Не в порядке

      Оставшиеся часы до подъёма Влад не спал, даже не пытался. Когда Карим нашёл его сидящим на голубом кафеле, ругательства не посыпались градом. Санитар даже словно бы с искренним беспокойством смотрел на него, пока они молча шли два метра от туалета до палаты. Тревожный взгляд Татьяны и её шаги навстречу лишь подкинули дров в очаг удушающей злости. Балиев хлопнул дверью прямо перед медработниками, не позволяя зайти. Их удивлённые голоса стихли быстро, не успев довести его бушующие эмоции до точки кипения. Ещё немного, и он наверняка бы выбежал и выкрикнул им в спину пламенную речь, проклиная за ложь. Рациональной частью мозга он понимал, что они и не обязаны говорить ему правду и ничего кроме правды, однако сейчас, когда горькая обида саднила в горле, ему было всё равно. Его предали и одурачили, как ребёнка, — единственная мысль, которая волновала отходящий от шока мозг.       — Что с тобой? Эй, Влад, вставай! — услышал Балиев сквозь беспросветную бурю мыслей. Не найдя ни слов, ни мотивации для ответа, он продолжил пялиться в потолок. Егор встряхнул Влада за рукав толстовки. — Нужно идти за таблетками. Ты и так пропустил завтрак.       Подавив желание послать соседа куда подальше, Балиев поплотнее завернулся в тяжёлое шерстяное одеяло. Если не явиться вовремя к кабинету, где порционно выдавались препараты, то, пожалуй, стоит сразу приготовиться к сессии садомазохизма. Что санитары, что медсёстры не рвались вручную вкладывать лекарства в рты пациентов. Было понятно почему: самые беспокойные могли укусить, а те, что едва волочили свои истощённые тела, порой блевали. Поэтому проблемные больные не обладали привилегиями — наоборот, казалось, что их лишают последней человеческой воли. Влад не единожды наблюдал, как Егора накачивали медикаментами, удерживая в несколько пар рук, и отчасти радовался быть собой. Хоть и «радость» — слишком громкое слово для больничных стен.       Вероятно, Егор излучал энергию с самого утра, потому что его состояние наконец начало входить в норму. Теперь он мог наравне с другими принимать лекарства, посещать групповую терапию, прогуливаться днём на свежем воздухе, заниматься творчеством в свободные часы. На веснушчатом лице намного чаще мелькала улыбка, несмотря на срывы, но и их в последнее время становилось всё меньше и меньше. Стыд скручивал всё внутри, как половую тряпку, когда Балиев ловил себя на обжигающей зависти. Особенно она обострялась в моменты, когда он проводил часы в одиночестве в осточертевшей палате, которая, тем не менее, берегла его от жестокой реальности, где было сложно контактировать с людьми и не хватало сил на элементарные вещи. Егор тем временем и не думал сдаваться. Раздражённо выдохнув, Влад пробормотал:       — Хорошо-хорошо, сейчас встану.       Пока они проходили лестничный пролёт в сопровождении Карима, он выстраивал план, как не проглотить таблетки. Либо — как незаметно выблевать их. Даже если ему удастся протиснуть таблетки куда-нибудь под десну, что потом? Карим внимательный, а учитывая, что между ними пролегала глубокая пропасть гнева, недомолвок и смятения, он будет ещё более бдительным, чем обычно. От безысходности хотелось закричать, вцепиться в волосы и долго горько плакать, пока удушающее чувство несправедливости не покинет разум. Ему не нужны лекарства, ему нужно к маме. Тоска по её голосу и объятьям казалась сейчас настолько невыносимой, что слёзы наворачивались сами собой. С Влада будто сдёрнули единственное покрывало, которое ограждало его от ненависти и помешательства мира.       Надежда. Влада лишили её.       Ощутив тепло на плече, он вздрогнул и чуть не упал ничком со ступеней прямо на пол. Но его удержали, оттянув назад.       — Не клюй носом, — хмуро заметил Карим, отпуская пациента. В скудном на эмоции голосе санитара не было ничего, что могло бы задеть за живое, но за секунду мокрые дорожки криво очертились на щеках Балиева, а из горла вырвался жалкий всхлип. Периферическим зрением Влад увидел, как Егор попытался приблизиться к нему. Мысленно извинившись перед всеми богами, он толкнул соседа к стене и набросился на Карима с кулаками, не задумываясь о последствиях. Внутри всё горело, стремилось к разрушению: руки безостановочно стучали по твёрдой мужской груди, изредка задевая то плечи, то челюсть, а ругательства скандировались словно крик раненного животного.       — Как ты мог?! Предатель, ненавижу! Ненавижу! Сумырай! Сволочь! Гнида! — Обзывательства доносились до Влада лишь эхом. Уши заложило словно ватой, а пальцы постепенно немели, подталкивая к бездонной пустоте. Он такой слабый. Немощный. Отвратительный. Крепкая хватка на лопатках вызвала новую волну ядовитых обвинений, которую никак нельзя было остановить: — Не трогай меня! Не трогай! Однако санитар лишь сократил расстояние между ними до минимума и поймал вырывающегося пациента в кольцо объятий. Влад не унимался, бил по животу, по спине до тех пор, пока не обессилел окончательно.       — Всё-всё, успокойся, — приговаривал Карим, невесомо поглаживая волосы Балиева. Влад не отзывался. Ноги обмякли, и он буквально повис на санитаре.

***

      Владу с детства нравилось укрываться одеялом чуть ли не по самую голову. У него всегда был чуткий сон, и из-за этого если он не засыпал вовремя, то долго ворочался, впитывая в себя окружающие шумы. Если Тимур лишь тихонько посапывал, то Амир мог до поздней ночи зависать за компьютерной игрой, но самое страшное — его храп. Встречая очередной рассвет, Влад едва сдерживался, чтобы не накрыть голову брата подушкой. Наушники стали настоящим спасением: поначалу он отключался только под Чайковского, а спустя время глаза слипались под абсолютно любую композицию, будь то мелодичный поп или рок. Конечно, они частенько ломались от такого частого использования (и что уж врать — по качеству они не шибко отличались от игрушек из ларька), но Влад никогда не жалел карманные на них. Всё же спать ему нравилось больше, чем злиться на родных, которые ни в чём не были виноваты.       Когда Амир переехал в общежитие, Влад где-то внутри себя вздохнул с облегчением. У него появилось больше пространства и часов в одиночестве, хотя, учитывая усиливающийся учебный натиск, он мало чем успевал довольствоваться. После занятий Влад прибегал домой и готовил ужин, борясь с желанием отрубиться прямо в форме. Кое-как справлялся с домашкой, параллельно прикладывая руку к другой, не академической музыке. Приноровившись к простейшей программе для сведения аудиодорожек и создания битов, Балиев кроил что-то иное, ограждённое от жёстких рамок повседневности. Чаще всего он корпел над проектами Кати, после наслаждаясь восторженной реакцией. Сам же Влад не представлял, что когда-нибудь бросит скрипку и всерьёз примется за откровенное дилетантство. Катя приглашала его в группу, предлагала записать совместный трек или хотя бы кавер, но никогда не встречала ответного энтузиазма.       Влад до сих пор с сожалением вспоминал, как посмел при ней назвать творчество нынешних артистов непрофессиональным. Он не хотел задевать её гордость, однако тогда ему тяжело было принять излишнее свободолюбие в том, что требовало образования. Катя сказала, что мыслить так узко — некруто. Наверное, их отношения дали трещину в тот момент, когда он не сдержался и спросил у неё, знает ли она вообще нотную грамоту.       Шмыгнув носом и замотавшись поплотнее в одеяло, Влад перевёл взгляд со снежных хлопьев за окном на Егора. Сосед о чём-то без устали говорил, пока он вновь копался в измятой кучке прошлого.       — Это всё моя вина! Не нужно было тебя трогать! Какой я дебил! — пропищал Егор, сжимая рыжие волосы. Когда-то, в нормальной жизни, они наверняка были яркими, словно закат знойным июльским вечером, но сейчас казались увядающими бархатцами.       С трудом приподняв уголки искусанных губ, Влад произнёс охрипшим голосом:       — Ты не причастен к тому, что произошло. Всё из-за этого. — Указательным пальцем он ткнул себе в левый висок.       — Но если бы я тебя оставил в покое… — промямлил Егор, покачиваясь вперёд-назад.       — То ничего бы не изменилось, — подытожил Балиев, не позволив соседу закончить. Меньше, чем быть изолированным здесь, он хотел бы, чтобы кто-то занимался самобичеванием из-за его нестабильности и несдержанности. Единственный, кто мог нести ответственность за то, что он в себе ненавидел больше всего, уже мёртв.       Элеонора Тимофеевна утверждала, что подобные умозаключения деструктивны, что никакой «монстр» не заперт в его теле. Но Влад чувствовал, знал, что ширма социально приемлемого человека когда-нибудь спадёт. Он вновь сделает кому-нибудь больно.       — Почему ты заплакал? — боязливо прошептал Егор. Балиев уже не смотрел на него, вернувшись обратно к созерцанию разыгравшейся метели. — Почему накричал на Карима?       — Был не в настроении.

***

      Если завершить не самую приятную беседу с Егором оказалось несложно, то с вынужденной терапией так не сработает. Особого волнения Влад не ощущал: наверное, вколотые успокоительные сделали своё дело. Либо же его в принципе не интересовало то, что Элеонора Тимофеевна собиралась спрашивать. Нет смысла подбирать эмоции и ответы, раз его никогда не воспринимали всерьёз.       Закинув ногу на ногу, он немигающим взглядом наблюдал за тем, как Виктория Сергеевна перебирала документы и бережно складывала их в файлы. Сегодня её кудри некрепко держал пластмассовый краб, из-за чего она постоянно прерывалась, чтобы поправить причёску. Опустив взгляд чуть ниже, Балиев заметил на белом халате несколько коричневых пятен, которые плохо скрывались за именным бейджем.       — У вас скоро сессия? — неожиданно задал вопрос он. Практикантка оторвалась от монотонного занятия, растерянно встретившись взглядом с пациентом.       — Да.       Влад кивнул и воззрился в тёмный угол комнаты.       — Удачи вам. Вы обязательно справитесь, — произнёс он, переплетая ладони друг с другом.       Обернись всё иначе, он сейчас мучился бы над экзаменационными билетами, пока младшие в гостиной считали секунды до начала какого-нибудь фильма или шоу, которое родители не разрешали включать. Или украшали бы ёлку, не дождавшись матери. Отец никогда не участвовал в предновогодней суете: обычно он искал шабашку, потому что зимой основной заработок от строительства сильно проседал, и пропадал в гараже с друзьями, чтобы не слышать постоянно что-то выпрашивающих детей. Никто по нему не грустил бы: Влад водрузил звезду на верхушку искусственного дерева, мама заснула под мистические передачи по ТВ-3, а Тимур с Кариной затихли бы каждый в своей комнате. Однако теперь ни Влад, ни глава семейства Балиевых не будут присутствовать на предстоящем застолье, не будут пререкаться и портить другим праздник. Только вот при текущих обстоятельствах в их квартире вряд ли горело больше одной гирлянды. Виктория Сергеевна вроде бы поблагодарила его за пожелание, прежде чем дверь в кабинет скрипнула.       Невысокая фигура психиатра промелькнула перед Владом, как шаровая молния. Элеонора Тимофеевна быстро скинула с плеч норковую шубу на кушетку и зацокала каблуками в сторону своего кресла. Под покрасневшими серо-голубыми глазами залегли тени то ли от размазанной туши, то ли от плавающего графика. Несчастную выдернули в единственный выходной. Владу было её почти жаль.       — Привет, Влад. — На морщинистом лице мимолётно сверкнула дружелюбная улыбка, отчего Балиев тут же захотел встать с места и уйти. Но вместо этого он смиренно кивнул, ничего не произнеся. Казалось, стоит ему открыть рот, очередной поток гневных ругательств затмит собой всё вокруг.       Влад не нуждался в хаосе. Он надеялся на объяснения.       Элеонора Тимофеевна замолчала, словно не находя подходящих слов для беседы, которую нужно было продолжить. Подавив раздражение, Влад решил ненадолго перехватить роль ведущего:       — Наверное, вам уже известно, что произошло, поэтому не вижу смысла докладывать об этом, — констатировал он, не разрывая зрительного контакта с психиатром.       — Я с тобой согласна, — легко выдала Элеонора Тимофеевна, будто всё шло так, как она планировала. — Как ты себя чувствуешь?       — Тяжело сказать, учитывая, сколько в меня вкололи.       — А в момент, когда ты напал на Карима, что ты чувствовал?       — А вы сами не понимаете? — Влад сложил руки на груди и откинулся на спинку стула. — Злость, агрессию, расстройство. Что ещё я должен чувствовать, находясь здесь?       — Хорошо, Влад, — сохраняя нейтральный тон, психиатр выудила из сумки блокнот. — Но я спросила не про твоё общее состояние, а про конкретные эмоции, которые ты испытывал в миг, когда бил Карима.       Слёзы опять рвались наружу от всплывающих в памяти образов. Он наплевал на других, без зазрения совести причинил вред человеку. В чём тогда разница между ним и отцом, чья кровь никогда не смоется с его ладоней?       — Злость, обиду, бессилие. — Балиев рефлекторно пожал плечами, опустив взгляд.       — Обиду на что?       — Вы знаете! — сдавленно выкрикнул Влад, ощущая, как тело охватила предательская дрожь. — Я знаю, что вы мне врали всё это время! Скажите, зачем? Зачем было давать мне надежду на то, что я повидаюсь с родными, когда вы даже не собирались выполнять своё обещание?!       — Я ничего тебе не обещала, Влад.       Элеонора Тимофеевна выглядела непоколебимой, словно статуя Родина-мать в Волгограде.       — Грязно играете, получается, — он рассмеялся и встал. Принявшись слоняться туда-сюда, суматошно цеплялся за каждый предмет в кабинете: стеллаж с книгами, пышный цветок какого-то растения в горшке на полу, чёртова зелёная кушетка, — но не мог сконцентрироваться на чём-то одном. — Хотите, чтобы я был честен с вами, но сами поступаете подобным образом. Тяжко же вашей дочери приходится.       — Твоё мнение имеет место быть. Да, признаю, я допустила ошибку, когда доносила до тебя неверную информацию. Но на это у меня были причины. Твоё состояние всё ещё нестабильно.       Подорвавшись к столу, Влад громко ударил по поверхности. Виктория Сергеевна испуганно дёрнулась, оленьими глазками стрельнув в сторону Элеоноры Тимофеевны.       — Бред! — отчеканил он. — Вы просто не хотите выпускать меня отсюда!       — И зачем мне так поступать с тобой? — психиатр уверенно придвинулась вперёд, её лицо оставалось таким же нейтральным.       Балиев замер, загнанно дыша. Его горящие ладони сжались в кулаки.       — Я не знаю! — сипло рявкнул он и склонил голову. — Я просто хочу домой…

***

      На крошечном календаре с забавным петухом фиолетовым было обведено двадцать пятое декабря. Медсёстры и пациенты в последние дни любовно украшали стены больницы бумажными гирляндами и снежинками, разноцветной мишурой, красными колпаками, большими и маленькими фигурками собак, ангелов, дедушек Морозов и Снегурочек. В холле на втором этаже санитары выставили полутораметровую искусственную ёлку, возле которой крутились Полина и парочка других больных. Члены благотворительных организаций привезли игрушки, часть из которых, наверное, датировалась как минимум годом Октябрьской революции. Достав из глубокой коробки резного деревянного волка на тонкой верёвке, Влад провёл пальцами по грубоватым, плохо отшлифованным линиям. Чёрный нос и глаза почти стёрлись, а от хвоста остался лишь неровный выступ.       — Похож на тебя, — хохотнув, бросила Полина, прежде чем повесить стеклянный шар на ветку. Сегодня все острые углы её фигуры обтягивала синяя водолазка, отчего при взгляде на неё возникало чувство тревоги и стыда.       Положив деревянного волка обратно, Влад вновь взялся за гитару. Сеанс с Элеонорой Тимофеевной особо ничего не принёс, кроме позорных рыданий и глупых откровений. Ему задавали множество вопросов о чувстве одиночества, брошенности, ненависти к себе. Балиев отвечал как никогда честно, не в силах бороться с потребностью сдаться. Если старания напрасны, то почему не воспользоваться моментом и не вывалить всё, что на душе? Психиатр тем не менее не наседала, позволив покинуть кабинет тогда, когда он почувствует, что рассказал достаточно. Влад выдержал десять минут и молча ушёл, когда тема свернула к матери. «Как думаешь, твоя мама могла защитить тебя от отца?» В его голове высветилось однозначное, пускай и не озвученное «нет». Как женщина, в два раза слабее и меньше, должна противостоять мужчине?       Однако, несмотря на то, что Элеонора Тимофеевна не раскрыла причин своего обмана, Влад не бросил подготовку к концерту. Он уже не испытывал такой жгучей обиды, пытаясь логически обдумать действия психиатра. Почему она считала, что встреча с близкими могла ему навредить? Мотивации заключить его здесь навечно у неё не было, если только она сама не сумасшедшая. Не значит ли это, что… Нет, самое худшее он не собирался предполагать. Не сейчас. Если он будет исполнительным и уравновешенным, то точно что-нибудь узнает на следующей сессии. Главное — сконцентрироваться.       От подбора аккордов Балиева отвлекло ледяное прикосновение ко лбу.       — Такой сосредоточенный, — пухлые губы расплылись в улыбке. — Ты так и не сказал, что будешь исполнять. Агутина? Высоцкого? Или Женю Мильковского?       — Сюрприз, — отрезал Влад, поднимаясь с дивана. Расстегнув молнию толстовки, он снял её и протянул Полине. — Надень, пожалуйста.       Подруга в смятении уставилась на кофту.       — Зачем? — Синие брови взметнулись вверх.       — Ты замёрзла. Так яснее? — Не дождавшись реакции, он накинул толстовку на миниатюрные плечи.       Будто оттаяв, Полина смущённо проговорила:       — Спасибо. Ты хороший, Влад, правда.       Балиев поправил чёлку, которая уже лезла на глаза, и вернулся к репетиции. Шрамы чуть выше локтя услужливо напоминали о его истинной натуре.

***

      Для выступления Влад приготовил чистую чёрную футболку и более-менее приличные спортивные штаны. Егор предлагал взять что-нибудь из своего гардероба, но Балиев вежливо отметил, что хоть розовая, хоть голубая рубашка будет смешно на нём смотреться. Мама бы точно не одобрила такое небрежное отношение к сценическому образу, учитывая, что подавляющую часть жизни Влад отыгрывал концерты в смокингах, на которые она никогда не жалела средств. Самые первые из них, конечно же, покупались на вырост, из-за чего приходилось постоянно подворачивать манжеты рубашек и туго затягивать ремень. С возрастом ситуация усложнилась: в тринадцать лет он слишком резко вытянулся, а денег на новый пиджак и штаны не было — школьная форма и канцелярия на всех обходилась недёшево. Но даже после того, как ему подарили новый костюм, Влад быстро из него вырос, достигнув отметки в сто восемьдесят сантиметров. Амир назвал брата неугомонной дылдой и обвинил в том, что новый телефон ему не купили из-за бесполезных тряпок. С семнадцати у Влада покоился в гардеробе один смокинг с бабочкой, который всегда чувствовался наказанием.       К семи часам зал для специальных лекций на первом этаже заполнили люди в уличной обуви и с блеском в глазах. Балиев был здесь всего однажды, когда студенты в белоснежных халатах представлялись перед пациентами, обещая проявлять благосклонность и учтивость. В итоге из десяти человек осталась только Виктория Сергеевна, упрямо следуя собственной клятве. Сегодня она отсутствовала: возможно, сейчас в панике повторяла материал рядом с аудиторией, а возможно, суетилась над подарками для друзей и семьи. В любом случае Влад радовался за неё, потому что сам бы никогда не вызвался бесплатно лицезреть современный цирк уродов. Зато в первом ряду сидела Элеонора Тимофеевна, отличаясь от себя обычной более яркой помадой и юбкой ниже колена. Не желая пересекаться с ней взглядом, Балиев сделал несколько шагов назад от серой шторы и полностью скрылся в кипящем закулисье. Егор проверял наличие всех декораций: детально прорисованные комнаты богатого поместья начала девятнадцатого века располагались по порядку вдоль стены. Другие члены художественного кружка отмечали по списку найденные локации. На противоположной стороне сцены копошились актёры, поправляя друг другу наряды и грим. Среди них Влад заметил Полину. Одна из девочек затягивала на ней платье, пока Полина усердно вчитывалась в сценарий с выделенными розовым маркером репликами.       — Всё нормально? — послышался мягкий голос Егора, а бледная веснушчатая ладонь легла Владу на плечо.       — Да. Ты как?       — Отлично. Наконец чувствую себя причастным к чему-то хорошему, — с воодушевлением протянул сосед, посматривая на зрителей.       Балиев кивнул, решив больше ничего не говорить.       — Кстати, не знаешь, где Преображенский? — полюбопытствовал Егор, будто не замечая чужую отчуждённость.       — Нет, — нахмурился Влад. — А что?       — Ты не помнишь? Он же ведущий. К тому же первым выступает.       Влад не то чтобы не помнил — он и не знал, что местному Македонскому доверили столь важную роль. Наверное, стоило хоть раз посетить общую репетицию. И удивительно, что Преображенский не похвастался ему, упустив шанс подчеркнуть своё безусловное превосходство над всеми. Хотя обязан ли он был сообщать об этом ему? Балиев их даже приятелями бы не назвал. Они общались лишь по инициативе Стаса, который, очевидно, утратил интерес к новой диковинной игрушке.       «Оно и к лучшему», — рассудил Влад, вглядываясь в толкучку напротив. Оттуда доносились всё усиливающиеся возмущения и оскорбления, и он со странным ликованием осознал их причину.       Однако он никак не был готов к тому, что увидит: пробравшись сквозь длинные подолы и внушительные наплечники, запыхавшийся Стас притормозил у теневой черты, которая разделяла кулисы и сцену. Он облачился в коричневый костюм-двойку и светлую рубашку, но самое главное — его волосы. А точнее то, что от них осталось. Русые пряди теперь едва доставали до линии челюсти, заостряя без того подчёркнутые худобой черты. Уловив на себе изучающий взор, Преображенский мгновенно отыскал глазами Влада. Его взгляд не выражал ничего конкретного, словно Стасу впервые не хотелось что-то страстно продекламировать. Словно единственное, к чему он так стремился, не имело в этот момент той глобальной ценности, которая была заложена изначально.       Но Балиев не успел развить мысль — яркий пожар резво вырвался вперёд, притягивая к себе всеобщее внимание.       — Доброго вечера, дорогие гости. Прошу прощения за столь длительное ожидание шоу, но вы наверняка успели согреться, так ведь? Негоже получать яркие впечатления в окоченевшем состоянии — можно не заметить сущей, но стоящей мелочи. Так что всё, что не делается, то к лучшему, верно? — Из зала послышались смешки вперемешку с аплодисментами. — Вообще-то я пришёл к вам с миссией. Моя жена поручила мне рассказать о вреде табака. — Расстегнув верхнюю пуговицу рубашки, Стас вынул из кармана коробок спичек и маленький плоский футляр, отливающий серебром. — Ну, о вреде табака, так о вреде табака. Кого же пугает сухая научная лекция, кому не нравится, тот может не слушать и выйти. Особенно прошу внимания у присутствующих здесь господ врачей, которые могут почерпнуть из моей лекции много полезных сведений, так как табак, несмотря на его вредное воздействие, употребляется также в медицине. Так, например, если муху посадить в табакерку, то она издохнет, вероятно, от расстройства нервов. Табак есть, главным образом, растение…       Принявшись вальяжно рассаживать по сцене, Стас закурил. Дым валил из его рта вместе с текстом, звучащим утрамбованной в нём самом истиной. Ни одна деталь в монологе не выдавала в нём лжеца. Размахивая руками, он нанизывал на нить повествования совершенно путанные невзгоды главного героя, главной виновницей которых выходила жена, не позволяющая мужу и лишнего вздоха без её ведома. Однако курение является выбором, как и такая жизнь. Уж взрослые должны научиться нести ответственность за бремя, которое так или иначе избрали.       Бурные овации ознаменовали окончание номера Преображенского. Он поклонился и зачесал мешающие волосы назад.       — А теперь я хочу представить нашу авторскую интерпретацию незабвенного произведения Александра Сергеевича Грибоедова «Горе от ума». И предупреждаю вас: прежде, чем бросаться томатами в наших неопытных артистов, вспомните, как перед вами выступил я, и вам сразу же станет легче. — На тонких губах сияла улыбка. Полина, поправляющая голубое платье, скорчила рощицу и приставила к открытому рту указательный палец. Влад хохотнул, но тут же сконцентрировался на удаляющейся за кулисы фигуре.       «К чёрту», — мотнув головой, он похлопал вышедшим актёрам и переносчикам декораций.       Хотя подавляющая часть труппы ужасно переигрывала, пьесу продемонстрировали довольно интересно. Классические костюмы того времени дополняли мишура, пластиковые фрукты и деликатесы, из-за чего создавался гротескный портрет «фамусовского» бомонда. Полина в некоторых местах забывала реплики, но импровизировала, не позволяя страху победить её упрямый характер. В финале последнего действия она, наплевав на оригинал, рьяно спорила с Чацким, доказывая свою правоту:       — Как ты можешь рассуждать о любви, когда я была оставлена тобою здесь на съедение тоске? Не написал за эти года мне ни строчки, а теперь требуешь безоглядной верности? — твёрдо наступала Полина, толкая актёра в грудь, да так, что он упал ей в ноги.       Балиев с внутренним негодованием заметил, что улыбка не сходила с его лица на протяжении всего представления. И даже когда настал черёд ему появится на сцене, он продолжал улыбаться. Мандража не было — вереница похожих вечеров за спиной давно лишила его права на стеснение и боязнь.       — Белый снег, серый лёд на растрескавшейся земле…       Ритмичная музыка окутала мозг тёплым шерстяным одеялом, позволяя забыть о тревогах.       Открыв глаза, Влад на мгновение сбился. На него с заднего ряда смотрел Амир.       Он тоже улыбался.