стал”, — подумал Хисын с горечью. — “Человеком, который сначала нападает, а потом думает. Человеком, для которого прикосновение — это угроза”.       — Чонвон хотел поговорить с тобой, — тихо сказала Юнджин, присаживаясь рядом с Рики, мягко пригладив его волосы.       Хисын вышел из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь. Чонвон сидел на лестничной площадке, шаркая носком ботинка по пыльному полу. Худой, с выпирающими ключицами и впалыми щеками, он казался старше своих лет. До всего этого Чонвон был тихим отличником, мечтавшим стать программистом. Теперь он мечтал только о выживании.       — Мы можем не дойти до Инчхона, — тихо выдохнул Чонвон, стоило только Хисыну подойти ближе.       — Что ты имеешь ввиду?       — Мы теряем кого-то каждый грёбанный раз. Я каждый раз обещаю самому себе, что эта смерть была последней, и больше я такого не будет, но всё повторяется, — прошептал Чонвон, впиваясь пальцами в ткань ветровки на предплечьях. — Мы слишком сильно расслабились из-за лидерства Ёнджуна и Юнджин, а теперь Ёнджун... — парень заметно замешкался, пытаясь подобрать слова, но нужных слов так и не нашлось. — Ёнджун мёртв, еле живой Сону в комнате, и точно такой же Рики, который не отходит от него. Что мы делаем не так? Что?       Хисын опустился рядом с Чонвоном, чувствуя, как тяжесть чужого отчаяния накладывается на его собственное. Он хотел сказать что-то обнадёживающее, что-то, что вернуло бы веру в то, что они делают, но слова застряли в горле. Истина была слишком болезненной. Они были детьми, застрявшими в апокалипсисе. Школьниками, вынужденными становиться выживальщиками за считанные дни.       Странно, но даже в этот момент Хисын вспомнил пожелтевший от времени плакат в кабинете физики их старшей школы. “Сила действия равна силе противодействия”. Закон Ньютона, который они изучали так недавно, но казалось, в другой жизни. Вот и сейчас — чем сильнее было их желание выжить, тем безжалостнее мир давил на них, сминая их надежды, как бумажные самолётики.       — Не бери на себя слишком много, Чонвон. Да, возможно мы не справляемся, но это не повод впадать в истерику, понимаешь? Мы всё можем исправить, — наконец произнёс Хисын, удивляясь, насколько пусто звучали эти слова.       — Что мы можем исправить? Они все мертвы.       Хисын покачал головой, вглядываясь в пыльное окно в конце коридора. Вечернее солнце отбрасывало длинные тени, превращая мир за стеклом в размытую картину оттенков серого. Как символично.       — Мы можем позаботиться о тех, кто ещё жив, о тех, кто нам дорог, — произнёс Хисын, пытаясь вложить в эти слова убедительность, которой сам не чувствовал.       Глядя в измученное лицо Чонвона, он ощущал, как внутри него самого разрастается холодная пустота. Эта пустота начала появляться с первого дня, когда привычный мир рухнул — сначала крошечная точка где-то в глубине души, теперь же она поглощала всё больше и больше, как чёрная дыра, засасывающая свет.       Хисын отвернулся, не в силах больше выдерживать взгляд Чонвона. Его глаза были зеркалом, в котором он видел собственное бессилие. Тот же страх, то же отчаяние, те же вопросы без ответов. “Что мы делаем не так?” Этот вопрос преследовал его в моменты бодрствования и проникал в сны.       Может, всё дело было в том, что не существовало "правильного" способа. Может, все их решения — лишь отсрочка неизбежного. Хисын закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Паника была роскошью, которую они не могли себе позволить. Не сейчас.       — Как думаешь, это наказание? — вдруг спросил Чонвон.       — Что?       — Всё это. Вирус, заражённые... Как будто кто-то решил очистить планету от людей. Как будто мы это заслужили.       Хисын замер. Философские размышления казались таким нелепым занятием в их положении, но в то же время — таким необходимым, чтобы сохранить человечность. Ему вспомнились уроки этики, которые вёл старик Ким, с его извечными вопросами о природе добра и зла. Сколько раз Хисын украдкой смотрел в окно во время этих занятий, мечтая оказаться где угодно, только не там. Сейчас же он отдал бы многое, чтобы снова сидеть в классе, слушая монотонный голос учителя.       — Я не верю в наказание, — наконец ответил он. — Вирусы, бактерии – они просто существуют. Как и мы. Они не имеют цели или мотива. Они не хорошие и не плохие. Они просто... есть.       “Но это не значит, что мы должны сдаться им”, — добавил он мысленно.       Хисын оставил Чонвона на лестнице и направился в комнату, где лежал Сону. Рядом с кроватью сидел Кай, прикладывая к его лбу влажную тряпку. Он поднял глаза, когда Хисын вошёл, и в этом взгляде Ли увидел всю безнадёжность ситуации.       Сону выглядел плохо — бледный, с впавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Его дыхание было прерывистым, грудь поднималась и опускалась с видимым усилием. Рана на его животе была перевязана, но Хисын видел темнеющие пятна крови, проступающие сквозь бинты.       — Насколько всё плохо? — прохрипел он, боясь ступить вглубь комнаты.       — Антибиотиков хватит максимум до завтрашнего вечера.       — Значит нужно уходить, — со сталью в голосе пробормотал Хисын. — Если мы останемся здесь ещё на несколько дней, еды не хватит. Если мы разделимся – одни останутся с Сону, другие пойдут на разведку или за припасами – риск удваивается. Если мы все пойдём и будем нести Сону, мы будем двигаться медленнее и станем более уязвимыми.       — А если мы бросим его, то чем мы будем отличаться от тех существ снаружи? — тихо спросил Кай. — Где та грань, Хисын? Где грань между выживанием и потерей человечности?       Вопрос ударил его как пощёчина. Он думал об этом, конечно, думал каждый раз, когда принимал трудное решение. Но слышать это от Кая, видеть боль и страх в его глазах, было невыносимо.       — Мы не бросим его, — прервала его Ынче, закрыв за собой дверь.       Хисын почувствовал, как что-то сжимается в его груди от этих слов. “Мы не бросим его”. Но разве не это им пришлось сделать с Ёнджуном? Разве не это делали они каждый раз, когда кто-то заражался?       Реальность была жестокой. Иногда единственным способом спасти большинство было пожертвовать одним. Хисын ненавидел эту мысль, ненавидел себя за то, что она приходила ему в голову, но не мог от неё избавиться.       — Конечно, мы никого не бросим, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно. — Мы найдём способ. Всегда есть способ.       Его собственные слова звенели в ушах, полые и пустые. Хисын отвернулся, не в силах больше смотреть на бледное лицо Сону, на его запавшие щёки и посиневшие губы.       Он вышел из комнаты, сжав кулаки до боли. В коридоре никого не было, и Хисын позволил себе прислониться к стене, закрыв глаза. Перед внутренним взором тут же возникло лицо Ёнджуна — его глаза, полные боли, когда он понял, что больше никогда не встанет на ноги, его последняя просьба: “Доберитесь до Инчхона целыми”.       Хисын дал это обещание. И изо всех сил сталася выполнить его. Воспоминание о том, как рукоять пистолета скользила в его вспотевшей ладони, когда он подходил к теряющему сознание другу, сжигало его изнутри. А вот теперь — Сону. Ещё одна жизнь на его совести. Ещё одно решение, которое он должен принять.       — Он умрёт, да? — прохрипел вдруг сбоку Рики.       Хисын знал, что происходит в его голове. Тот же непрекращающийся круговорот страха, горя и безнадёжности, что и у всех них. Но хуже этого была апатия — враг, который мог убить их вернее, чем заражённые. Последние дни изменили Рики, может быть, больше, чем остальных. Он всегда был живым, энергичным, полным энтузиазма. Теперь от того мальчика осталась лишь тень.       — Эй, — окликнул он Рики, присаживаясь перед ним на корточки. — Смотри на меня, — Рики неохотно поднял взгляд. — Мы справимся, — сказал Хисын, вкладывая в эти слова всю силу, которую мог найти внутри. — Ты слышишь меня? Мы дойдём до порта. Мы найдём помощь. Мы доберёмся до Японии.       Мы выживем. Он не сказал последнего вслух, боясь, что эти слова прозвучат как обещание, которое он не сможет сдержать.       — А если там будет то же самое? — тихо спросил Рики. — Что, если весь мир уже...       — Не весь, — оборвал его Хисын. — Вирус не мог распространиться везде одновременно. Должны быть места, где люди всё ещё... живут.       Он сам не верил в то, что говорил, но должен был заставить Рики поверить. Потому что без надежды они были бы мертвы ещё до того, как встретили первого заражённого.       Хисын смотрел на Рики, отчаянно желая, чтобы его слова звучали убедительно. Он должен был быть сильным для них всех — для Рики, для Юнджин, для Ынче, Чонвона и остальных. Но внутри он чувствовал, как трещины расползаются по его решимости с каждым потерянным другом, с каждым принятым решением, с каждой пролитой каплей крови.       — Иди отдохни, — тихо сказал он Рики, легонько толкнув его в сторону комнаты. — Нам всем нужны силы.       Когда Рики скрылся за дверью, Хисын медленно сполз по стене, обхватив колени руками. Он не мог позволить себе слабость на глазах у остальных, но здесь, в тишине пустого коридора, тяжесть последних дней обрушилась на него с новой силой.       — Ты Джеюна не видел? — тихо спросил Сонхун, хотя его голос больше походил на шёпот, как будто он боялся, что стены могут услышать его.       Хисын резко вскинул голову, всматриваясь в едва различимый в сумраке силуэт. Джеюн... Одно имя вызвало в его голове целый вихрь мыслей и образов, которые он пытался подавить весь день. Джеюн и его окровавленные руки. Джеюн и его пустой взгляд. Джеюн, который накануне сделал выбор за них всех.       Никто не осудил его — это было бы лицемерием. В мире, где человеческая жизнь обесценилась до уровня животного существования, кто мог сказать, что поступил бы иначе? Они все знали, что их буквальное выживание теперь зависело от готовности переступить черту, за которой когда-то было немыслимое — насилие, убийство. Но Хисына беспокоило не это. Его беспокоила лёгкость, с которой Джеюн принял решение. Чистота и методичность его действий.       “Новый мир требует новых правил”, — подумал Хисын, вставая на ноги. — “Но какой ценой мы принимаем эти правила? Что остаётся от нас, когда мы отказываемся от всего, что делало нас людьми?”       Он помнил Джеюна до катастрофы — открытого, но глубоко чувствительного парня. Он писал стихи, которые никому не показывал, но однажды Хисын случайно увидел строчки в его тетради. Они были о красоте осеннего листопада, о мимолётности жизни, о любви к далёким звёздам. Как тот Джеюн превратился в человека, который мог убить, даже не дрогнув?       Или, может быть, он всегда был таким? Может, катастрофа просто сорвала маски со всех нас, показав, кто мы на самом деле?       Хисын посмотрел на Сонхуна, стоявшего в полумраке, и увидел в его глазах знакомую тревогу. Он всегда замечал особое выражение лица Сонхуна, когда тот говорил о Джеюне. Что-то неуловимо менялось — взгляд становился мягче, голос тише, как будто каждое упоминание имени Джеюна вызывало в нём волну нежности, которую он отчаянно пытался скрыть от других.       — Нет, не видел, — ответил Хисын, наблюдая, как плечи Сонхуна слегка опустились. — Ты беспокоишься о нём?       Сонхун неопределённо пожал плечами, но Хисын слишком хорошо знал правду. Он помнил, как эти двое сидели рядом на уроках ещё в средней школе, как Сонхун всегда находил способ прикоснуться к Джеюну — случайное похлопывание по плечу, безобидный толчок локтем, рука, протянутая, чтобы поправить воротник пиджака. И помнил, как Джеюн всякий раз замирал от этих прикосновений, словно электрический ток проходил сквозь его тело.       — Я просто думаю, ему сейчас нельзя оставаться одному, — наконец произнёс Сонхун, и в его голосе Хисын услышал больше, чем было сказано словами. — Что, если... что, если я больше не узнаю его? Что, если тот Джеюн, которого я... — он запнулся, не в силах произнести вслух то, что так долго хранил внутри. — Которого мы знали, уже не существует?       Хисын вздохнул. Он думал о том же. О том, как всего за несколько дней мир перевернулся с ног на голову, как быстро люди начали менять свою сущность, чтобы выжить. Джеюн просто изменился быстрее, и это было страшно. Но было ли это признаком силы или слабости? Хисын не знал.       — Помнишь выпускной в средней школе? — неожиданно спросил Хисын. — Когда Джеюн напился и всю ночь не отходил от тебя ни на шаг?       Тень улыбки промелькнула на лице Сонхуна.       — Он тогда впервые попробовал соджу. Сказал, что звёзды вдруг стали ярче.       — Он смотрел не на звёзды, Сонхун. Он смотрел на тебя.       Сонхун застыл, и Хисын увидел, как его пальцы сжались в кулаки. Да, они никогда не говорили об этом прямо. Всегда были намёки, недомолвки, взгляды украдкой. У них был негласный договор — никогда не обсуждать то, что было очевидно для всех: Сонхун и Джеюн были влюблены друг в друга, но ни один из них никогда не находил в себе смелости сделать первый шаг.       — Знаешь, — продолжил Хисын, чувствуя, что должен сказать это сейчас, пока ещё есть время, пока они всё ещё живы. — Я всегда удивлялся, как вы двое умудрялись быть так близко и при этом так далеко друг от друга. Я видел, как ты смотришь на него. И как он смотрит на тебя, когда ты не видишь.       Сонхун прислонился к противоположной стене, и тяжесть его тела заставила старые половицы заскрипеть. В этом звуке было что-то пронзительно живое, напоминающее о том, что мир продолжает существовать даже после катастрофы.       — Всё было сложно, — наконец сказал Сонхун. — Мы никогда... я просто не знал, как об этом говорить. А теперь...       — А теперь каждый день может быть последним, — закончил за него Хисын. — И если ты что-то чувствуешь к нему, то, может быть, пора перестать притворяться, что это не так?       Сонхун поднял голову, и в его глазах было столько боли, что Хисын почувствовал, как его собственное сердце сжалось. Пак кивнул каким-то своим мыслям, нервно потерев лицо. Он оттолкнулся от стены и направился к двери. Но прежде чем исчезнуть в темноте, он обернулся.       — Спасибо, — тихо сказал он, и в этом слове было больше, чем простая благодарность.       Сонхун вышел в коридор, и тьма обволокла его, как одеяло. Он прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Слова Хисына продолжали звучать в его голове. “Он смотрел не на звёзды, Сонхун. Он смотрел на тебя”. Эти слова вонзались в сердце острее, чем любое оружие.       Как странно, думал Сонхун, что потребовался конец света, чтобы наконец-то кто-то сказал вслух то, что они все знали годами. Годами они с Джеюном танцевали этот бесконечный танец сближений и отступлений, недосказанностей и случайных прикосновений. А теперь, когда мир рушился вокруг, эта недосказанность казалась особенно нелепой.       Сонхун нашёл Джеюна на крыше. Он стоял у самого края, глядя на затихший город. Сумерки окрашивали всё вокруг в серые и синие тона, смягчая контуры разрушений. Если бы не зияющие чёрнотой окна зданий, не перевёрнутые машины на улицах, не зловещая тишина, можно было бы подумать, что город просто спит.       — Давно... ты здесь? — спросил Сонхун.       Он подошел ближе, чувствуя, как сердце стучит в груди. Сонхун остановился в нескольких шагах от Джеюна, не решаясь подойти ближе. В сумраке профиль Джеюна казался особенно острым и хрупким. Сонхун вдруг подумал о том, как мало на самом деле нужно, чтобы человеческая жизнь оборвалась. Один шаг с этой крыши — и всё закончится. Один укус заражённого — и ты уже не тот, кем был раньше.       Джеюн не повернулся, продолжая смотреть вдаль.       — Час, может, два, — ответил он. — Я наблюдаю за передвижениями заражённых.       Сонхун встал рядом, следуя за его взглядом. Отсюда действительно открывался хороший вид на несколько кварталов. Маленькие фигурки бродили между домами — медленно, бесцельно, но с жуткой методичностью. Как муравьи, у которых отняли королеву — всё ещё подчиняющиеся инстинктам, но лишённые истинной цели.       — Я не об этом хотел поговорить, — сказал Сонхун после паузы.       — Я знаю, — спокойно ответил Джеюн. — О том, что случилось позавчера.       — Да.       Джеюн наконец повернулся к нему, и Сонхун заметил, что его глаза уже не были такими пустыми, как накануне. В них читалась усталость, но они были живыми.       — Ты хочешь знать, раскаиваюсь ли я? Мучает ли меня совесть? — спросил Джеюн, и в его голосе не было вызова, только искреннее любопытство.       — Я хочу знать, как ты, — просто ответил Сонхун. — Мы... друзья, Джеюн. Мы через многое прошли вместе. И ты не должен нести такой груз в одиночку.       Джеюн слабо улыбнулся — первая улыбка за много дней.       — Ты удивительный, знаешь? В мире, где каждый думает только о выживании, ты всё ещё беспокоишься о душевном состоянии своих друзей.       Сонхун пожал плечами.       — Иначе какой смысл выживать? Если мы потеряем всё, что делает нас людьми, что останется?       Джеюн снова посмотрел на город.       — Я убил человека, Сонхун, — сказал Джеюн так, будто проверял, как эти слова звучат вслух. — Я отнял чью-то жизнь. И знаешь, что самое страшное? Я не чувствую... ничего. Я думал, что буду мучиться угрызениями совести, что это разорвёт меня изнутри. Но я просто... ничего не чувствую. Словно какая-то часть меня умерла вместе с ним.       Сонхун хотел возразить, сказать, что Джеюн защищал их, что у него не было выбора. Но он знал, что дело не в этом. Дело было в том, что Джеюн смотрел на себя и не узнавал того, кого видел.       Они стояли так близко, что Сонхун чувствовал тепло тела Джеюна, видел мельчайшие детали его лица в сумерках города — маленький шрам на губе, след от детской травмы; длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки; рубцы от акне на щеке, которые Сонхун столько раз замечал, но никогда не осмеливался коснуться.       Сонхун вдруг понял, что всё, о чём говорил Хисын, было правдой. Все эти годы он любил Джеюна — тихо, безнадёжно, не находя в себе смелости признаться даже самому себе. А теперь они стояли на грани конца света, и всё, что раньше казалось важным — социальные условности, страх отвержения, неуверенность в чувствах другого — всё это потеряло значение.       — Разочарован? — горько усмехнулся Джеюн, впитав молчание парня.       — О чём ты?       — О том, что я не похож на того прилежного отличника из школы. Что я могу убивать людей, не моргнув и глазом.       — Мы теперь мало похожи на себя прежних, — начал Сонхун, но голос подвёл его. — Я бы, например, никогда не подумал, что буду держать в руках пистолет и даже смогу подстрелить из него кого-то, — напряженно хохотнул Пак, взглянув вниз, на улицу. — Я тогда очень сильно испугался. Когда увидел то, что натворил – кровь на майке Рики, его скорчившееся от боли лицо и испуганные глаза... Я боялся, что убил его, но... Знаешь, я никогда не показывал кому-то свои страхи. Для всех был всегда бесчувственным, холодным, закрытым и грубым. А я же не такой. Была бы моя воля, я бы забился в угол и дрожал как испуганный щенок, но я на адреналине делаю всякую хрень, и-       Он осёкся, потому что Джеюн вдруг шагнул ближе. Одним резким движением, словно решившись в последнюю секунду, он схватил Сонхуна за ворот кофты и поцеловал его. Это было неожиданно. Грубо. Почти как крик.       Сонхун замер, чувствуя, как мир будто замирает на долю секунды — ни шорохов, ни ветра, ни далёких звуков города. Только губы Джеюна — тёплые, трепещущие, напористые и отчаянные. Как будто в этом поцелуе он искал спасение. Как будто это был последний якорь, за который он ещё мог уцепиться, чтобы не утонуть в себе самом.       Сонхуну хотелось коснуться, обнять, притянуть ближе, и поцеловать так, как давно хотел — глубоко, до саднящих и онемевших губ, и едва слышных стонов, что несдержанно вырываются из грудной клетки. Но стоило ему потянуть ладонь и коснутся пальцами пылающей щеки, как Джеюн испуганно отпрянул, прижимая руку к губам.       — Джейк?       — Прости, — едва уловимо прошептал парень, на пару шагов отступая от Сонхуна. — Прости, я не должен был этого делать, извини, — его судорожный тон ударил по ушам, заставляя зажмуриться и сжать челюсть в попытке успокоиться. — Давай забудем об этом, ладно? Этого не было, это ошибка, просто глупое недоразумение, — неловко улыбнулся он, медленно отступая от Сонхуна.       В его глазах скапливаются слёзы и плещется страх, который тот совсем не может контролировать. Паку хочется подойти ближе, обнять и успокоить, хочется поговорить и обсудить всё, хочется вновь ощутить его губы на своих. Но Джеюн его мыслей абсолютно не разделяет — нервным взглядом скользит по лицу парня, пытаясь найти хоть намёк на отвращение, и вновь отступает на шаг, желая поскорее убраться от взора карих глаз.       — Стой, — Сонхун мягко коснулся рук юноши, совсем невесомо огладив его замёрзшую кожу. — Джейк, ты бегаешь от меня ещё со средней школы. Я же вижу, что нравлюсь тебе, и ты мне тоже нравишься. Так почему мы не можем просто начать встречаться, как все нормальные люди?       — Потому что... так не должно быть.       — Юн, влюблённость – это точно такое же чувство, как страх или радость. Такого тоже не должно быть?       — Это не одно и то же, — покачал головой Джеюн, голос дрогнул, и в следующую секунду он уже отворачивался, будто от прикосновения обжигало.       — Нет, это как раз одно и то же, — твёрдо произнёс Сонхун, сжав запястья парня. — Я люблю тебя и мне абсолютно плевать на то, правильно ли это или нет. Потому что это моя жизнь и мне решать, что в ней правильно, а что – нет. Это ты понимаешь?       — Понимаю, — тихо пробормотал Джеюн. — Но мы не можем быть вместе.       — Почему? Мы в ёбаном зомби-апокалипсисе, каждый наш день может стать последним. Наши отношения никому хуже не сделают.       — Нам сделают, — тряхнул головой Шим, вздёрнув подбородок. — Если мы привяжемся друг к другу ещё сильнее – будет только хуже. Знаешь насколько больно терять дорогого тебе человека? Пойди и спроси у Юнджин, Ынче или Рики – ничего, кроме потухшего взгляда ты от них не добьёшься, потому что смириться с этим тяжело.       Сонхун не ждал, не просил разрешения. Он притянул Джеюна ближе, прижал к себе крепко, всем телом, как будто пытался удержать его на этом свете, в этой реальности, которая так быстро рушилась. Чувствовал, как тонкие пальцы упираются ему в грудь, слабо отталкивая. Они дрожали, как и всё тело Шима.       — Перестань, — прошептал Джеюн, сжав руки в кулаки.       — Заткнись, — коротко шикнул Сонхун, крепче сжав парня в своих объятиях. — Мы и так слишком привязаны друг к другу, ещё со средней школы, сам знаешь, — Джеюн едва улавливал тихий шепот, теряющийся где-то в складках одежды. — Пожалуйста, не отталкивай меня, я действительно тебя люблю, — судорожно пробормотал Сонхун в чужие волосы. — Джейк, прошу, — будто бы в последний раз в своей жизни произнёс Сонхун, коснувшись холодными ладонями его щёк.       В глазах Сонхуна любовь и ласка, которую он в любой момент готов подарить парню. Но тот лишь взгляд отводит и обжигает кожу юноши жалом своих касаний, когда убирает его руки от своего лица и вновь улыбается натянуто, будто прощение просит.       — Прости, — вырвалось из Джеюна глухо. — Я не могу так, это... так нельзя, прости. Если бы всё было по-другому... может быть.       — Всё уже никогда не будет "по-другому", — тихо отвечает Сонхун. — У нас есть только “сейчас”.       Но Джеюн не ответил. Плечи его вздрогнули — то ли от холода, то ли от внутреннего надлома. Он резко развернулся и ушёл, почти убежал, будто боялся, что если остановится хоть на секунду — вернётся. Звук его шагов заглушился мокрой землёй и разбитым гравием, пока не исчез совсем за поворотом.       Сонхун остался один. Воздух вокруг казался пустым, несмотря на тёмные силуэты разрушенных зданий, шорохи в подворотнях и приглушённые стоны где-то вдали. Он смотрел в спину ушедшему, пока тот окончательно не растворился в сером тумане улицы.       Сердце глухо стучит, отзываясь болью в рёбрах. Пустота вокруг — почти физическая. Как будто вырвали что-то важное, значительное, то, что держало его здесь, в этом рушащемся мире. В глазах щиплет от холода и от того, чего он никак не может остановить — этих проклятых слёз, которым плевать на гордость.       — Сука! — вскрикнул Сонхун, голос сорвался в хрип, и всё его существо сжалось в резкой, невыносимой боли. Он опустился на колени прямо на холодный бетон, не чувствуя грязи под ладонями и коленями. Всё равно. Уже всё равно.       Несколько дней с начала конца — а он уже чувствует, будто прожил целую жизнь в этом хаосе. Ему казалось, что он будет готов. Что он всегда был готов. Но никто не может быть готов к тому, как быстро рушится всё, на что ты хоть как-то опирался. Он не боялся монстров. Не боялся боли. Боялся только одного — потерять Джеюна.       Сколько это с ним — это чувство? Первый класс средней школы. Вот дурацкий урок физики, когда он сидел за партой, наблюдая, как Джеюн в третий раз за урок поправляет очки и что-то бормочет себе под нос, решая задачу, которую никто больше решить не смог. Сонхун смотрел на него и не понимал, почему внутри сдавливает грудную клетку, почему хочется просто сидеть рядом и никуда не уходить. Тогда он подумал — дружба. Просто уважение. Просто... тепло.       А потом — третий класс. Форма сидела лучше. Джеюн отрастил волосы. Начал чаще улыбаться. И каждый его взгляд будто пробивал насквозь. Тогда Сонхун понял, это не просто дружба. Это — нечто большее, страшное и прекрасное одновременно.       Он помнил, как в одиночку переживал это знание. Как по ночам прокручивал в голове все их разговоры, жесты, касания. Как искал смысл там, где, возможно, ничего не было. А потом понял — было. Было. И у Джеюна тоже. Он видел это в его взгляде, когда тот думал, что Сонхун не смотрит. В том, как он вздрагивал от прикосновений, но не отодвигался сразу. В его рваном дыхании, когда они оказывались слишком близко. Но Джеюн всегда бежал — от чувств, от себя, от них. И вот теперь — снова.       Сонхун, плотно стиснув зубы, изо всех сил ударил кулаком по потрескавшемуся бетону. Один раз. Второй. Третий. Глухой хруст в костяшках, ссадины, кровь — он почти не чувствовал этого, не замечал, потому что боль внутри глушила всё остальное. Он снова ударил кулаком, уже не с силой, а просто потому, что больше ничего не мог сделать. Никак не мог вернуть его, не мог заставить остаться. Он опустил лоб на руки, сжав окровавленные пальцы, и позволил себе выдохнуть. Тихо, почти беззвучно.       — Я люблю тебя, придурок, — прошептал он, и губы задрожали, будто замёрзли. — Я люблю тебя, чёрт возьми. Всю жизнь любил.       Остатки тепла быстро утекали из тела, но он не встал. Просто сидел на холодной крыше посреди мёртвого города, среди тумана, среди звуков приближающейся угрозы. Он не боялся. Не сейчас. Потому что хуже боли внутри уже ничего нет.       Несколько минут он просто сидел. Дышал туманом, которым дышать было невозможно. Слушал, как трещит в ушах от собственных ударов, как холод вползает в суставы. Где-то далеко — будто не в этом мире — снова слышался далёкий вскрик, сдавленное рычание, характерный, слишком узнаваемый звук челюстей, вгрызающихся в плоть. Но он не шевелился. Потому что не мог. Потому что не хотел.       А потом — всё же поднялся. Медленно, будто каждое движение отзывалось болью не в теле — в груди. Поднялся, покачиваясь, вцепившись дрожащими пальцами в край бетонного ограждения. Оглянулся — город всё тот же. Мёртвый. Туманный. Чужой. Такой же, как он сам.       Ступени скрипели под его весом, будто протестуя. Один неверный шаг — и вниз, головой в бетон. Но он шёл, не задерживаясь, будто тело двигалось отдельно от него, само, по инерции, бездумно. Лестница вела к их квартире — убежищу, временной крепости из мебели, гвоздей и бессонных ночей. Он на секунду замер перед дверью. Не из-за страха. Из отчаяния. Потому что знал: внутри всё тоже не так. Всё тоже рушится.       Он толкнул дверь. Скрип. Тихий, привычный. Внутри — полумрак. Окна завешены. Кто-то тихо говорил — шёпотом, будто любое слово могло привлечь крик или смерть. Хисын сидел у стены, Рики лежал у него на коленях, замотанный в одеяло, и тихо всхлипывал в промокшую ткань. Юнджин перекидывалась с Чонвоном парой фраз. Джей курил у приоткрытого окна — его не отучить, никто даже не пытался.       И только Джеюн — в дальнем углу. Сидел, ссутулившись, взгляд прятал в пол, как будто его нет. Как будто он и не ушёл. Как будто они не спорили. Как будто ничего не случилось. Сонхун прошёл мимо. Не заговорил. Только взглядом коснулся — вскользь, как больной зуб, который боишься тронуть.       — Кай, — хрипло сказал он. — Есть бинт?       Кай обернулся. Посмотрел на его ссадины, на костяшки, на кровь.       — Ты поранился?       — Просто дай мне этот грёбанный бинт, — прохрипел Сонхун тихо, глухо.       — Какие вы все нервные, друзья мои, — выдохнул Хюнин, протягивая моток стерильного бинта и флакон с остатками антисептика.       Сонхун кивнул и, даже не обрабатывая толком раны, сжал бинт в кулаке. Он развернулся, снова прошёл мимо всех. Мимо Рики, который всё ещё глотал крупные слёзы, мимо Хисына, который не спал уже вторую ночь. Мимо Чонвона, молча переводящего взгляд с Юнджин на дверь. Мимо Джея, от которого пахло табаком и притворным спокойствием. Мимо Джеюна.       Он даже не посмотрел на него. Не потому что не хотел — потому что не мог. Потому что стоило только взглянуть, как в груди снова всё сожмётся, сломается, провалится в ту самую чёрную дыру, где больше нет воздуха.       Он вышел. Осторожно, как будто кто-то мог остановить. Как будто сам себе не доверял.       Дверь за ним закрылась со скрипом — тем самым, узнаваемым, как и всё в этом доме. Скрипом, после которого снова становилось слишком тихо. На лестничной площадке всё так же. Сырой воздух. Плесень на стенах. Чужой запах — давний, как будто дом всё ещё помнил тех, кто жил здесь до них. Или тех, кто умер.       Сонхун не пошёл дальше. Не спустился, не ушёл. Просто сел на ступени, у бетонного пролёта, поджав ноги. Бинт упал рядом. Пальцы дрожали, но он даже не пытался их унять. Лоб опустился на колени. Он просто сидел. Не думал. Не двигался.       Где-то внизу хлопнул ветер или дверь. Где-то вдали, возможно, в соседнем доме, кто-то кричал. Не звал на помощь. Просто кричал. Так, будто уже всё равно.       Туман всё такой же — серый, вязкий. Пропитывает одежду, волосы, проникает под кожу, в мысли. Всё в этом мире теперь одинаково на ощупь — влажное, холодное, распадающееся.       Он дышал, как будто забыв, зачем. И ждал, хотя не знал чего. В какой-то момент открылась дверь. Он не обернулся.       — Отшили? — бросил смешок чей-то грубоватый и охрипший голос, и Сонхун буквально готов был взорваться, круша всё вокруг от накрывших его с головой эмоций.       — Отвянь, а, — рявкнул Пак, даже не посмотрев на собеседника. Хриплый смешок вновь раздался над ухом, и наравне с этим Сонхун почувствовал руку Рики на плече. — Ты как? Как там Сону?       — Со мной всё нормально. Сону... у него сильный жар, — дрогнул голосом Рики, присев рядом. — Кай не даёт никаких прогнозов, говорит, что его состояние может ухудшиться, и... Мне страшно. Я не хочу его терять.       — Любишь его, что ли?       — Это просто привязанность, мы же с ним практически с пелёнок знакомы, — пожал плечами парень. — Я не могу представить, какими были бы наши отношения без этой эпидемии.       — Не нужно пытаться что-то представить, всё равно бесполезно. Нужно жить настоящим. А в настоящем у нас море трупов, возможность умереть, и полное недопонимание в отношениях.       — Так говоришь, как будто они у тебя есть, — хмыкнул Рики, пнув камушек носком кроссовка, и почувствовал слабый пинок в колено.       — Пошёл ты, сам ничуть не лучше, — беззлобно усмехнулся Сонхун. — Не думай о Сону сейчас, ладно? О нём позаботится Кай, это его профессия.       Рики молчал. Сонхун чувствовал это молчание — оно как будто было не просто между ними, а вокруг них. Невидимое, плотное, сжимающее всё пространство.       Рики дышал неглубоко, будто бы даже тише обычного. Что-то в этом молчании тревожило. Словно в нём зреел не вопрос, не ответ, а чьё-то личное “прощай”. Он сидел немного сгорбившись, согревая ладони в рукавах, будто давно мёрзнет.       — Знаешь... — вдруг глухо произнёс он, и голос будто бы впервые за весь разговор прозвучал по-настоящему уставшим. — Иногда мне кажется, что мы все умерли ещё тогда, в первую ночь. А теперь просто продолжаем дёргаться, как марионетки.       Сонхун не ответил. Он не знал, что на это сказать — и нужно ли. Рики снова замолчал. На несколько секунд, может минуту. Потом вдруг порывисто, без суеты, достал из внутреннего кармана мятую пачку сигарет. Белая, почти пустая. Остались только две. Он повертел её в пальцах, будто сомневался, будто взвешивал.       — Будешь? У Джея последние спёр.       Сонхун колебался. Никогда не курил. Даже когда в школе его дразнили за отказ. Но сейчас это была не просто сигарета. Это как будто приглашение замереть на мгновение, зацепиться хоть за что-то, что ещё осталось от той жизни. Он взял одну. Молча.       Рики чиркнул зажигалкой. Пламя прыгнуло на ветру, сорвалось и почти потухло. Потом всё-таки вспыхнуло. Рики прикрыл ладонью огонёк, поднёс ко рту сначала свою сигарету, потом помог Сонхуну. Они затянулись почти одновременно. Горький вкус, обжигающий, слишком резкий. Сонхун закашлялся, но не отстранился.       — Тренер бы мне за такое уши оторвал, — пробормотал Сонхун, выдыхая вверх. — Ты знал, что я фигурным катанием занимался? Бросил за несколько дней до того, как всё это началось. Об этом не знал никто, кроме меня и моего тренера. Я даже маме об этом не сказал, — хмыкнул он, мотнув головой. — Вовремя, да? Как-будто знал, что ничерта у меня в спорте уже не получится.       Рики снова замолчал, его взгляд теперь был направлен не на треснувшую стену или серое пятно крови, а куда-то в пустоту, словно он пытался увидеть что-то в этом мире, что уже давно исчезло. Сонхун чувствовал, как тягостное молчание наполняет всё вокруг, как этот тяжёлый воздух давит, заставляя казаться, что даже время замерло. Сигарета в его руке прогорела, но он не обратил на это внимания, не в силах вырваться из этого состояния напряжённого ожидания.       Через несколько мгновений, когда Сонхун уже почти начал терять терпение, Рики заговорил почти шёпотом:       — А Джеюн знает? Вы с ним, кажется, очень близки. Такие, знаешь... бест френд.       — Это только потому что мы со средней школы вместе учимся, — хмыкнул Сонхун, выдыхая клубок дыма.       — А мне кажется, не только поэтому. Ты ему нравишься – это видно.       Сонхун не решался взглянуть на Рики, его взгляд всё так же уходил в сторону, туда, где треснувшая стена и пятно крови, напоминающее о том, что они больше не могут вернуться в прежнюю реальность. Но на мгновение, когда он снова затянулся, он ощутил странное тепло, которое наполнило грудь, и сразу же подавил его. Он не хотел думать об этом. Не хотел думать о том, что что-то большее между ним и Джеюном становится не просто очевидным, но также неизбежным.       — Выключай психолога, Рики, не твоё это, — бросил Сонхун, вдавив окурок в стену, и подскочил на ноги.       Рики увидел в этом движении нервозность и страх, но ничего не сказал. Он смотрел, как Сонхун нервно мерил шагами лестничную площадку, словно зверь в клетке. Он не говорил ни слова, просто молча наблюдал, как тот поднял забытый бинт и начал неуклюже наматывать его на разбитые костяшки. Каждое движение как будто через силу — рваное, резкое, с паузами, будто Сонхун не до конца решил, стоит ли вообще лечить эти раны или лучше оставить их кровоточить.       — Я видел, как ты на него смотришь, — произнёс Рики после долгой паузы, и его голос прозвучал почти сочувственно. — Когда он не видит.       Сонхун вздрогнул, но не обернулся. Его пальцы замерли над бинтом на секунду, прежде чем продолжить механическое движение.       — Это не то, что ты думаешь.       — А что я думаю?       — Что мы... — Сонхун запнулся, будто не мог найти подходящее слово или боялся произнести его вслух. — Я не знаю. Всё сложно.       — А что тут сложного? — Рики подтянул колени к груди, обхватив их руками. — Конец света уже наступил, если ты не заметил. Все правила отменились. Нет больше никаких “можно” и “нельзя”. Теперь есть только “сейчас” или “никогда”.       Сонхун смотрел на Рики долго, как будто пытался найти в его словах ложь или издёвку. Но видел только усталость и какую-то странную решимость — словно тот уже всё для себя решил, но не говорит вслух.       — Давай не будем об этом, — наконец произнёс Сонхун, заканчивая перевязывать руку. Бинт лёг неровно, но ему было всё равно.       Рики встал, отряхнул джинсы и потянулся, как будто сидел слишком долго.       — Я пойду к Сону. Не хочу, чтобы он был один, когда очнётся.       Сонхун кивнул, не глядя на него. А потом Рики ушёл, и дверь закрылась с тихим щелчком. Сонхун остался один. Сел на холодную лестницу, вдыхая сырой воздух и пытаясь разобраться в хаосе своих мыслей. Рики, скорее всего, был прав. Но легче от этого не становилось.       Всё тело ныло от усталости, голова была тяжёлая, мысли путались. Сколько он не спал? Два дня? Три? С тех пор, как всё началось, они почти не отдыхали — бежали, прятались, строили баррикады, собирали припасы. Постоянный страх, постоянное напряжение.       Сонхун сделал глубокий вдох и потянулся к дверной ручке. Холодный металл под пальцами казался обжигающим. Он медлил, собираясь с силами. А потом открыл дверь.       Внутри было всё так же — полумрак, затхлый воздух, тихие голоса. Кай сидел у окна, что-то записывая в маленький блокнот. Хисын возился с Сону, меняя компресс на его лбу и поправляя одеяло. Джей докуривал сигарету у приоткрытого окна, выдыхая дым в щель.       Джеюн был всё там же, в дальнем углу. Только теперь он не сидел, не прятал взгляд. Он складывал вещи в рюкзак — медленно, методично, словно собирался в обычное путешествие.       Джеюн на секунду поднял глаза, встретился взглядом с Сонхуном — и тут же отвернулся. Слишком быстро. Так, будто обжёгся. Сонхун прислонился к дверному косяку, чувствуя, как силы покидают его. Мысли в голове путались, наслаивались одна на другую. Он смотрел на длинные пальцы Джеюна, аккуратно складывающие остатки бинтов, на его сгорбленную спину, на то, как он методично проверяет карманы рюкзака. Каждое движение — такое знакомое, что внутри начинало ныть.       Сколько лет я смотрю на него так? Пять? Шесть? И всегда отворачивался, всегда убеждал себя, что это просто дружба. Что это пройдёт. Что это ничего не значит. Рики был прав. Конец света стирает все правила. Больше нет “можно” и “нельзя”. Есть только “сейчас” или “никогда”. И сейчас, глядя на то, как Джеюн отводит взгляд, прячет его, словно сам себя наказывает за что-то, Сонхун понял, что “никогда” — это слишком страшно. Слишком окончательно. Особенно теперь, когда каждый день мог стать последним.       Сонхун сделал несколько шагов вперёд, сам не зная, что собирается сказать или сделать. Но в этот момент Кай поднял голову от своего блокнота и негромко произнёс:       — Уже темно. Нам нужно решить, кто дежурит первым.       Его слова вернули Сонхуна к реальности. Он остановился, усилием воли отведя взгляд от Джеюна, и кивнул.       — Я возьму первую смену, — предложил он, хотя усталость давила на плечи, а веки казались неподъёмными.       — Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь, — возразил Джей, затушив окурок о подоконник. — Я подежурю первым. Всё равно не могу уснуть.       Хисын выпрямился, оставив Сону в покое, и потёр покрасневшие глаза.       — Нужно организовать всё нормально. Мы не можем продолжать так, когда каждый спит, когда получится, и дежурит, пока не свалится, — он обвёл взглядом комнату. — Где Чонвон? И Ынче?       — Они уснули, — ответила Юнджин, закрывая дверь в соседнюю комнату. — Будем дежурить по двое.       Сонхун опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Ноги больше не держали. Джеюн теперь складывал какие-то тряпки — может, для перевязок, может, просто чтобы занять руки. Их взгляды снова на мгновение пересеклись, и в этот раз Джеюн не отвернулся сразу же. На долю секунды Сонхуну показалось, что он видит в его глазах что-то — ту же боль, то же запутанное, безнадёжное чувство, которое грызло его самого. Но потом дверь распахнулась, и момент был разрушен.       — Я составил расписание дежурств, — сказал Кай, снова открывая блокнот. — Пять смен по два часа. Двое дежурят, остальные спят. Джей и я берём первую смену. Потом Чонвон и Ынче. Затем Хисын и...       — И я, — быстро вставил Сонхун.       Кай бросил на него странный взгляд, но кивнул.       — Потом Джеюн и Рики. Последняя смена – Юнджин и либо я, либо Джей.       Все согласно закивали и начали раскладывать скудные постельные принадлежности. Джей и Кай отправились на свои позиции — один у входной двери, другой у окна, выходящего на улицу. Остальные медленно готовились ко сну, устраиваясь поудобнее на твёрдом полу, и пытались свернуть что-то под голову вместо подушки.       Сонхун наблюдал, как Джеюн расстилает одеяло в дальнем углу комнаты, максимально далеко от места, где устроился он сам. Это было почти символично — та дистанция, которую они оба так тщательно поддерживали все эти годы. И только сейчас, на краю конца света, Сонхун начал понимать, насколько глупой была эта игра. Насколько бессмысленной.       В комнате постепенно становилось тише. Рики ещё некоторое время возился со своим спальным местом, но потом затих. Юнджин недолго проверяла патроны к пистолету, перебирая их и пересчитывая, словно это могло помочь им пережить ещё одну ночь. Хисын долго сидел рядом с Сону, проверяя его лоб на наличие жара, а потом тоже свернулся калачиком на полу рядом.       Сонхун лежал, глядя в потолок. За окном было почти полностью темно — они не могли позволить себе свет, который мог бы привлечь внимание, ни тех существ, ни других людей. И в этой темноте звуки казались громче — тяжёлое дыхание Сону, скрип половиц под ногами дежурящего Кая, тихий шелест страниц — видимо, он снова что-то записывал в своём блокноте.       Сонхун повернул голову и увидел силуэт Джеюна на фоне слабого света, пробивающегося сквозь щель в занавесках. Тот лежал на боку, лицом к стене, но по напряжённой линии плеч было понятно, что он не спит. Возможно, как и сам Сонхун, не мог уснуть. Слишком много мыслей. Слишком много страха.       Мысли Сонхуна крутились вокруг слов Рики. Конец света стирает все правила... Он закрыл глаза, пытаясь остановить этот внутренний диалог. Но усталость и напряжение последних дней сделали своё дело — сознание начало плыть, образы смешивались, реальность растворялась в тумане полудрёмы.       Проснулся он от осторожного прикосновения к плечу. Открыв глаза, он увидел склонившегося над ним Чонвона.       — Ваша очередь дежурить, — прошептал тот.       Сонхун благодарно кивнул и начал подниматься, стараясь двигаться как можно тише. Большинство уже спало — Джей свернулся калачиком на диване, Кай дремал, прислонившись к стене у окна, где, видимо, и закончил своё дежурство. Ынче устало опустилась на своё место на полу.       Рики спал рядом с Сону, положив руку на грудь парня, словно даже во сне хотел убедиться, что тот всё ещё дышит. А Джеюн... Джеюн лежал в той же позе, что и когда Сонхун засыпал — на боку, лицом к стене. Но теперь его дыхание было глубоким и ровным. Он наконец уснул.       Сонхун осторожно перешагнул через спящего Кая и подошёл к Хисыну, аккуратно тронув его за плечо. Тот проснулся мгновенно, как человек, привыкший быть настороже даже во сне.       — Наша смена, — одними губами произнёс Сонхун.       Хисын кивнул и бесшумно поднялся. Они разделились — Хисын занял позицию у входной двери, а Сонхун устроился у окна в комнате, глядя на тёмную улицу. Из своего наблюдательного пункта он видел и часть главной комнаты — спящие силуэты друзей, их медленное дыхание, их хрупкий покой.       Странно, как быстро они приспособились к новой реальности. Всего неделю назад они были обычными школьниками — сдавали экзамены, спорили о фильмах, встречались в кафе. А теперь они считали патроны, планировали дежурства и перевязывали раны. А некоторые из них, как Сону, возможно, не доживут до следующего восхода солнца.       — Как думаешь, у нас есть шанс? — тихо спросил Хисын с другого конца комнаты.       Сонхун повернулся к нему. В слабом лунном свете лицо Хисына казалось почти призрачным — заострившиеся черты, запавшие глаза, спутанные волосы.       — Шанс на что? — так же тихо ответил Сонхун.       — На что угодно. Выжить. Найти безопасное место. Дождаться помощи.       Сонхун долго молчал, обдумывая ответ. Лгать не хотелось, но и правда казалась слишком жестокой.       — Не знаю, — наконец сказал он. — Но мы будем пытаться. Что ещё нам остаётся?       Хисын слабо улыбнулся и кивнул, словно этот ответ его устраивал. Они замолчали, каждый погружённый в свои мысли. Тишину нарушил тихий стон — это Сону заворочался на своей постели. Рики тут же проснулся, приподнимаясь на локте и склоняясь над парнем. Сонхун наблюдал, как он осторожно касается лба Сону, проверяя температуру, как поправляет сбившееся одеяло, как шепчет что-то успокаивающее, хотя Сону, скорее всего, не слышит.       Сонхун отвёл взгляд, чувствуя себя незваным свидетелем слишком личного момента. И снова его глаза невольно нашли силуэт Джеюна. Тот перевернулся во сне и теперь лежал на спине, одна рука заброшена за голову, на лице — странное выражение напряжения, словно даже во сне он не находил покоя.       — Ты так ничего ему и не сказал? — спросил Хисын.       Сонхун шумно выдохнул. Сказал. Но только что это дало? Джеюн боялся привязаться сильнее, словно между ними и так не было связи, способной сокрушить любого из них, случись что-то с другим. Разве не понимал он, что эта связь уже существовала? Что они уже были частью друг друга — каждая мысль, каждое решение, каждый шаг всегда сопровождались внутренним диалогом: “А что бы сказал Джеюн? А что бы сделал Джеюн?”.       “Как будто это что-то изменит”, — подумал Сонхун, оглядываясь на спящего друга. В их мире, где каждый день был борьбой за выживание, где каждый час мог стать последним, разве имели значения эти формальности? Они уже были всем друг для друга — товарищами, защитниками, опорой. Джеюн просто боялся назвать это любовью, словно само слово могло принести несчастье.       А может, он был прав? Может, действительно легче функционировать, если держать эту последнюю границу? Сонхун не знал. Он только чувствовал болезненную пустоту внутри после того разговора. Словно что-то надломилось между ними, какая-то невидимая нить натянулась до предела.       “Может, мне стоило промолчать”, — подумал он, но тут же отбросил эту мысль. Нет, молчание убивало его все эти годы. Он не жалел о своих словах, даже если они всё испортили. По крайней мере, теперь Джеюн знал правду. И если... когда весь этот кошмар закончится, если они выживут... возможно, у них будет шанс начать заново.       Сонхун снова посмотрел на Джеюна. Тот беспокойно повернулся во сне, его лицо исказилось, словно от боли. Кошмар? Их новая реальность давала достаточно материала для ночных кошмаров. Сонхун едва удержался от желания подойти, коснуться его плеча, разбудить, избавить от мучений сна. Но он остался на месте. Джеюн сделал свой выбор. И Сонхун должен был уважать его, даже если это разбивало ему сердце.       — Сказал, — прохрипел Сонхун, едва вспомнив о вопросе Хисына. — Всё сказал.       — И?       — Мы сами с этим разберёмся, окей?       Сонхун не хотел вновь говорить об этом. Ему казалось, что говорить о своих чувствах с кем-то, кроме Джеюна, было неправильным.       Иногда он ловил себя на мысли: может, всё это — просто кошмар. Может, он заснул на скучном уроке, уткнувшись в учебник по биологии, и его мозг просто сгенерировал самый жуткий сценарий на фоне всех тревожных новостей. Только вот тогда ему не снился бы Джеюн — такой реальный, уязвимый, живой. Джеюн не снился бы ему с такой болью, не смотрел бы с тем же выражением, с каким он смотрел в тот момент, когда Сонхун всё же решился сказать ему.       Сонхун посмотрел на спящих товарищей. Каждый из них нёс свой груз страхов и надежд. У каждого был кто-то, кого они потеряли. Семьи, друзья, любимые — все они сейчас либо мертвы, либо хуже, чем мертвы. А те немногие, кто ещё остался в живых, разбросаны по городу, как осколки прежней жизни.       Ночь была тихой — слишком тихой. В первые дни они постоянно слышали крики — людей и нелюдей. Сирены. Выстрелы. Взрывы. Теперь же город погрузился в зловещую тишину, нарушаемую лишь случайными звуками падающих предметов и отдалённым воем, от которого стыла кровь в жилах.       Сонхун поднялся и подошёл к заколоченному окну. Сквозь дыры в плотной ткани он мог видеть часть улицы. Пустая, заваленная мусором и брошенными автомобилями. Тела, которые еще вчера лежали там, исчезли. Либо были утащены другими заражёнными, либо... поднялись и ушли сами. От этой мысли Сонхуна передёрнуло.       Иногда ему казалось, что все это — просто затянувшийся кошмар. Что он проснётся в своей квартире, пойдет в школу, встретится с Джеюном в классе, и они будут смеяться над его странным сном. Но каждое утро приносило лишь новую порцию кошмарной реальности.       Сонхун вернулся на свое место у стены. До рассвета оставалось ещё несколько часов. Совсем скоро его сменят Рики и Джеюн, и он сможет немного поспать. А затем — новый день борьбы за выживание.       Воздух в помещении был спёртым, пропитанным запахом старого дерева, пыли и чего-то ещё — почти неуловимого, но тревожного. Сонхун прикрыл глаза, позволив себе хотя бы на мгновение отпустить напряжение, скользя в полудрему. Его тело ныло от усталости, каждый мускул был натянут, как струна, но сознание, наконец, начинало уступать.       Он не знал, сколько времени прошло. Может, минуты, может, час. Сон медленно, как вода, подбирался к нему — вязкий, тяжёлый, затягивающий. Он слышал приглушённые дыхания спящих, шелест ткани, гулкое биение собственного сердца. Всё стало приглушённым, будто мир отдалился на шаг, замер.       И вдруг — едва уловимое движение рядом. Он не открыл глаз сразу. Просто почувствовал: кто-то подошёл. Лёгкое прикосновение к его плечу. Потом — тепло, разливавшееся по телу. Кто-то аккуратно накинул на него плед, бережно, как боятся разбудить. Сонхун затаил дыхание.       Он знал, кто это. Запах. Движение. Тепло, от которого сжималось горло. Он не шелохнулся. Просто позволил этому моменту случиться. Мягкие шаги удалялись, и снова наступила тишина.       Сонхун открыл глаза на секунду. В полумраке комнаты он увидел силуэт Джеюна, вернувшегося на своё место. Тот снова улёгся на спину, отвернувшись. Как будто ничего не было. Как будто не подошёл. Как будто между ними не было ни той боли, ни слов, ни надрыва. Но плед всё ещё лежал на Сонхуне, и тепло от него пробирало до самого сердца.       Он сжал пальцы на ткани, едва заметно, как будто боялся, что если разожмёт — всё исчезнет. Этот жест, эта забота. Эта тень прежней близости. Сон медленно окутал его, теперь уже не вязкий и мучительный, а чуть светлее. Как будто, несмотря на всё, в этом мире ещё оставалось место чему-то живому.       Из сна его вырвал леденящий кровь крик. Сонхун рывком сел, плед соскользнул с плеч. В комнате царила паника. Сквозь полумрак он увидел, как Рики склонился над телом Сону, вжимая пальцы в его шею, туда, где пульс. Его лицо побелело, глаза были широкими, почти безумными.       — Я не чувствую... — Рики задыхался. — Он... Он не дышит!       Сонхун уже вставал, но Кай опередил его. Тот скользнул на колени Сону, отбросив рюкзак, из которого выпали бинты и аптечные обрывки. Словно на автопилоте, сжав зубы, он начал массаж сердца — резкий, ритмичный, как будто бился с невидимым врагом.       Сонхун застыл на полпути. Мир сузился до движения рук Кая, до тряски безжизненного тела Сону, до всхлипов Рики, который, казалось, держался за него так, будто мог вернуть к жизни своим отчаянием. Где-то сзади кто-то всхлипывал — Юнджин, может быть. Или Ынче. Но Сонхун не смотрел. Только на Сону.       — Сделай что-то! — рыдал Рики, сжимая ладонь Сону до побелевших костяшек.       — Что? Я ему уже вколол всё, что мог, — прошипел Кай, продолжая давить в область грудины. Один, два, три... пятнадцать. Потом два резких вдоха. Повтор. — У него на руках живого места нет, я не могу больше колоть.       — Он умрёт!       — Если я ему что-то ещё вколю, он точно умрёт!       Прошла, казалось, вечность. Каждое движение отдавалось в ушах, в груди, в голове. Сонхун почувствовал, как дрожат его собственные руки. Хотел закричать, хотел встать, разбить что-нибудь. Всё, лишь б не видеть это безжизненное лицо.       Он видел, как Хисын изо всех сил старался оттащить Рики, скрыть его в своих объятиях, но парень вырывался и вновь бросался к постели, на которой шла борьба за жизнь.       — Давай... — прошептал Кай. — Чёрт возьми, Сону. Только попробуй...       И вдруг — судорожный вдох. Сону резко дёрнулся, как будто его ударили током. Грудная клетка взлетела, и вместе с этим воздух наполнился коротким, сдавленным кашлем. Кай отстранился, всё ещё стоя на коленях, дрожа.       Рики зарыдал, прижимаясь к плечу Сону, уже не в силах сдерживаться. Его руки всё ещё дрожали, но теперь от облегчения. Сону был без сознания, но его грудь равномерно поднималась и опускалась.       Сонхун ощутил, как собственные ноги подкашиваются. Он присел у стены, снова чувствуя под собой плед, уже почти забытый, и закрыл лицо ладонями. Сердце билось, как барабан, в ушах шумело, во рту пересохло. Этот мир продолжал забирать у них всё, но сейчас — не Сону. Пока что нет.       Кай медленно выпрямился, убирая волосы со лба. Его пальцы дрожали, на лбу выступили капли пота, но лицо оставалось мрачным и сосредоточенным. Он повернулся к рюкзаку, вытянул потрёпанную аптечку, застёгнутую на канцелярскую резинку, и бросил короткий взгляд на Сонхуна.       — Помоги, — устало сказал он, протягивая парню фонарик. — Мне нужно видеть рану.       Сонхун с трудом встал, будто только сейчас его тело вспомнило про усталость. Он опустился рядом с Каем, всё ещё слыша, как сердце колотится в горле. Пальцами осторожно отогнул одежду Сону, липкую от пота и крови, присохшую к коже, и щёлкнул фонариком. Живот был забинтован, туго и небрежно — как могли, так и делали тогда, в спешке, когда Сону стонал от боли на полу, а Кай сжимал в зубах нитку, зашивая рану вживую.       Бинт прилип, и Кай зашипел, когда начал снимать его, сантиметр за сантиметром, стараясь не задеть швы. Кровь проступала сквозь марлю, потемневшая, как ржавчина. Сонхун отвернулся, чувствуя, как подступает тошнота. Но Кай только стиснул зубы крепче и продолжил.       Он снял верхний слой повязки, и стала видна рана — воспалённая, опухшая, швы немного разошлись. На коже проступали фиолетовые тени — синяки, следы от рук. Кай вытер поверхность марлей, смоченной спиртом, и весь Сону вздрогнул даже в бессознательном состоянии. Дёрнулся живот, словно в защитной реакции.       — Инфекция, — выдохнул Кай, глядя на гной у краёв шва. — Я надеялся, что пронесёт.       Он вытащил зажигалку, поднёс её к пинцету и держал, пока металл не начал темнеть. Руки были уже как в тумане — не слушались, скользили от пота, но двигались. Он вскрыл абсцесс резким движением, и запах ударил в нос, едкий, животный, гнилой. Сонхун сжал зубы, отворачиваясь. Где-то сзади кто-то тихо захныкал — Рики, вероятно. Но ни один из них не сказал ни слова.       Кай вытер лоб рукавом, приложил чистую салфетку, снова обработал спиртом. Каждое прикосновение — как взрыв, даже бессознательное тело Сону реагировало: дрожь, стон, судорожный вдох. В этот момент Рики подался вперёд, но Хисын его удержал, крепко обняв.       — Не мешай, — прохрипел он. — Кай всё делает правильно.       Хюнин работал быстро, механически. Вновь обработал края раны, протёр вокруг йодом, достал иголку — ту самую, которой зашивал его тогда, в первый вечер, под свет фонарика, — снова поднёс её к зажигалке. Руки не дрожали — Кай больше не мог себе позволить дрожать.       — Поможешь держать? — спросил он, и Сонхун кивнул, прижимая края раны.       Каждый стежок проходил через воспалённую кожу, и хоть Сону не кричал, лицо его чуть дёргалось. Кай молчал. Ни слов, ни мыслей — только упрямая решимость довести до конца. Он делал шов за швом, медленно, аккуратно, как мог, хоть нитка порой путалась, а пинцет срывался.       Когда последний узел был затянут, Кай снова взял бинт, аккуратно уложил его на шов, перевязал туго, но не до онемения. Прижал ладонью. Поспешно уколол остатки обезболивающего. Выдохнул.       — Нам нужно думать как двигаться дальше, — прохрипел он, возвращая одежду Сону на место.       — Мы не сможем идти, пока Сону в таком состоянии, — дрогнул голосом Рики. Хисын крепче сжал его плечо.       — Мы не можем больше ждать, ему нужна помощь.       — Отправим его самым первым, на машине, а сами дойдём пешком, — твёрдо произнёс Джей.       — Я поеду с ним, — быстро вставил Рики, ринув вперёд.       Они не могли отправить Рики. Хоть как бы ни рвался он быть рядом, хоть как бы не рыдал, прижимаясь к плечу Сону — он стал слишком нервным. Дёрганым. Слишком нестабильным. Джей это видел. С самого утра. В каждом его шаге, в каждом слове, как лезвие по стеклу.       Если он поедет... Джей представил, как Сону вдруг станет хуже, как Кай под давлением снова начнёт экстренно действовать. А Рики рядом. Беспокойный. В истерике, мешает, кричит, рвёт аптечку, хватается за руки, срывает повязки… Нет. Это слишком опасно.       Он вспомнил, как вчера Рики едва не разбил фонарик, когда тот мигнул. Как швырнул кружку, потому что вода пролилась. Как вырывался и кричал, когда они с Хисыном пытались укутать его в одеяло, чтобы хоть как-то сдержать на одном месте. Как потом плакал, вжимаясь в бедро Хисына, шепча, что не справляется. Он весь был, как пороховая бочка — одна искра, и всё взлетит к чёрту. А если это произойдёт в дороге, рядом с тяжело раненым Сону?       — Ты нужен нам здесь. С Сону поедет только Кай, — твёрдо произнёс Джей.       — Я поеду с ним, — повторил Рики, угрожающе шагнув ближе. Джей лишь сжал челюсть.       — Нет. Ты можешь натворить слишком много херни, и будет лучше, если ты выкинешь что-то у нас на глазах, чем в машине с полуживым Сону.       — Он не умрёт! — рявкнул Рики. — Он не может... я не могу оставить его!       — Никто не оставит. Но ты не поедешь.       — Почему?! Почему, чёрт возьми, нет?! — Джей опустил взгляд. Он не мог смотреть в эти глаза. Не мог говорить словами, которые рвут.       — Потому что ты сейчас не в том состоянии, — вмешался Кай, устало. — Прости. Но это правда.       В комнате повисла тишина. Даже Ынче, кажется, затаила дыхание. А потом — шаг. Один. Второй. Рики отступил. Медленно, как будто его выталкивала волна боли. Он отвернулся. Не закричал. Не заплакал. Просто стоял, сжав кулаки, прижавшись лбом к стене. Его плечи вздрагивали, но он молчал.       “Прости”, — мысленно повторил Джей. — “Ты бы его не спас. Ты мог бы всё разрушить”.       Он чувствовал, как внутри что-то трещит. Он хотел бы иначе. Хотел бы, чтобы мир был нормальным. Чтобы можно было доверять чувствам, а не инстинкту выживания. Чтобы люди не становились опасны просто потому, что им слишком больно. Но сейчас они жили по другим правилам.       Сону было нужно спокойствие. Была нужна рука, что не дрогнет. Кто-то, кто сможет в нужный момент не паниковать, а вколоть, перевязать, удержать. Кто сможет не поддаться эмоциям, даже если всё будет валиться.       — Пускай Рики тоже едет. Они доберутся до порта быстрее, чем мы, — прошелестела Ынче. Она видела, как Рики было тяжело, как он вздрагивал от любого вздоха Сону.       — Хорошо, — устало выдохнул Джей. — Тогда ты тоже едешь с ними.       — Что?! Джей, нет!       — Да, будешь успокаивать Рики и помогать Каю. Ясно?       — Но... А если вам понадобиться помощь?       — Если нас пристрелят, то нам даже опытный хирург не поможет, — хрипло усмехнулся Джей, и эта усмешка была горькой, как старое вино. — А первую медицинскую помощь мы и сами сможем оказать в случае чего. Не переживай, всё будет нормально.       — Ты считаешь меня ни на что не годным балластом, да? — голос Ынче дрогнул, но в нём брюзжало раздражение.       — Ынче, — устало выдохнул парень, шумно втягивая воздух носом. — Мы все важны, просто после сейчас создаётся балаган, и мы должны как-то это контролировать. Запихнуть всех в машину и доехать до порта мы просто физически не можем, но можем уберечь вас от встречи с гампхэ или заражёнными.       После этих слов повисла гнетущая тишина. Она была гуще, чем ночь за окном. Только где-то в коридоре жалобно скрипнула половица, и, казалось, даже дом затаил дыхание, слушая. Ынче стиснула зубы, но не ответила. Она понимала. Разумом — да. Но в груди клокотала обида, как горячая смола. Не потому что её недооценили, нет. А потому что всё рушилось. Один шаг за другим — и земля уходила из-под ног. Когда-то она верила, что сможет быть полезной, нужной. А теперь... теперь всё сводилось к выживанию.       Сону застонал, тихо, почти нечеловечески. Глухо. Как зверь в капкане. Кай метнулся к нему, бросив короткий взгляд на остальных, и, как по команде, все пришли в движение. Джей поднял рюкзак, Рики, будто проснувшись, отклеился от стены, вытер лицо рукавом, не оборачиваясь. Внутри у него всё ещё бушевал ураган, но наружу не выходило ничего. Только сухая кожа под глазами и сжатые до боли пальцы.       — Мы столько не пройдём, — выдохнул Сонхун, смотря на забившуюся в кожу кровь Сону.       — Что в этом такого страшного? Если будем идти по 4 километра в час, то примерно часов через семь будем уже в Инчхоне, — ответил Джей, нервно дёрнув молнию рюкзака.       — Всего лишь, — саркастично усмехнулся Сонхун.       — Есть идеи получше?       — Нет.       — Ну тогда и пасть заткни, — шикнул Джей в ответ.       Все они начали торопливо складывать вещи, пытаясь сосредоточиться на механических действиях. Не думать о том, что они оставят этот дом — последнее убежище, которое казалось почти безопасным. Не думать о том, что впереди — неизвестность. О том, что Сону может не выдержать дороги. О заражённых, которые, возможно, ждут их за каждым поворотом.       Погрузка Сону в машину прошла в напряжённой тишине. Каждый звук — скрип половиц, шелест одежды, даже дыхание — казался оглушительным в предрассветной тишине. Город вокруг них был мёртв. Буквально мёртв. Но они знали, что эта смерть не была окончательной. Она ходила по улицам, скреблась в двери, выла в ночи.       Сону застонал, когда его перекладывали на заднее сидение, и Рики немедленно оказался рядом, поддерживая его голову, шепча что-то утешительное. Джей наблюдал за ними с болезненной ясностью. Он понимал, что происходит с Рики. Понимал, почему тот так цепляется за Сону. В этом аду потерять кого-то — значит потерять часть себя.       — Удачи вам, — коротко бросил Кай.       — И вам, — Джей отступил от машины. — Увидимся в Инчхоне.       Ынче бросила на него последний взгляд — отчаянный, как у человека, видящего солнце перед погружением в темноту. Джей едва заметно улыбнулся, пытаясь передать уверенность, которой сам не чувствовал. А затем машина тронулась, медленно поехала по улице, набирая ход.       Джей смотрел ей вслед, пока красные габаритные огни не скрылись за поворотом. Потом повернулся к ребятам.       — Ну что, — сказал он с натужной бравадой. — Нас ждёт увлекательная прогулка по живописным окрестностям.       Джеюн хмыкнул, перехватывая топор.       — Начинаю жалеть, что не пошёл в спортивную секцию в школе.       — Да ладно, — протянул Хисын, закидывая за плечи рюкзак. — Считай это альтернативной кардиотренировкой.       — С элементами выживания, — мрачно добавил Джей.       Улица встретила их оглушительной тишиной. Ни птиц, ни обычного городского шума — лишь иногда порывы ветра доносили далёкие звуки, которые они старались не идентифицировать. Брошенные автомобили, разбитые витрины, опрокинутые мусорные баки — привычная картина последних дней.       — Смотрите под ноги, — прошептал Хисын, указывая на разбросанное по асфальту стекло. — Один неосторожный хруст, и мы их завтрак.       Юнджин кивнула, крепче сжимая в руках бейсбольную биту, найденную в одном из шкафов. Она была тяжёлой, но это ощущение веса в руках странным образом успокаивало. Давало иллюзию контроля в мире, где они не контролировали уже ничего.       Переулок встретил их застоявшимся запахом мусора и чем-то ещё — сладковатым, металлическим запахом, который стал слишком знакомым за последние дни. Запахом смерти.       — Держите оружие наготове, — прошептал Джей. — И будьте готовы бежать.       Сонхун кивнул, сжимая в руках топор. Его глаза метались по сторонам, отмечая каждую деталь, каждое возможное укрытие, каждый путь отступления. До того, как мир перевернулся, он был обычным школьником. Теперь же ему приходилось выживать.       Асфальт под ногами был потрескавшимся, местами облепленным сухими листьями, мусором и чем-то тёмным, засохшим, чего никто не хотел касаться даже взглядом. Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом — словно город вымер, но в то же время прислушивался.       Иногда казалось, что они — единственные оставшиеся живые. Даже свои шаги они старались делать как можно тише, ступая на носки, избегая мусора, обходя даже упавшие пластиковые бутылки. Никто не говорил, но напряжение было почти осязаемым. Оно просачивалось в их движения, в взгляды, которыми они обменивались, в стиснутые пальцы на оружии.       Юнджин шла первой, стараясь держаться чуть впереди. Её лицо было напряжено, губы сжаты в тонкую линию. Она держала биту так, будто она была продолжением его руки. Иногда она оглядывалась — короткие взгляды, проверяющие, все ли на месте, все ли живы.       Позади неё Хисын скользил почти бесшумно, казалось, он и вовсе не касался земли. Его глаза были в постоянном движении — вверх, в окна, на балконы, в сторону дверей и тёмных арок между зданиями. Всё, что могло скрывать движение, вызывало у него напряжение, и он держал рюкзак прижатым к телу, чтобы не зацепиться, не издать ни единого лишнего звука.       Чонвон, который шёл рядом с Джеем, время от времени морщился — не от страха, а от запаха. Его лицо бледнело, когда они проходили мимо особенно зловонных кусков мусора, в которых угадывались очертания чего-то бывшего когда-то человеческим. Он старался не смотреть. Просто идти. Смотреть только вперёд.       Улицы тянулись перед ними, как пустынные коридоры какого-то колоссального здания, в котором никто больше не жил. Всё напоминало декорации после съёмок фильма — фасады домов, неестественно тихие, окна без света, двери либо нараспашку, либо закрытые навсегда. Как будто сам город умер, и только ветер теперь был здесь живым существом.       Сонхун обернулся, взглянув на Джеюна. Тот шёл с опущенной головой, не отставал, но и не приближался. Дистанция между ними держалась такая же, как с самого утра, как с того самого разговора, который Сонхун снова и снова прокручивал в голове.       Он не злился — по крайней мере, пытался не злиться. Но внутри всё было как натянутая струна, чуть дёрни — и сорвётся, защипит, может, даже порвётся. Он не винил Джеюна за осторожность. Мир стал таким, что каждое чувство могло обернуться болью, каждое “я” — потерей.       Сонхун пытался это понять. Он действительно старался. Но с каждым шагом теперь между ними было что-то чужое. Пустота. И чем тише была улица, чем глуше отдавался шаг, тем громче было это молчание между ними.       Он посмотрел на фигуру Джеюна — знакомую до боли. Он знал, как тот дышит, как двигается, как поворачивает голову, когда слышит шум. Он мог бы узнать его даже среди сотни других. Но теперь казалось, будто всё это — прошлое, которое случайно оказалось рядом в этом проклятом настоящем.       Сонхун отвёл взгляд. Ветер зашуршал где-то впереди, кружа сухие листья, словно шептал что-то, чего им не понять. Он натянул капюшон поглубже, проверил, на месте ли нож в кармане толстовки, и снова пошёл вперёд, чуть ускоряя шаг, будто хотел сбросить с себя это чувство — обиду, боль, слабость.       Они прошли несколько кварталов — одни и те же дома, одни и те же тени, тишина, которая звенела. Где-то вдалеке что-то упало — глухо, тяжело, будто кто-то выронил металлическую трубу. Все сразу остановились. Замерли. Юнджин подняла биту, глаза сузились. Хисын подался ближе к зданию, почти вдавился в стену. Чонвон прикрыл рот рукой. Джей напрягся. А Джеюн... он шагнул чуть вперёд, заслоняя собой Сонхуна.       Это было автоматическое движение. Привычка, инстинкт. Но именно от этого у Сонхуна внутри сжалось всё. Потому что, несмотря на слова, несмотря на дистанцию, несмотря на “я не могу так”, Джеюн всё равно сделал это — встал между ним и возможной угрозой. И это было не меньше, чем признание. Или, может быть, больше.       Но Джеюн не посмотрел на него. Только напряг плечи и замер, пока звук не стих. Когда всё снова стихло, он просто продолжил идти — будто ничего не произошло. Сонхун смотрел ему вслед. Хотел догнать. Хотел дотронуться до локтя. Сказать, что понял. Что не будет давить. Что будет ждать.       Но он не двинулся. Только пошёл за ним, как и шёл — на полшага сзади, в тени. Где было безопаснее. Где сердце не стучало так громко, как в те секунды, когда между ними мелькнуло это движение — щит.       Улочки и дома вокруг казались мертвыми, пустыми. Здесь не было ни людей, ни животных, только здания, которые скрывали в себе тени, как мрачные памятники давно ушедшей жизни. Сонхун не мог избавиться от ощущения, что это всё не по-настоящему. Он не мог привыкнуть к тишине, к безмолвию, которое давило на грудь.       Шаги эхом отдавались в пустых улицах, каждый звук нарушал эту страшную тишину. Он чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, когда они приближались к пустым машинам, оставленным на обочинах. Это стало почти привычным — пройти мимо еще одной машины, чужого, брошенного мира, в который они уже не могли вернуться.       Но потом они увидели её. Машина стояла у края дороги, прижата к бордюру, её передняя часть немного погнулась, словно кто-то резко маневрировал, пытаясь избежать чего-то, а затем оставил её, не в силах или не желая двигаться дальше. Сонхун замер, инстинктивно почувствовав, что что-то не так. Его взгляд скользнул по машине, и его сердце пропустило один удар. Это была машина, как у ребят — исцарапанная грязно-белая тойота с вмятиной сбоку.       — Это она? — хрипло спросил Чонвон подойдя ближе, почти вплотную.       Хисын резко вдохнул. Он тоже узнал. Он помнил, как Кай сидел за рулём, как Рики держал раненого Сону за плечи, как Ынче что-то бормотала, закрывая дверь. Он помнил, как машина отъезжала, а он стоял — безмолвный, бессильный.       — Может, это просто похожая... — пробормотала Юнджин. Слишком тихо, чтобы в это поверить.       Они окружили машину со всех сторон, будто старались взглянуть на неё с разных времён — из тогда, из сейчас, из “а если”. Внутри было темно. Затуманенные окна. Тень на водительском сиденье. Высохшая кровь на панели и на ручке. Вмятина на левой двери. Слева.       — Это не она, у них вмятина справа, — хрипло выдохнул Сонхун.       Где-то справа, в переулке, раздался сиплый стон. Все в долю секунды повернулись. Бита в руке Юнджин поднялась. Хисын, как обычно, отпрянул к стене. Джей сделал шаг вперёд, прикрывая Чонвона. А Джеюн снова оказался рядом с Сонхуном. Непроизвольно.       Иногда им казалось, что они идут по кругу — те же улицы, те же дома с выбитыми окнами, те же выброшенные пакеты у входов, как будто кто-то всё ещё верит, что мусор кто-то заберёт. Но на самом деле они двигались. Постепенно, квартал за кварталом, вон из города.       Идти становилось всё тяжелее. Не потому что устали — хотя и это тоже, — а потому что с каждым шагом вокруг становилось меньше жизни. Даже заражённые попадались реже. Это не давало надежды. Напротив — пугало.       Улицы становились уже. Свет — резче. День был холодным, и в нём было что-то неестественное — как будто сама природа ещё не поняла, что случилось с миром. Ни птиц, ни кошек, ни машин. Только они. И их дыхание. И шаги.       Сонхун шёл сзади. Почти всегда. Он привык к этому — к ощущению наблюдателя. Так было легче. Видеть всех, следить за каждым. За тем, как Чонвон еле заметно прихрамывает, за тем, как Юнджин сжимает биту крепче, чем обычно, за тем, как Джей постоянно оглядывается — будто боится, что что-то упустил. И за тем, как Хисын нервничает.       Он заметил это с утра. С того момента, как они вышли из квартиры. Хисын сжимал рюкзак так, словно тот мог исчезнуть в любой момент. Его глаза метались — с одного окна на другое, с тени на тень. И всё чаще он прижимался к стенам, когда они проходили мимо домов, как будто ждал, что из любой двери может кто-то выбежать.       Раньше Хисын был тише. Спокойнее. Даже когда они бежали, даже когда был голод. Но теперь что-то изменилось. Сонхун видел, как он незаметно вздрагивает от звуков — не резких, не громких, а обычных: от скрипа выцветшего баннера на ветру, от звона консервной банки, катящейся по асфальту. Даже когда Чонвон нечаянно задел его, Хисын чуть не выронил нож.       — Ты как? — тихо спросил Сонхун, дёрнув парня за рукав толстовки. Хисын вновь вздрогнул.       — Не знаю... нормально? Если можно так сказать, — хмыкнул Хисын, отмахиваясь от парня.       Сонхун смотрел на него, но не знал, что сказать. Что можно сказать, когда ты не можешь дать ни одной гарантии? Когда ты сам каждую минуту борешься с мыслями, что, возможно, больше никогда не увидишь тех, кто остался позади.       Он знал, о чём думает Хисын. Знал с самого утра, с первого взгляда на его покрасневшие глаза и затянутый до подбородка капюшон. Он думал о тех четверых — Кае, Рики, Ынче и Сону. О той чёртовой машине, которая уехала в неизвестность.       Хисын пытался держаться, но Сонхун видел, как он почти не разговаривает. Как избегает взглядов. Как будто боится, что если кто-то спросит, он не сможет соврать и скажет: “Я думаю, что они не выбрались. Что машина могла заглохнуть. Что Кай не справился. Что Сону умер — на этот раз окончательно. Что Рики…” — и тогда уже нельзя будет сделать вид, что всё в порядке.       А ведь Рики был не просто частью этой группы. Он был его другом. Настоящим. Тем, кто вытягивал Хисына на тренировки, даже когда у него опускались руки. Тем, кто подкалывал его из-за кривых бросков, а потом таскал в спортзал после уроков, чтобы отработать технику. Рядом с Рики Хисын смеялся чаще, чем с кем-либо другим.       Сону он знал меньше. Но разве это что-то меняет, когда ты видел, как человек перестаёт дышать у тебя на глазах? Разве можно забыть последний вздох? Или то, как дрожали пальцы Кая, когда он наклонялся снова и снова, вжимая ладони в чужую грудную клетку, будто силой своего отчаяния способен заставить сердце снова забиться?       Сонхун знал, что страх Хисына — это не просто страх за друзей. Это страх остаться без прошлого. Без тех, кто знал его “тогда”. До всего этого. Без тех, кто мог напомнить ему, каким он был. Кто мог дотронуться до плеча и сказать: “Эй, мы же выберемся”. Просто, спокойно, как Рики.       — С ними всё будет нормально, — тихо сказал он, когда Хисын поравнялся с ним. Просто так. Хотя знал, что Хисын не ответит.       Сонхун заметил, как его губы слегка сжались, как будто он что-то хотел сказать, но слова не вырвались наружу. Вместо этого, после долгой паузы, Хисын только кивнул, едва заметно, и продолжил идти, но его плечи стали чуть ниже, как будто он вдруг понял, что это не то, что ему нужно было услышать.       — Ребят, это же Кай! — вдруг вскрикнул Чонвон, и сорвался на бег.