Не в порядке

      — У тебя есть «Хеталия»? Политкорректненько, — усмехнулся Влад, осторожно листая мангу, взятую из чужой тумбочки. — Тут же одни стереотипы.              — Зато благодаря ей история легче запоминается. Без неё я бы провалил ЕГЭ, клянусь! — положа руку на сердце заверил Егор и, едва тряхнув головой, хихикнул в ладонь. — Да и человеческий мозг устроен так, что он привык всё вокруг типировать и упорядочивать. Это неизбежно.              Балиев кивнул, не поднимая взгляда с черно-белого разворота, но периферийным зрением отмечая малейшие изменения в окружающей обстановке. Сегодня его сосед впервые за долгое время бодрствовал, что по своей сущности — одно из немногих последних хороших происшествий, потому что, как оказалось, «свободные окна» пережидать с кем-то намного проще, чем в тишине. Тихий час пролетал незаметно, пока они сокрушались над всей разножанровой беллетристикой в комнате. Однако не нужно было упускать из виду и тот факт, что Егор был всё тем же неуравновешенным шизофреником, который в любую секунду мог потерять контроль над ситуацией. Прямо сейчас или чуть позже Владу, вероятно, стоило бы подползти поближе к выходу, скоропостижно ретируясь в коридор за подмогой санитаров. Но он рьяно отгонял страшные, местами абсолютно абсурдные мысли, понимая, что при случае они обрушатся на него лавиной.              Ему не хотелось заканчивать разговор так рано, обрывая на корню суждения об учёбе по «судьбоносной творческой специальности», о самом лучшем вкусе молочного коктейля или о новом сезоне какого-то мистического триллера про компанию школьников, расследующих жестокое убийство. Влад, кстати говоря, отстоял право шоколадного вкуса называться краеугольным камнем возникновения популярности всех прочих.              Прижавшись спиной к стене, Егор плотнее укутался в одеяло и медленно раскачивался вперёд-назад.              — Извини, если пугаю, — подал голос он спустя череду прерывистых вздохов, которые, словно пули, были обращены на болезнь, что беспрерывно следовала за ним по пятам. Дрожь, которой будто не было конца и края, оккупировала всё сказанное им, заставляя содрогаться словно от лёгкого, но вполне ощутимого землетрясения. — Тело не слушается… Наверное, побочки от таблеток.              — Не волнуйся. Меня намного больше пугала мысль, что ты можешь умереть во сне, а никто и не заметит. В том числе и я, — произнёс Балиев, не отрываясь от чтения «кружочков» с диалогами Испании и Германии. Строчки расплывались, двоились, словно кто-то нацепил на него очки для дальнозоркости, но он из-за всех сил пытался сохранять ясность сознания.              — Какой ужас! Ты ещё и тревожник-к. Проверял, дышу ли я?              — Конечно.              Раздался звонкий смех, за которым тут же последовал звук смачного удара чего-то о стену. Мгновенно отреагировав, Влад отложил мангу на тумбочку и направил всё внимание на предполагаемый источник шума.              — Больно! — сдавленно ойкнул Егор, хватаясь ладонью за голову, пострадавшую от столкновения. Веснушки на его прямом длинном носу сократились на несколько секунд, словно живые самостоятельные микроорганизмы под микроскопом, и вернулись в прежнее состояние, когда мученическое выражение на вытянутом лице начало сходить на нет. — Блин, аж звёзды перед глазами!              Осторожно примостившись к соседу сбоку, Балиев встревожено воззрился на светлую копну волос и сухо скомандовал:              — Убери руку. Я посмотрю. — Не дождавшись выполнения просьбы, он сделал всё сам, держа «на пульсе» тонкое запястье. К счастью, ничего из красного-текучего ни на толстом слое побелки, ни на рыжей, золотящейся на солнце, макушке не обнаружилось. — Жить будешь.              Егор пролепетал «спасибо», прежде чем скривиться, едва ли не скрючиться в спрессованную пружину, пригвоздив к груди колени. Тремор, сопровождавший его тело практически с самого пробуждения, увеличивался, а грудная клетка, казалось, вот-вот разорвётся от того, насколько часто и глубоко он дышал. Если бы так случилось, если скрытая от большинства энергия вырвалась наружу, то в палате наверняка навсегда остались бы «печати» ужасной трагедии — как, например, вмятины на стенах от разлетевшихся снарядами рёбер. Позволив себе растеряться лишь на крохотный миг, Влад вскочил с кровати и без промедлений помог соседу улечься на подушку, что Карим добросовестно выполнял практически ежедневно. Этот будничный ритуал из раза в раз иррационально отсылал Балиева в никогда не существовавшие воспоминания, которые тем не менее злили так, что перманентное желание проблеваться уходило на второй план.              Его младшему брату, Тимуру, категорически не нравилось, когда с ним нянчились «как с пятилеткой». Причём неважно, было ли ему и правда пять или чуточку больше. Он буквально не позволял водить себя под ручку, предпочитая без чьей-либо указки широко шествовать по полосам пешеходного перехода. И как бы Влад не ругался, раздавая шуточные по степени урона щелбаны, приходилось просто свыкаться с явившимся на свет концентратом всех особенностей сложного характера их семейства. Даже Карина — единственная родившаяся у Балиевых девочка — не так капризничала, хоть опыта в плетении тех же кос ни у кого из старших не имелось, из-за чего сборы в детский сад превращались в настоящую пытку и для неё, и для остальных. Амир обычно сразу сдавался, жалуясь на то, что опаздывает на занятия, вручая бразды правления над причёской Владу, который сам еле продирал глаза по утрам. Но отказаться от ответственности он был не вправе: мама вкалывала поваром в колледже и брала дополнительные смены, из-за чего часто не имела радость лицезреть суматошную возню с детьми, а отец, которому негласно требовалось потакать, выступал ровно такой же ношей на юношеских плечах… Впрочем, какая уже разница?              О мёртвых либо хорошо, либо ничего. Влад всей душой мечтал забыть имя, которым исписан каждый его документ.              Что Карина, что Тимур одинаково любили сказки и колыбельные на сон грядущий. Хоть второй и укладывался в постель с большим трудом, но, как и сестра, с упоением внимал сюжетным поворотам Андерсена и искрился счастьем, когда брат перед уходом приговаривал «Идёт коза рогатая…». В такие вечера Владу самому было сложно сдержать улыбку.              — Чшшш, всё хорошо, — мягко сказал Балиев, вставая перед кроватью на колени и легко, словно боясь причинить ещё большие мучения, тепло касаясь сияющего беспорядка. Сосед отозвался невнятным мычанием, сквозь всхлипы глотая воздух, и зарылся лицом в белую наволочку. — Я сейчас позову санитара и…              Однако Егор не позволил Владу закончить, как и отодвинуться хотя бы на сантиметр. Он схватился за Балиева так, будто в нём трепыхалась уверенность. Уверенность в том, кто совсем недавно сам не знал, куда деть собственные слёзы.              — Мне страшно… Останься, пожалуйста… — В словах не то проскальзывал вопрос, не то зияла мольба, отчего сердце вынужденно пропустило удар. Влад безмолвно кивнул, продолжая перебирать пальцами взмокшие рыжие волосы.              Оставшееся от тихого часа время утекало как мёд с ложки — медленно и без малейшего усердия. Вероятно, ему не надо было так бестактно выражаться в адрес хоть и посредственной, но не столь давящей на нервы «Хеталии». Спустя десять или двадцать минут рыдания и скулёж прекратились, оставляя после себя только учащённое, рваное дыхание. Но Балиев не прекращал монотонного процесса, переваливаясь с затёкших колен на правое бедро. Жёлтые лучи, проникающие в комнату через плотную ткань жалюзи, начинали немного припекать, свидетельствуя о том, что вот-вот к ним постучится Пётр, сменщик Карима, чтобы отвести пациента на обед. С Петром, в отличие от Карима, у Влада не было ни единого мотива взаимодействовать, он ссылался на то, что в связях с медперсоналом также требуется сохранять избирательность. Да и не в меру болтливых в принципе стоило избегать. Нет разницы, в какой форме или одежде они выманивали из других незащищённое ничем нутро. Нельзя терять бдительность.              Влад видел, как Элеонора Тимофеевна пыталась заслужить его доверие. Она не настаивала на честных ответах на свои вопросы, не грузила тестами, позволяя выговориться так, как удобно ему. На испещрённом морщинками лице всегда мелькало то нежное выражение, с которым мама оглядывала младших. Даже не сноровистая Виктория Сергеевна, конечно же, с исключительной вежливостью, но таки настойчиво напоминала заведующей отделением о данных состояния больного, необходимых к заполнению. Наблюдая за тем, как Элеонора Тимофеевна увиливала от выполнения обязанностей, отдавая предпочтение светским беседам об увлечениях Влада, друзьях и последней прочитанной книге, он ещё сильнее убеждался в том, что её дом за пределами больницы давно опустел: в нём либо никогда не водились пелёнки и присыпки, либо все уже успели вырасти. Сегодня на докторском столе Балиев вновь не заметил ни одной фотографии, которая могла бы подтвердить его домыслы или как-то их дополнить, но это в итоге оказалось совершенно незначительным.              То, с каким сочувствием и жалостью она сообщила ему о том, что родные ещё не подавали никаких обжалований, то есть никак не боролись за право посещать брата и сына хотя бы раз в неделю, укрепило во Владе веру в её мягкотелость.              Он не винил ни мать, ни Амира. Им тяжело. Его ожидания — его проблема.              Он должен был справиться сам. Взять волю в кулак, нанести удар судьбе, не ведающей справедливости.              — Эй, подъём!              Рёв, что оглушительной волной штурмовал неподготовленное ухо, уложил Влада в прямом смысле на лопатки. Находясь в дезориентации несколько секунд, он, прежде чем окончательно встать на ноги, успел уловить следующее: к сожалению, на смене действительно был Пётр, от патологической бессонницы роговица реагирует на реальность слишком остро, Егор провалился в дрёму вместе с ним.              Грудь соседа мирно вздымалась, будто его вовсе ничего не расстраивало.              Балиев поёжился от крамольной мысли, ощущая, как мурашки прошлись по спине моросящим дождём.              Что если Егор не просыпался?       

      ***

      В кабинете, отведённом для групповых занятий, всегда недоставало света. Парадокс: в небольшом помещении с двумя широкими окнами и работающими потолочными лампами (за исключением парочки) было темно едва ли не как в погребе.              Нужно, однако, отдать должное погоде: солнце всё реже и реже удостаивало их благоугодное заведение вниманием, погружая и без того невесёлую атмосферу в пущий мрак. Влад отчасти был доволен подобными условиями терапии, несмотря на перманентно всплывающую зевоту и тяжелеющие в сумраке веки. Он ни на миг не хотел представлять, как давили бы на него белые стены, стеллажи, потолок, даже низкий кофейный столик, в который не так давно вписалась Виктория Сергеевна, если бы отсутствовали эксцессы со старой проводкой, а снаружи внезапно расцвели бы тропики. Горькое безумие этой обители и так сквозило из каждого голоса и каждого запаха, отчего хотя бы визуально ему грезилось быть не здесь. Не рядом с юродивыми представителями той или иной патологии, что никак не могли замолчать.              Глава семейства Балиевых на дух не переносил пустую болтовню, словно ему в ДНК прописали лимит слов на день. Влад по щелчку пальцев воспламенялся праведным гневом, получая взбучку от отца за якобы «бабскую муть» о самовыражении и обветшавших устоях социума. Каждый чёртов раз он находился на грани между ясным намерением и неописуемым страхом, когда внутри всё зудело, жужжало от готовности дать сдачи. От готовности наладить порядок жизни хоть где-то.              Но наблюдая, как одержимая до любопытствующих взглядов звезда снова разводила полемику с кем-то из несчастных пациентов-жертв, он против воли начинал понимать родительскую логику.              — Но я здесь сижу! — настаивала тощая девчонка лет шестнадцати, до красноты стискивая рукой собственное запястье. Если Балиев не ошибался, то её звали Полиной и загремела она сюда со скандалом и протестами. И, судя по истощённому внешнему виду, ей до сих пор невдомёк, что потребность в еде — аксиома, а не просто сомнительная теория.              Переведя взор с костлявой фигуры на восседавшую рядом компиляцию всеобщего раздражения, Влад отметил невозмутимую уверенность, что отражалась в прищуренных зелёно-карих глазах. Его даже немного позабавила совершенно идиотская упёртость, с которой так нагло отстаивали право быть бок о бок с таким коммуникативно непопулярным субъектом, как он.              — Сядешь на другой стул, дорогуша, — отчеканил Стас, закидывая ногу на ногу и переплетая пальцы у колен. — Не рассыплешься.              — Урод, — ядовито отрезала Полина, сдвигая синие брови к переносице. — Не зря говорят, что тебя никогда отсюда не выпустят.              Остальные пациенты, занявшие свои места, косо поглядывали на разворачивающийся конфликт, естественно, ни коим образом не пытаясь воспрепятствовать ему. Да и если бы они вмешались, то, вероятнее всего, были бы в лучшем случае посланы. Или, что неприятнее, прокляты. Балиев уяснил, что для Стаса хоть какую-то ценность представляло мнение лишь персонала клиники, и то — только потому, что здравая прихоть оставаться без наказаний и в трезвом уме была сильнее тяги к шалостям. Порой сильнее.              А так как Виктория Сергеевна задерживалась, и санитар, обычно подпиравший собой дверь, вышел погорланить с коллегой, его ничего не останавливало от новых интриг.              — Боже милостивый! Вы её только послушайте! — воскликнул Стас, расплываясь в фирменной недоброй ухмылке. — Анорексичка с суицидальными наклонностями будет мне говорить, что я — конечный случай.              Завидев то, как крупные ноздри Полины раздувались всё шире и шире, а кожа, охваченная сужающимся кольцом гнева, окончательно лишилась нормального кровотока, Влад решился влезть в это неблагодарное дело.              — Так, притормозите оба, пожалуйста, — обратился он к спорящим, подаваясь вперёд и расставляя ладони между ними для более выразительного эффекта. — Ты же Полина, да? — Девчонка слабо кивнула, возвращая сухому лицу толику детской мягкости. — Я Влад, рад знакомству. Ты можешь сесть рядом со мной с другой стороны, не думаю, что кто-то ещё захочет.              — Спасибо, — тихонько квакнула она, поджав губы. Стоило ей приземлиться, как мгновение умеренного безмолвия нарушилось вопросом, свербящим возмущением.              — А я?              Превозмогая прогудевшую где-то у лобной коры боль, Балиев повернулся к непрошенному собеседнику и на выдохе спросил:              — Что ты?              — Как меня зовут? А?              — Ты не знаешь, как тебя зовут?              — Не строй из себя тупицу. Ладно, хорошо. Заново. — Влад еле сдерживался от того, чтобы не хохотнуть в ответ на заведённое бормотание, воспламенившись каким-никаким, но интересом. Он прикрыл рукой рот, как бы демонстрируя решимость в поглощении специальной выборки данных, утаивая от чужих глаз своё истинное состояние так, как человек скрывает от нагрянувшей осени тепло тела за плотной тканью плаща. — Мы так и не познакомились достойно, поэтому… Здравствуй! Меня зовут Стас. Зови только так и никак иначе. Ни полное имя, ни уменьшительно-ласкательные формы не приветствуются, и да, если тебя занимает моё отчество или моя фамилия, то лучше не нужно, потому что — к чему это, правда? Я сам знаю, кто я и зачем я здесь, на меня не должны оказывать давление какие-то мелочи из разряда родственных связей или крупного наследства. История семьи — не моя история. Иногда происхождение, конечно, весомо влияет на то, кем ты становишься в итоге, но не всегда. Генетика — это безусловно важно, но ни один человек не может гарантировать тебе блистательное будущее только из-за прекрасной наследственности. Именно по этой причине мне всё равно на то, кем был твой отец, наверняка, он сдох не от того, что был безумно добропорядочным, и мне хотелось бы узнать только твоё имя. Я его знаю, естественно, но хотелось бы услышать от тебя.              Потеряться во всей произнесённой галиматье было слишком легко, чтобы не испытать некую растерянность, однако Балиев довольно быстро отыскал нить, за которой поплелись дальнейшие слова. Вероятно, не самые обмозгованные, но хоть какие-то, раз Стас при любом стечении обстоятельств не считал приемлемым пропуск хода в диалоге. Даже смерть ему наверняка была нипочём. Ни своя, ни тем более чужая.              — Влад, просто Влад. — Он протянул руку, замечая, как Стас замешкался, словно перед ним возникла клешня краба на расстеленной скатерти-самобранке. — Привет. За нос извиняться не буду. И за «чокнутого» тоже.              Так и не откликнувшись на знак расположенности к собственной персоне, адепт свежерождённых козней неловко захлопал длинными ресницами и поправил горловину малахитового свитера, будто проводя черту дозволенностей в спонтанном обмене репликами.              — Да, — сорвалось с губ, извечно стянутых воодушевлённым оскалом. От прежнего напора не осталось и следа. — Я тоже не буду извиняться за то, что ты весьма несдержан.              — Договорились, — поддакнул Влад и откинулся на спинку стула, устраиваясь поудобнее.              До того, как в кабинет ворвалась запыхавшаяся практикантка, поправляя вьющиеся волосы, Влад провёл несравненные минуты умиротворения в белом шуме, состоявшем из скрипа стульев, приглушённой грызни о том, какой фильм будут ставить сегодня, и шелеста занавесок, возникшего из-за лёгкого сквозняка. Дебаты о том, кто победит в столкновении между Фредди Крюгером и Джейсоном Вурхизом, хоть как-то сглаживали острое недомогание, разросшееся вплоть до висков. Ещё в школе, особенно в старших классах, его бодрствованию способствовал неугасающий гомон ровесников, не позволявший сконцентрироваться на личных переживаниях и невзгодах.              — Но ведь Фредди Крюгер буквально фантом, мистическое существо, во власти которого внушить любой кошмар. Он в любом случае в выигрыше!              — Не-а! Во-первых, Джейсон умер и воскрес, став таким же «фантомом», а во-вторых, мы сейчас говорим о реальном поединке, где они оба просто живые маньяки. А так как Джейсон крупнее и сильнее, то и разговаривать не о чем.              — Да Джейсон в конце концов умственно отсталый.              — Ну и что? Они же не в шахматы будут играть.              — Извините, но давайте вы возобновите свою беседу после занятия, — Вероника Сергеевна адресовала противоборствующим несвойственный ей холодный и беспристрастный тон, а после хмуро вернулась к распечаткам. — Итак, темой сегодняшнего собрания является тактильный контакт. Как вам известно, неотъемлемой частью формирования здоровой личности выступает обучение ребёнка тому, как выстраивать в социальных взаимоотношениях свои личные границы. В них входят не только отстаивание убеждений и мнений, но и объятья, поцелуи и рукопожатия. Поэтому наша с вами текущая цель — это научиться отстаивать свои и уважать чужие границы. Вам нужно разбиться на пары и проговаривать друг другу вслух каждое действие, которое вы хотите совершить с вашим партнёром. Вы вправе отказаться от того или иного действия, но всё же постарайтесь совместными усилиями найти альтернативу. Участвуют все, без исключений. Вопросы?              — А что скажет Элеонора Тимофеевна, если у меня случится нервный срыв? — оживился Стас, вкладывая в уточнение весь шекспировский трагизм.              — Она одобрила мероприятие, так что, — практикантка указала на пациентов, разбредающихся в разные углы, — присоединяйся.              Копошение возобновилось, густея от накаляющейся духоты и раздражённого пыхтения. Далеко не всем пришлась по нраву очередная затея Виктории Сергеевны; кто-то сразу же разжигал ссору от единственного упоминания соприкосновения кожи с кожей, кто-то же откровенно наплевал на поставленную задачу, болтаясь у книжных стеллажей без дела, но с видом абсолютной задумчивости. Балиев, в целом, тоже не оценил требование, однако крутить носом ему не дозволено.              Вычерпав из закромов пригоршню коммуникабельности и очарования, он собрался предложить Полине побыть с ним в паре, но та его опередила, заводя розовый локон за ухо.              — Будешь моим партнёром?              — Да, конеч…              — Нет! — резко прервал Влада Стас, наклонившись через него к бедной девчонке. — Я имею в виду, мы друг друга знаем. Нам вдвоём будет проще.              — Меня он тоже знает, — воспротивилась Полина, с вызовом смотря на вредоносную загвоздку ситуации.              Балиев, практически разлёгшийся на стуле из-за чужих локтей на своём бедре, не понимал, как относиться к сцене, во всю набиравшей обороты, но точно не желал вмешиваться. Абстрагируясь настолько, насколько это вообще представлялось воплощаемым в реалиях психбольницы, он наблюдал за тем, как Виктория Сергеевна, обложившись справочниками, листами и учебниками, что-то заговорщически повторяла, беззвучно ругаясь.              — Не так, как меня, если не заметила, поэтому оставь нас. Будь так любезна.              — Да что он о тебе знает? То, что ты чокнутый, знает каждый, но это не значит, что кто-то согласился бы встать с тобой в пару.              Последнее Полина бросила с особым выражением, едва ли не с триумфом, пока Влад прикидывал, переломятся ли его кости под увеличивающимся натиском с левой стороны или же не сегодня.              — Слушай, негоже неотёсанной нимфетке лезть так настойчиво к зрелым юношам.              — Что ты сказал?!              — Я сказал — слушай. Тупица.              — Ладно, давайте успокоимся, — подал голос Балиев, отпихивая от себя Стаса, — мы можем работать вместе, правильно? Сообща. Можем взяться за руки, например, что-нибудь в подобном роде. Мне самому это не нравится, так что не будем всё усложнять, верно?              Ничего не ответив, Полина выпустила на свободу желчный смешок.              — Да, хорошо, давайте. — Она приняла руку Влада и вопросительно уставилась на притихшего Стаса. — Что такое, дорогуша? Испугался микробов?              В извилинах Балиева что-то наконец щёлкнуло, словно дойдя до крайней точки кипения, и теперь он в смятении разглядывал чёрные плотные перчатки Стаса. Как можно было не заприметить настолько выделяющуюся деталь, как элемент верхней одежды посреди помещения? И не на медсестре или на докторе… На самом что ни на есть сумасшедшем! Вероятно, всему виной являлся ни на кого не похожий стиль, каким-то дьяволом не пресекаемый персоналом лечебницы, и отсутствие необходимых навыков в общении. А именно: умения слышать и выдворять интеллектуальные потуги адекватными порциями, чтобы они не фланировали вперёд своего обладателя, глыбой заслоняя его.              Не подобрав ни одного этичного решения и ни одной приемлемой шутки, Влад бесхребетным звеном следил за тем, как чуть-чуть заострённые уши Стаса багровели, а глаза, доныне пылавшие диковинным бесстыдством, теперь были прикрыты неприступной завесой темных ресниц. Абсурдная идея, прокатившаяся бильярдным шаром по сознанию, почти что овладела Балиевым, и он уже осторожно потянулся к смущённому участнику их шаткого альянса, однако ему не предоставили и шанса устранить возникший конфуз. Казалось, всё стало только хуже.              Подорвавшись с места, Стас смертоносной кометой устремился к выходу. Санитар, верно стерегущий дверь, никак не отреагировал на его выпад, то есть, если корректнее — не отреагировал так, как нужно, а пропустил взрывное биологическое оружие наружу. Подобное бездействие можно было бы подвести под статью о терроризме.              — Преображенский! — гаркнула Виктория Сергеевна, выглядывая из цитадели медицинских очерков. — Занятие ещё не закончилось!              — Прошу прощения, но мне срочно нужно отмыться от грязи, — язвительно кинул он, прежде чем уйти, оставив после себя лишь смешанную гамму эмоций и проваленное задание.              

***

      

      Как поведала Полина, подоспевшая к Владу на ужине, в больнице сегодня устраивался тематический вечер кино. Он только кивнул на её слова, ответственно сепарируя огурцы, лук и помидоры в салате, и продолжил поглядывать на одинокую, сгорбленную фигуру у окна, одетую, тем не менее, всё так же непозволительно ярко. Волосы, отдающие какой-то медной рыжиной, были безупречно заплетены белыми лентами, а бледное лицо застыло в положении анфас, нависнув над распахнутым дневником. Сама безмятежность и невозмутимость. Не к чему придраться.              Не то чтобы Балиева изъела совесть — Стас бесспорно танцевал чечётку на тонком льду ментального здоровья многих из присутствующих, — но отчего-то обходиться с ним столь безжалостно чудилось практически издевательством. И не таким, каким хотя бы отчасти удалось проучить и «заземлить» Павловича. Нет, скорее таким, каким морят голодом безродных детей в заведениях под стать.              — Как думаешь, какой ужастик будем смотреть? — Полина испытующе изогнула осветлённую бровь, без охоты пережёвывая варёную курицу и картофельное пюре.              — Почему ужастик? — мелко улыбнулся Влад, вырываясь из вязкой пелены размышлений.              — Ну а что, по-твоему, смотрят в канун дня всех святых? — с издёвкой поинтересовалась она, запивая всё сладким чаем.              Точно. Тридцать первое октября. Хеллоуин. Он в лечебнице уже два месяца. Праздник ощущался как никогда кошмарным.              — У тебя же есть простынь, да?              — О нет! — Её тут же осенило. В карих глазах засияли ослепительные звёзды. — Я в деле!              Пораскинув мозгами над вопросом Полины, Влад уповал на незатейливое фэнтези, по типу «Блейда» или специального эпизода «Скуби-Ду». За мероприятие отвечал молодой психиатр, чьего имени Балиев так и не запомнил, но в уголке отдыха на втором этаже, где располагался телевизор и DVD-плеер, он крутился вокруг аппаратуры в плаще Дракулы, что молниеносно начисляло ему плюс сто баллов к обаянию. Украшений к празднику не подготовили — лишь по зелёному ковру были разбросаны подушки, а на комоде у горящего экрана пестрила красками крошечная тыква из глины. Хотя, справедливости ради, ветхие стены психбольницы — завсегдатай в топе самых страшных локаций. Старания были бы излишни.              Балиев, избегая посторонних взглядов, вместе с новоиспечённой подругой пытался слиться с полумраком холла и собравшейся толпой. Выходило прескверно: внимание, не покидающее его, как тугой узел шнуровки ботинок, обострилось, норовя содрать кожу заживо. Испарина выступила над верхней губой, и Влад, высунув язык, посетовал на слишком мощное отопление. Таки протиснувшись между людьми, поганками населяющими небольшую импровизированную поляну, он наткнулся на округлённые глаза-стекляшки.              — Привет, — прошептал Балиев, плюхаясь рядом с изумлённым пациентом. Полина села позади них, чуть не запутавшись в хлопчатобумажной ткани.              — Привет. Как оригинально, — растягивая гласные, изрёк Стас, не отводя цепкого взора от Влада. — Вы из ку-клукс-клана?              — Заткнись. У тебя вообще костюма нет.              — Не у тупицы спрашивал.              Кто-то из зрителей шикнул, и уголок отдыха погрузился в трепетное молчание.