Глава 5
14 февраля 2024 г., 12:00
Влад не любил ходить по гостям. И проблема состояла даже не в шероховатостях в коммуникации с людьми, знавшими его либо опосредованно, либо в том прекрасном возрасте, когда тяга к огромному миру вывернута на полную, а память подводит, не засоряя голову чужими именами, лицами и мнениями. Благо, он с семьёй не часто обивал пороги квартир родственников, предпочитая оставлять и яства, и пререкания только для своих. На самом деле совесть являлась основным камнем преткновения между Балиевым и домами посторонних. К посторонним против его воли относились и немногие друзья, чьи двери без особого повода отворялись, донося до рецепторов запах выпечки и свежезаваренного чая. Влад, конечно же, вёл себя исключительно вежливо, не давая поводов для беспокойства и производя наилучшее впечатление на взрослых. Однако отвращение всё равно стучалось из глубин подсознания — оно окисляло, убивало вкусную еду, заставляло ощущать неудобство на любой поверхности, будь то кресло, стул или диван. Когда же кто-то изрядно внимательный интересовался, что стряслось, замечая его обострившуюся нервозность, Влад ощущал, как щеки горели, а язык плёл витиеватую чепуху о магнитных бурях.
По заветам четы Балиевых хорошо должно быть за столом в кругу близких, а самое комфортное ложе — твоя собственная кровать. Отец без сомнений считал, что его детям ни к чему ночёвки и излишне долгое времяпрепровождение с дурной молодёжью. Мама, будучи озабоченной будущим сыновей, разделяла его мнение, хотя, если бы и нет — никто её не спрашивал.
Умудряясь не снижать планку хорошиста и преуспевать на музыкальном поприще, Влад тайком ошивался с приятелями во дворах, заброшках и прочих объектах первозданного искусства. Пальцы, недавно ублажавшие слух заядлых критиков, по окончании таких похождений пропитывались запахами акрила и дешёвого табака. Мама, ввиду километрового списка дел на каждый день, не замечала, что ответственный, рассудительный сынок мыл руки перед ужином слишком усердно и зачастил оставаться в школе на подготовительных. Однако она всегда отчитывала его за побои, нанесённые явно не тем, против кого её слова не имели веса. Мимо же глаз отца не прошло одно из важнейших событий в жизни любого среднестатистического подростка — в шестнадцать у Влада появилась девушка. Амир тогда несильно, но злорадствовал, потому что одарённому братцу вновь не удалась обычная маленькая ложь.
Катя была старше Балиева всего на два года, но не переставала отмечать эту незначительную разницу в возрасте с самого знакомства. «Мелочь» прицепилось к Владу в общей компании вместе с извечными красными мазками губной помады на щеках. Она на носочках дотягивалась до его макушки, мягко всклочивала волосы и посмеивалась, получая в ответ растерянное и смущённое выражение лица. Когда Влад нерешительно предлагал проводить до дома, оттягивая подальше от лишних перешептываний и переглядываний, Катя, похлопывая его по плечу, давала лишь отворот-поворот. И только спустя месяц отказов и безобидных подтруниваний, в канун нового года, она согласилась, переплетая их ладони под жёлтым светом уличного фонаря, словно заранее знала, что всё произойдёт именно так. Знала, что неизбежно врежется ему в память по-роковому удивительной и одновременно простой, как медленно таявший снег на её пепельных волосах.
— Влад? — донёсся низковатый, чуть искажённый голос Элеоноры Тимофеевны, будто к уху Влада приложили включённую рацию. Сдержано кашлянув в кулак, психиатр продолжила: — О чём-то задумался?
— Что? — растерялся Влад, прекратив сверлить взглядом ножку стола. — Нет… Точнее, да, но это неважно.
— Всё, что касается вас и вашего разума, — важно для нашей плодотворной работы. Тяжело спасти человека с тонущего корабля, если он отказывается протягивать руку.
— Это что, оммаж к Титанику?
— Ну вот, — сухие бежевые губы тронула лёгкая улыбка, — рада, что мы понимаем друг друга.
Едва не цыкнув языком, Балиев постарался сфокусироваться на пронзительных голубых глазах специалиста, напуская на себя вид человека, уверенно смотрящего на безоблачный небосвод нового дня. Он не без доли сочувствия заметил, что обычно чёткие линии чёрной подводки смазались, а слизистая глаз была раздражена. Воспалённые капилляры походили на багрянки, опасливо подбирающиеся к серо-синим радужкам.
— Так о чём вы задумались?
— У вас есть дети? — резко задал вопрос Влад, зубами содрав с губы приевшуюся корочку.
Элеонора Тимофеевна на секунду замешкалась, прочищая горло, но следом без колебаний выдала:
— Да. У меня есть дочь.
— Вы поссорились?
— Почему ты так решил? — психотерапевт не стала ни соглашаться, ни опровергать выдвинутое предположение, разжигая в собеседнике раздражение. Виктории Сергеевны сегодня не наблюдалось за компьютером-доходягой, отчего гневаться было куда проще.
— Вы кажетесь слишком сентиментальной и мягкосердечной, чтобы не держать на рабочем столе фотографий родных и близких. Предполагаю, что с мужем вы либо в разводе, либо он мёртв. Либо вы всегда были матерью-одиночкой. Ну, либо же ваш муж работает в спецслужбе, — на этих словах Элеонора Тимофеевна издала скромный смешок. — Ваша доброта порой ощущается как обязанность, которую вам необходимо выполнять. Но не думаю, что вы шибко богобоязненны. Скорее, вы для себя хотите быть хорошей, чтобы заглушить чувство вины перед кем-то очень важным. Например, перед дочерью.
Подавив зевок, Влад горящими глазами наблюдал, как доктор сняла очки и принялась вертеть их в красивых руках.
— Как интересно. Мы с тобой работаем уже не первый месяц, а ты всё ещё думаешь о других больше, чем о себе.
Они вновь встретились взглядами, но на сей раз первым сдался Балиев, прикусывая щеку изнутри. Во рту не зажили ещё несколько недавних ран, из-за чего некоторые приёмы пищи и даже чистка зубов превращались в мучение. Хотя в контексте его заключения здесь перманентная щиплющая боль — отголосок реальности, доказательство ясности ума и сознания. Таблетки не давали практически никакого эффекта, кроме побочных действий в виде тошноты и дезориентации в пространстве, — кошмары всё равно настигали каждую ночь. Отсутствие пользы от лекарств возвышало Влада перед Элеонорой Тимофеевной, подтверждало его исключительную правоту в их еженедельных дебатах. Однако Влад не понимал торжества собственного упрямства в полной мере: мысли рвались оголтелой толпой наружу, но застревали на полпути, потому что измождённое тело грудой обломков запечатывало идеи и аргументы глубоко внутри. Признаться, он бы расплакался перед врачом в мольбе об облегчении невыносимых непрекращающихся истязаний, если бы не страх. Страх совершенно естественный и ясный, в отличие от душевных тягот.
— Извините, не хотел лезть не в своё дело, — на выдохе произнёс он, вновь сталкиваясь с беспристрастной морской синевой напротив.
— Ты мой пациент, Влад. Мне не подобает на тебя обижаться.
На тонких губах, очерченных помадой, без изменений сияла однобокая улыбка, будто выпад Влада — всего лишь порыв летнего ветерка, всколыхнувший только жалюзи. Записав что-то в журнале, она обратилась к пациенту:
— Насколько я осведомлена, ты завёл новых друзей. Расскажешь о них?
— Вы не рассказали о своей дочери.
— В следующий раз — обязательно. Но сначала поделись со мной новостями о себе.
От того, что Элеонора Тимофеевна миролюбиво шла навстречу, изящно огибая, честно говоря, совершенно бестолковые провокации, в груди нечто совсем близкое к сердцу томительно сжималось. Словно ему отраву подсунули ещё на завтраке, а яд раскрывался цветами хиганбаны* только сейчас. Он бы не удивился подобной гнусности, другой вопрос — расстроился ли, если бы обещанная смерть проскочила мимо, обрекая на очередные страдания в расписании.
— Ну, я теперь общаюсь с Полиной, той, которая в театральном кружке. Она милая, — выдержав недолгую паузу, сказал Влад.
— Хорошо. Ты большой молодец, — доктор кивнула. — Я слышала, что ты также поддерживаешь отношения со Станиславом Преображенским из того же кружка.
— Да, с ним тоже, — неохотно протянул Балиев, но тут же внёс ремарку: — Но не так близко. Он не из коммуникабельных.
— У многих здесь есть проблемы с коммуникацией. Станислав не исключение. Я с ним не работаю, но, по моим наблюдениям, он не общается с другими пациентами. Как утверждает его лечащий врач, ему неинтересны здешние люди. Поэтому я рада, что и к нему ты смог найти подход.
Решив не досаждать придирками о том, что существует особая врачебная тайна, Влад отозвался кратким «Спасибо». Незачем было портить положительное мнение о себе, тем более, если собрался о чём-то просить. Его передёргивало от необходимости в чьей-то помощи или разрешении, но возможность увидеть родных перевешивала любой дискомфорт.
— Полина мне сказала, что на концерт театрального кружка пускают родных. Это правда?
Элеонора Тимофеевна оторвалась от пометок на бумагах и внимательно посмотрела на него.
— А есть желание поучаствовать? Вообще мы можем пустить близких не только участников театрального кружка, но и других клубов. В день отчётного концерта театралов у нас проводится «день открытых дверей».
— Будете заманивать на этот остров проклятых? — Влад не удержался от издёвки и почти не корил себя за неподобающее поведение.
— Один-один. Леонардо Ди Каприо, наверное, заикой станет из-за нас, — вторила Элеонора Тимофеевна, тут же прикрываясь вуалью серьёзности. — Вернее выразиться, мы будем просвещать в сфере материального здоровья и продвигать идею того, что попавшие сюда практически не отличаются от людей за этими стенами.
— Благородно, — движением головы откинув чёлку чуть в бок, Балиев стиснул ладонями сведённые друг к другу колени. — Тут есть кружок музыки? Актёрство категорически не моё.
— Влад, — она акцентировала его имя, словно в попытке вразумить. — Я не гарантирую, что твои мама и братья посетят больницу. Как я тебе уже говорила…
— Помню, они не подавали обжалование, — стараясь сохранять безмятежный вид, хмыкнул Влад. — Но всё может поменяться, ведь так? Да и мне самому скучно слоняться без дела, поэтому будет полезно вступить куда-нибудь.
— Хорошо, — психиатр поддержала идею, однако в её тоне, помимо одобрения, улавливался скрежет настороженности.
***
Выяснилось, что в нынешние времена в больнице никто не играл на инструментах. Даже те, кто более-менее пел (или звучал хотя бы приемлемо), предпочитали участвовать в постановках театрального кружка, нежели вслепую сшивать новый квартет. Из чего вытекало очевидное следствие — здесь не было ничего кроме расстроенной гитары, забытой кем-то из выписанных пациентов. Карим, отыскавший её в крохотной пыльной кладовой, без удовольствия припомнил, что бывший хозяин бренчал без остановки, хоть и навыков было грош да маленько. Нерадивого барда Влад не осуждал, хоть и со струнами возился больше часа. Тяга к прекрасному всегда проливала свет на ненастные будни. Случайно услышанная песня по радио или выбранный на вечер фильм смогли бы вернуть человеку недостающую, постоянно вылетающую часть его личности, а именно — мотивацию продолжать вставать по утрам и завязывать шнурки покрепче. Продукты искусства питали даже совсем странные, неугодные обществу умы, заимствуя их юродство для вдохновения взамен. Звуки, срывавшиеся с напряжённых пальцев, складывались в нестройную, давящую на барабанные перепонки мелодию. Балиев поморщился, мысленно посетовав на отсутствие медиатора, и продолжил тянуть струны, как соломинку к освобождению. — Зачем ты продолжаешь мучиться? — рыжая макушка показалась из-за мольберта. — Мучаю я только инструмент, — усмехнулся Влад, переводя взгляд на собеседника. Егор вышел на поправку несколько дней назад, а уже взялся за кисточки и краски, кропотливо готовясь к предстоящей выставке. Видно, преданный фанат своей специальности или, лучше сказать, своего предназначения. Балиев не ощущал никакого энтузиазма от работы над выступлением для зрителей, подавляющая часть которых даже не оценит его усилий. Они все здесь — всего лишь горстка больных, которых надобно лелеять жалостью, а не вознаграждать признанием. Оставалось надеяться, что ни у кого из участников намечающегося шоу не сдадут нервы в самый ответственный момент и люди не возненавидят их ещё больше. В кабинете, отведённом для дополнительных занятий, соблюдалась тишина. Немногие члены шахматного клуба осторожно перемещали фигурки по поблёскивающим квадратам досок, изредка отвлекаясь на подсчёт очков, а художники на противоположной стороне полностью сосредоточились на своих задумках: по крайней мере, они выглядели довольно увлечёнными, когда почёсывали макушку карандашом. Катя маялась такой же привычкой, когда, закатав рукава кофты, принималась записывать в тетради по математике аккорды для новой песни. У неё в комнате рядом с компьютерным столом ютилась гитара, обклеенная наклейками и стикерами, которые удавалось урвать в гик-магазинах и ярмарках. Некоторые Влад дарил сам, отмечая, как сверкали голубые глаза от незатейливых знаков внимания. Катя только казалась неприступной крепостью, цветком под щитом шипов, который обычному смертному никогда не достать, однако всё обстояло проще и сложнее одновременно. Она, по её же утверждению, являлась открытой книгой, которую не каждому удавалось прочесть. Но Балиев не испытывал трудности в идентификации девичьих желаний и эмоций: когда требовалась поддержка, окутывал объятьями, когда чувствовалось, что лучше даже не дышать слишком громко, держался на расстоянии, оставаясь всё равно рядом. Ребята в компании дивились такому трепетному отношению со стороны парня, а подруги радовались за Катю, яро отталкивавшую от себя предыдущих ухажёров. Они были идеальной парой в глазах окружающих и, вероятно, в какой-то степени это давило дополнительным грузом на тонкий, только-только образовавшийся лёд взаимной симпатии. Так или иначе, за период их воркований Влад освоил игру на гитаре, хоть не особо и хотел. Музыка оккупировала достаточно территорий в его реальности, чтобы занимать ещё и ничтожные часы вольных порывов любви и чего-то более сумасшедшего. Балиев, кстати, уже рассматривал вариант вместо акустического исполнения продемонстрировать на сцене фокус с пивом или со спиртом — как повезёт. — Я очень рад, что ты раздеваешься, потому… что, — вполголоса пропел Влад, хмурясь от неверно подобранного тона. Поменяв лад, он сфокусировался на колеблющихся струнах, словно на маятнике Ньютона. — Потому что ты одеваешься в… хрен пойми что. Егор, доныне смешивавший акварель до необходимого оттенка, взял ещё одну кисточку свободной рукой и принялся отбивать ритм по табуретке, подстраиваясь под заданный темп. Из окон, не ведающих занавесок, лились холодные солнечные лучи наступающей зимы, под которыми рыжие волосы соседа по палате превращались из золота в медь. Тоскливое наблюдение, от созерцания коего Влада вмиг сковала в тугих тисках обида. Почему судьба распорядилась так, что они должны коротать свои лучшие годы в дурдоме и давиться горькими таблетками? Заслужил ли подобной участи Егор, заставляющий пациентов вокруг, в том числе и самого Балиева, улыбаться? Оставив вопросы без ответов, Влад распылялся, замечая, как остальные в комнате подтягивались к ним и вразнобой подпевали. Строчки произносились громче и твёрже, а пальцы горели от увеличивающейся амплитуды движений, будто вот-вот стёрлись бы в мясо. Удручающие размышления ушли на второй план, покорно затихли, отодвигаясь к теневым стенкам сознания. Он взмахивал копной отросших черных волос, лезущих прямо в глаза, качаясь заведённой игрушкой из стороны в сторону, наслаждаясь моментом. Его мутило от усталости, кожу покрывали зябкие мурашки, однако не отдаться всепоглощающей атмосфере веселья было невозможно. Кто-то танцевал, словно пребывая в трансе, и Балиев мимоходом возомнил себя шаманом, соединяющим мир духов и мир живых. За последним аккордом раздались аплодисменты и то, что за секунду вернуло Влада в прежнюю колею: — Вы не забыли, что вы тут не одни?! — воскликнула женщина из шахматного «угла», вскочив на ноги. — У вас и так все с причудами, так ещё и этого привели. — У нас с причудами? — тут же вступил в полемику Егор. — Один из ваших не так давно по отделению нагишом бегал с криками о том, что его прослушивают через одежду. — Да у вас постоянно кто-то голый на занятиях! — Так, хватит, я просто посижу в зоне отдыха, — Балиев стремглав поднялся с насиженного места и помахал на прощанье соседу. Егор порывался сказать что-то ещё, но дверь захлопнулась быстрее, чем он успел. Отверженный, будто школьник, которому велели выйти из класса, Влад неспешно шёл прямо по слабо освещённому коридору, перебирая в голове песни для разбора. Раньше он играл на гитаре только с Катей, которая сама выбирала композиции для каверов, либо же предлагала собственные сочинения. Если бы у него в кармане лежал плеер с наушниками, то, скорее всего, было бы легче определиться. Мельтешащие впереди тени, активно ведущие беседу, вызвали злое разочарование. Приблизившись к белому полукругу света, Влад замедлился и решил пока не покидать полумрак. — Я ни в чём не виноват! — без колебаний утверждал Стас. Ну, конечно же, кто ещё мог оказаться в центре очередного загадочного инцидента в психбольнице. — Он уже давно должен был облысеть. Возможно, бог услышал наши молитвы и облегчил ему жизнь. — Стас, — обратился к Преображенскому другой голос, незнакомый Владу, — я тебя ни в чём не обвиняю, но это довольно подозрительно, что после того, как Евгений Павлович заявил, что отрежет тебе волосы, он днём позже сам лишился волос. — Кара, не иначе. Прижавшись к стене, Балиев воображал, как выглядел сейчас оправдывающийся Преображенский. Судя по плывущему по полу силуэту, он излишне жестикулировал, будто Павлович вместе со своей покойной шевелюрой отправился к создателю, но на полпути отказался от наказания в котле и в итоге вселился в тело убийцы. Владу, казалось, стало даже забавно с фантазий о непредсказуемом приятеле, несмотря на памятку о депрессивном расстройстве на противоположной стене. «Проблемы со сном, апатия, патологическое чувство вины и/или низкая самооценка, мысли о самоубийстве, ухудшение концентрации, тревожность…», — он не дочитал до конца и отвёл взгляд, присев на корточки. — Раз так, то тебе лучше посидеть в своей палате, пока мы будем выяснять, кто виновник. — Но у меня сегодня репетиция! — Мы это делаем ради твоей же безопасности, — миролюбиво ответил некто, отчего Влад несдержанно фыркнул. Если изолировать очаг бедствий, то станет легче дышать только от самой огласки факта. Никому обычно нет дела до проблемы, когда она не касается других, а Стас из таких ненастий, которые затронут всех и каждого ради своей цели. Нет внимания — нет самого Преображенского. Даже жестоко в какой-то степени. Раздались шаги, и одна из теней увеличилась, затягиваемая чернотой. Всё больше и больше. Балиев почти не дёрнулся, когда она накрыла его с головой. Первое, что он увидел, — коричневые кожаные туфли на шнурках, начищенные до блеска. Отец носил похожие, хотя ухаживать за хорошими вещами никогда не умел. — Привет, — незнакомец протянул ладонь, и Влад, поднявшись, принял жест. — Здравствуйте. Мужчина перед ним сильно выделялся в сером антураже пресных лиц, диких воплей и не покидающего их всех здесь несчастья. Он вежливо улыбался, его вихрящиеся волосы походили на рожь, как у принцев из сказок Карины, румянец на щеках воспринимался за признак чего-то здорового и холёного. На широких плечах висел халат, а под ним — грязно-зелёный шерстяной кардиган, придающий дополнительную плавность линий образу. Лишь бейдж позволил Балиеву понять, что «Волков Глеб Аристархович» — психиатр, а не гость из наружной стороны. — Смотри, кто здесь, — сказал он, выводя Влада из полумрака. — Твой друг. Не зря говорят, что родственные души всегда находят друг друга. Стас состроил удивлённую гримасу, а распахнутые огромные зелёные глаза чуть не вылетели из орбит. Поёрзав на диване, он замер, кладя руки на колени. На сей раз они скрывались под полупрозрачной тканью кружевных перчаток. — Ладно, я пойду. Стас, не забудь про наш уговор. Пока, Влад. Глеб Аристархович свернул к лестнице, оставив двух пациентов неловком молчании. — Мне нужно заниматься здесь, — зачем-то сообщил Балиев, будто зона отдыха и есть палата Преображенского. — Пошли ко мне, — резко предложил Стас, скользнув взглядом по гитаре. — Я хотел бы побыть один. — У меня есть сигареты. И я буду молчать. Правда.***
Стас жил в одноместной палате с видом на безликие клумбы. В углу рядом с окном разместился небольшой рейл для одежды, завешанный, будто гардероб торгового центра в период новогодних праздников. У той же стены высился книжный металлический стеллаж, уже не имеющий ни одной свободной прощелины для новых знаний. На корешках разных размеров и цветов были выведены имена писателей, политиков, философов и даже художников. Влад аккуратно стряхнул пепел с сигареты в гранёный стакан, задирая голову вверх — над ним простирался целый мир с множеством отметок в виде красных флажков. «Это наши враги, мешающие России процветать», — пояснил Преображенский, указывая пальцем на один из них. — «Самые опасные на самом деле не какая-нибудь Америка, напротив, ближайшие границы. Те же Литва и Польша. Министры утверждают, что хотят свержения нынешнего режима в нашей стране, однако на самом деле всё их политическое благородство сводится к тому, чтобы выставить себя в лучшем свете. Мы без регалий и денег, но зато не отправляем детей учиться за границу. Только тупицы ведутся на это. Они наводят смуту, что в конечном итоге приведёт к определённым последствиям. Но, как бы не старались, не видать им поражения великой империи!» Наверное, если бы у них было что-то покрепче табака, Балиев воспринял бы речь Стаса за тост. Они вдвоём сидели на кровати, слишком мягкой для того, чтобы расслабиться. Балиев за прошедшие месяцы привык к дряхлым, жёстким матрасам и пружинам, постоянно впивающимся в бока, отчего удобный ортопедический матрас считывался либо издёвкой, либо иллюзией замученного сознания. В отдалённой перспективе — всё одно, и облегчение, и тревога от неотвратимого конца идиллии находились в обеих вариациях в схожих пропорциях. Разве что от предположений о первой совсем немного, почти не ощутимо ёкнуло сердце, ввергая в пучину бесполезных раздумий. Преображенский, казалось, избегал Влада целую неделю после их неловкого разговора в зоне отдыха. И, несмотря на тщетность своих «пряток», он не приближался к Балиеву, не пытался с ним заговорить, даже ни разу не окликнул, чтобы просто заявить о себе. Полина подтрунивала над новоиспечённым другом, напоминая, что и с ней можно болтать без умолку. Влад никак не реагировал на детские провокации, продолжая держаться за намеченный план «выбраться отсюда поскорее». Теперь, занимая чужую клетку и с интересом её изучая, он с внутренней борьбой понимал, что ему всё же не хватало Преображенского, засоряющего эфир нескончаемыми монологами. — Тебе не влетит за запах курева? — спросил Влад, туша бычок о стеклянное донышко. — А тебя правда это беспокоит? — Стас оторвался от чтения и повернулся к собеседнику. Огромные зелёные глаза визуально уменьшились из-за старомодных квадратных очков в роговой оправе, делая его похожим на хорька. Наверное, по этой причине он ни разу не показывался в них на людях. — Ну, — Балиев пожал плечами, — здесь поприятней курить, чем в туалете. — Я рад, — серьёзно ответил Стас, будто действительно выполнил очень важное задание от президента. — Мне многое позволено, пока я не достаю других, поэтому не забивай голову ненужной шелухой. Разрешаю курить здесь, но только не лей крокодильи слёзы. — Иди ты, — Влад пихнул его коленом в бедро, сразу улавливая напряжение, расползавшееся словно тонкими трещинами по бледному лицу. — Спасибо. И за сигареты тоже. — Они у меня завалялись, мне такие не по вкусу. Балиев промолчал и перенёс стакан с пеплом на пол, чтобы случайно не задеть и не вызвать немилость нежданного покровителя. Взяв гитару в руки, он осторожно провёл по струнам. Тихий звук наполнил аккуратную убранную комнату, как ядовито-оранжевая газировка белоснежную кружку. Показалось, даже бюст Ленина на рабочем столе у двери придвинулся к краю, чтобы прислушаться к исполнению неотёсанного мальчишки без вменяемых ориентиров на будущее. — На гитаре я играю не особо хорошо, но… — Зачем тогда взялся? — тут же срубил с плеча Стас, на сей раз не отрываясь от книги. — Это был единственный музыкальный инструмент на всю больницу. А ничего кроме музыки я не умею. Как-то глупо даже. Скупо посмеиваясь, Влад по инерции потянулся к волосам, прикрывая ими без того надёжно утаиваемый лоб. А вот Преображенскому, напротив, было абсолютно не до потехи, судя сжатой линии рта, словно ему нанесли ранение, несовместимое с азами чести и нравственности. — Паразиты, вольготно устроившиеся на государственной шее, не знают даже алфавит. А ты в силах узреть смысл там, где для многих будет всего лишь шифр из непонятных символов. Это дар, это твои пролитые слёзы и кровь, это твой труд. Не смей впредь так отвратительно высказываться о своих навыках. Не нужно вызывать во мне разочарование. Прогорклое чувство. Стыд, растекающийся по жилам жидкой магмой, казалось, мог расплавить нейлоновые струны, сжечь, превратить гитару в горстку пепла, точно такого же, как и в стакане под ногами. Кое-как огибая быстро разбухающее смущение, Влад предпринял ещё одну попытку завершить изначальную мысль. — Я хотел спросить, кхм… Раз ты мне позволил позаниматься в твоей палате и даже выполнил основополагающее условие в моём райдере, то я бы исполнил какую-нибудь твою любимую песню, если хочешь. — Ну… — неуверенно протянул Стас, заметно тушуясь, — я не ценитель современной музыки. — Я могу сыграть классику. Я скрипач. — Знаю, но, — Преображенский промычал так, будто из него щипцами выкорчёвывали информацию, — дело не в этом. Я редко слышал музыку в принципе. Если только на каких-нибудь празднествах или приёмах. Папа вечно страдал мигренью, поэтому в нашем доме было тихо. Одно время мама приглашала учителя по фортепиано, но после того, как я справедливо раскритиковал его за кошмарный одеколон и картавость, из-за которой я вообще не усваивал материал, он больше не приходил. — Подожди, откуда ты знаешь, что я скрипач? — Балиев с подозрением уставился на Стаса, поддаваясь вперёд. — Тоже мне загадка! — тонкие губы исказились в самодовольном оскале, очевидно, позабыв силу чужого удара. — О тебе даже в газете статья есть. И бьюсь об заклад, что она была не единственной. Скромный, благородный, решительный… Столько чудес в одном человеке, удивительно. На минуту Влад выпал из настоящего, ощущая на плечах фантомное тепло девичьих объятий. Катя всегда гордилась им, даже когда с соревнований он возвращался с медью на шее и не обращал внимания ни на что кроме унизительного поражения. Она будто пыталась дать то, чего Балиев давно не надеялся получить от родителей, — безусловную любовь. — Не пудри мне мозги. — Я и не старался даже. — Так… Ты совсем не слушал музыку? Вообще никогда? — выдавил из себя Влад, сводя брови к переносице. — Ну, — Стас бросил взгляд на подушку, — можно и так сказать. Он вновь посмотрел на Балиева. Его выражение лица смягчилось, едва не вводя в ступор. — Закрой глаза. — Зачем? — спросил Влад больше из любопытства, чем от удивления. Либо на него начали действовать таблетки, что маловероятно, либо Стас уже истратил все шансы поразить его воображение. — Явно не для поцелуя. Просто закрой и всё. Балиев повиновался, на мгновение замешкавшись из-за дурной идеи о том, что воздуха перестанет хватать в ту же секунду, когда пальцы отца возникнут из тьмы и сомкнутся на горле. Послышался шорох, и Влад инстинктивно дёрнулся, тут же проклиная паранойю, вцепившуюся в сердце толстыми, острыми клыками. Он мог поклясться, что смаковал на языке вкус крови, пока мажористый голос не приказал открыть глаза. Перед ним на синем покрывале покоились наушники и до боли знакомый плеер с серебристым покрытием и приклеенной в правом нижнем углу звёздочкой. Он несдержанно выдохнул, активно хлопая ресницами, словно отгоняя от себя наваждение. — Откуда у тебя это? — Ещё раз подчеркну, — Стас демонстративно поправил очки, — мне многое позволено здесь. Отложив гитару, Влад взял в руки, казалось, с концами потерянное орудие выживания в неуютных стенах лечебницы. — Спасибо, — до сих пор не веря в явь, он с шоком обнаружил, что устройство было почти полностью заряжено. — На здоровье, — Преображенский переместил книгу на прикроватную тумбочку. Чувствовать благодарность без груза обязательств — нестрашно настолько, что радостное сознание повисает на границе с бестактностью. Балиев пододвинулся к местному царевичу на несколько дюймов и бесцеремонно вставил наушник в чужое ухо, предварительно смахнув распущенные волосы назад. Стас скуксился, как от удара или, скорее, от ожидания боли. — Ты боишься касаний? — Влад больше констатировал факт, чем спрашивал. Тогда, неделю назад в коридоре, они так и не обнялись: Преображенский извернулся змеёй, стоило Владу подойти к нему на дюйм ближе. Не то чтобы Балиев шибко переживал о том, что вроде бы и не планировал совершать, однако ему не доставляло никакого удовольствия наблюдать за нагим страхом. Будь это Стас или любой другой сумасшедший, Влад бы не марался в ощущении власти над погребёнными страданиями. — А ты касаешься каждого, кто попросит? — с гримасой омерзения выплюнул Преображенский, ощетинившись. — Успокойся. Трогать не буду, — заверил Балиев, увлечённо листая скаченные треки. С чем познакомить человека, не имеющего никаких предпочтений? Если отталкиваться от общего вкуса Стаса на вещи, то репертуары Шопена или Хейфеца были бы в самый раз, но, к несчастью, они полетели в мусорное ведро в первые же дни заточения в лечебнице. Нажав на одну из композиций, Влад обратил взгляд на выжидающего оппонента. Ярко-красные полосы на шее, явно походившие на следы расчёсов, вызвали острое и иррациональное желание хлопнуть по бледным ладоням. — А бить? — скупо хохотнул Стас и замолчал, когда из наушников послышалась первая минорная нота. — Посмотрим на твоё поведение. А теперь, — Влад немного заёрзал на месте, — ложись со мной и смотри наверх. Так нужно, не задавай лишних вопросов. Между густыми темными бровями появилась неглубокая складка, однако Стас смиренно выполнил своеобразное требование. Они легли у изголовья (ориентиром выступала лишь огромная подушка среди прочих других мелких) в полнейшей тишине извне, когда в их разумах воздвигался мир, полный громких слов и эмоций. Отбивая ритм указательным пальцем по бедру, Балиев сфокусировался на раскидистой трещине на потолке, на её заломах и изгибах. Элеонора Тимофеевна объясняла, что при психическом заболевании состояние пациента ухудшается постепенно, никогда симптоматика не проявляется разом и единовременно. Влад не оспаривал профессиональное мнение доктора по поводу его отрицания собственного диагноза, однако ему всё чудилось, что сознание раскололось на кучу фрагментов разного размера, в которой он теперь никогда не разберётся, если признает то, к чему никогда не хотел склоняться. А теперь как будто абсурдные, далёкие предположения обрели непозволительную силу над ним, заставляя существовать по пуританским правилам. Вроде бы отец мёртв, а Влад не вышел из порочного круга выбранной кем-то вместо него жизни. — Так много страданий у лирического героя, — изрёк Стас, отчего Балиев провернул к нему голову. Преображенский практически не моргал, сложив руки на груди на манер покойника. — Не понимаю. Пустословие и только. — А что, по-твоему, нужно делать, если на душе невыносимо? — Действовать. Если хочешь избежать негативных последствий, то делай ход конём — избавься от корня проблемы заранее, — Влад отметил, что обычно насыщенно зелёные глаза окрасились в тёмно-карий, напоминая пожухлую листву. — Я знаю, что тебя гложет вина за убийство кровного родственника, но, с другой стороны, ты стал свободнее, а мир — лучше. Поговаривали, что твой отец учинял домашнюю тиранию, раз так, то… — Тебе не понравилось, что у тебя нос сросся нормально? — Ты не желаешь принимать мою правоту. Зря, — не сдавался Преображенский, глядя на потолок. — Как ты здесь оказался? — задал вопрос Влад, ощущая, как пальцы на ногах подгибались в нетерпении. Он не расспрашивал Полину о Стасе, его не особо интересовала трагедия социопата, не соблюдающего примитивные нормы общения. Однако узнавать что-то новое о столь диковинном субъекте — одно из немногих развлечений здесь. — Родители упекли. Старомодные придурки, — фыркнул Преображенский. — Мало того, что они нарушили все дозволенные границы личного пространства, пытаясь прочитать записи в моём дневнике, так ещё и неправильно всё поняли! Моя прекрасная бабуля Елизавета должна была вот-вот отбросить коньки из-за рака поджелудочной железы, и, раз её не могли вылечить, я приступил к разработке плана по гуманному умерщвлению. — «Гуманное умерщвление»? Ты шутишь? — брови Балиева взметнулись вверх, а с губ сорвался нервный смешок. — В чём здесь шутка? По-твоему, рационально наблюдать за медленной кончиной человека, вкладывая уйму денег в бесполезный уход? Я лишь хотел освободить себя и остальных от тревог. Было что-то бесспорно отталкивающее в том, как Стас без дрожи вещал о тяжёлой потере близкого и собственной хладнокровности, однако Влад не испытал ни жгучего неодобрения, ни дикого дискомфорта от нахождения рядом с ним. Гитарные мотивы сменились на электронные биты, когда Балиев вновь подал голос: — Отчасти могу понять. — Правда? — изумился Стас, переводя взор на Влада. — Люди не хотят страдать. И иногда они бывают жестоки в своём желании быть в порядке. Но ты, конечно, в этом плане переплюнул многих из них. И это не комплимент. Преображенский пару раз хлопнул ресницами, прежде чем ответить: — Вся кровать провоняла этой гадостью, — вздёрнутый нос практически исчез за тканью наволочки. — Запах сигарет очень въедливый. Ты не знал? Переключив песню, Влад повернул голову к окну. На улице валил первый снег.
