Не в порядке

      Что отец, что мама приучали Влада уважать еду. Он не позволял себе встать из-за стола, пока тарелка не опустеет, не смешивал несочетаемые продукты ради идиотской забавы. Перед завтраком Влад обязательно задерживался в комнате, чтобы не видеть, как мама читает утренний намаз на кухне. Ему всегда было неловко наблюдать за молитвами, да и принимать в них участие тоже. Бог, наверняка, считывал неискренность в произнесённых им словах.       Балиевы посещали мечеть по праздникам: в ночь Мирадж, в Ураза-байрам , в Курбан-байрам. Иногда приходилось находится там чаще нужного, потому что знакомые родителей приглашали их на обряды имянаречения своих малышей. Владу хватало беспрерывного плача детей дома, чтобы ещё для этого подрываться с первыми криками петуха, надевать нелепую такыю и в священном молчании ждать, когда взрослые купят беляшей в ларьке у выхода из храма. Отец, впрочем, тоже не жаловал мероприятия по духовным откровениям. Ссылаясь на больные колени, он водружал ответственность за детей на маму. Благо, ей никогда не приходилось переживать за их поведение. Амир вёл себя тихо, Влад мог уйти, но незаметно, младшие держались рядом с ней.       Когда Влад проколол губу и уши у друзей Кати, его в принципе перестали брать с собой в мечеть. Он испытал облегчение. Больше не нужно изображать веру в то, что противоречило ему.       — Ты будешь держать пост? Или как он у вас в исламе называется? — ленивый голос послышался сквозь шум воды. Влад оторвался от мытья рук и перевёл взгляд на Стаса.       Если повесить на него табличку с надписью «странный», то никто не заметит перемены. Все в больнице и так мысленно возводили стену между прочими пациентами и Стасом. Однако сегодня он превзошёл самого себя: начиная с костюма «нормального человека», заканчивая затеянной им бойней в столовой. Кинув в Павловича яблоко, он навлёк хаос на безмятежное зимнее утро. Пациенты бросались друг в друга остатками завтрака с таким диким восторгом, что Балиев на секунду ощутил себя школьником в эпицентре общего веселья. Влада облили чаем, а он попал в обидчика хлебом.       Наказание от работниц кухни и дежурного врача он получил соответствующее. Ему предстояло отдраить столовую на пару со Стасом. Как ни странно, последний лишь смиренно согласился и с того момента буквально примагнитился к Владу. Они вдвоём молча ждали, когда в душевой останется лишь густой пар и вездесущая влажность.       Балиев и не думал заводить диалог. Казалось, их взаимоотношениям с Преображенским давно пришёл логический конец.       — С чего ты взял, что я держу пост? — Влад старался не звучать слишком заинтересовано, хоть внутри его разбирало любопытство.       — Ну, в Казахстане же придерживаются ислама, насколько я осведомлён. Я посчитал, что стоит у тебя спросить об этом. — Стас брезгливо стянул с ладоней испачканные белые перчатки. Влад даже не обратил на них внимания, когда рассматривал за завтраком одежду местного Македонского. — Тем более мы глумились над едой. Может, ты чувствуешь вину или что-то в этом роде.       Влад не отреагировал на это, засмотревшись на чужие руки. У Преображенского были довольно обычные пальцы за исключением излишней бледности, которая на контрасте со смуглой кожей Балиева выглядела алебастровой. А ещё ногти — аккуратные, ровно обрезанные до мяса. Вздрогнув как от сквозняка, Влад опустил глаза обратно к раковине.       Он принялся за чёлку, с которой свисала вермишель из супа, и, прочистив горло, сказал:       — Я не придерживаюсь какой-либо религии.       — Атеист? Похвально, что ты не настолько глуп.       Балиев выдохнул.       — Если я, по-твоему, глуп, то почему ты разговариваешь со мной?       — Из тебя можно слепить что-то… приемлемое. Жаль, что ты отказываешься от моей помощи.       Влад лишь хмыкнул, подставляя голову под кран. Его мозги за несколько секунд заныли от холода. Горячей воды в умывальниках не водилось, вспомнил с досадой он. Нужно было сразу идти в душ. Выпрямившись, Влад почувствовал на спине, в области плеч прикосновения. Нежные и осторожные, словно Катя каким-то невероятным образом очутилась здесь, именно в тот момент, когда он уязвим. Только она дотрагивалась до него с такой безграничной заботой и лаской, не придавая значения тому, что Балиев больше и сильнее. Она единственная знала, что он таковым не являлся.       Но Катя не стояла рядом с ним. Позади мог быть лишь один человек.       — Что ты делаешь? — Влад перехватил руку Преображенского и, не ощущая меры, сжал её. Стас мученически застонал. В зелёно-карих глазах не затесался страх, в них зияла растерянность и печаль, будто Балиев отнял куртку у бездомного.       — Я помню твои шрамы. — Стас не вырывался, его пресный тон не обретал никаких красок. — Размашистые, кривые, портящие твою красоту.       — Ну, спасибо. — Влад нервно усмехнулся. — Сам об этом даже не догадывался.       — Я чувствую такие же на себе. Их не видно, но они зудят глубоко под кожей, портят жизнь, словно паразиты. Ещё хуже, если они начинают болеть. От этой глухой боли никуда не деться. — Преображенский свободной ладонью накрыл плечо Балиева, слегка надавливая. — Тебе ведь это знакомо?       По телу Влада пробежал табун мурашек, с волос стекали мелкие противные капли. Он не мог представить, что когда-нибудь с кем-то будет обсуждать уродство, гложущее его многие годы. Самое удивительное — Стас описывал то, что Балиев не осмеливался признавать. Если раны затянулись, они не должны доставлять дискомфорт. Когда разбиваешь колени, ссадины затягиваются и боль уходит. Она забывается, и появляется мысль забить на последствия и совершить очередную глупость. Боль от побоев отца, от неутолимой ненависти к себе Влад бережно сохранил как капсулу времени, которую до сих пор запрещалось вскрывать.       Теперь ему нужно было ответить на вопрос, который он надеялся никогда не получить. Медленно разжав пальцы, Влад отпустил Преображенского.       — Я не собираюсь вестись на твои манипуляции. — Балиев сглотнул, делая шаг назад и прислоняясь к раковине. Он опустил взгляд, рассматривая светло-голубой кафель.       — Именно на мои не собираешься? — В голосе Стаса наконец появились эмоции. Он был в гневе. — Мне нужно играть в жертву, как Полина, чтобы ты меня заметил?       — Стас, прекрати.       — Тебе так нравится быть спасателем? Думаешь, что жалость к этой девчонке делает тебя хорошим человеком? А я угроза для тебя только потому, что говорю правду? — Преображенский толкнул Влада в грудь. — Ты такой же лицемерный, как и все здесь!       — Дело не в твоей правоте, а в отношении к другим! — выпалил Балиев. — Даже сейчас ты игнорируешь мои чувства, чтобы выразить своё крайне важное мнение! Я не считаю себя хорошим человеком, но необязательно выставлять это напоказ, будто все вокруг ничего не стоят.       — Так, значит, ты думаешь как я, но плохой из нас двоих я, раз веду себя в соответствии со своими мыслями? Здесь все меня презирают, как я должен, по-твоему, вести себя?       — Я не называл тебя плохим.       Стас стянул губы в тонкую линию, в его округлившихся глазах застыли слёзы. Он поднял взгляд к потолку. На белоснежной шее, усеянной родинками, Влад вновь заметил красноватые росчерки от ногтей. Без стука их идиллию нарушил Пётр. Санитар прошёл внутрь и пихнул Балиева в сторону одной из душевых.       — Поторапливайтесь, — скомандовал он, косо поглядывая на Преображенского.       Стас склонил голову набок и сложил руки на груди. Ранимость в его облике исчезла, уступая грозной уверенности. Владу подумалось, что если бы в душевой была дверь, то Преображенский незамедлительно ударил бы Петра ею и приказал выйти.       — Ещё раз его тронешь — ты труп, — процедил Стас.

***

      По столовой разносился лишь звон посуды и запах готовящихся щей. Сложив на поднос разбросанные вилки и ложки, Влад остановил музыку в плеере. Батарея почти разрядилась, что знаменовало скорый разрыв тишины между ним и Преображенским.       Когда Стас отдал ему плеер, Балиев даже не подумал, что ему понадобится зарядник. В тот момент он уделил всё внимание подбору трека, который понравился бы его благодетелю. Влад помнил, как ему хотелось подольше задержаться в волосах Преображенского, возможно, даже вдохнуть их запах. Пока они лежали на кровати и слушали музыку, Балиев невольно принюхался к постельному белью. Он не почувствовал ничего, кроме стерильного аромата порошка. Неужели Стас ощущался именно так? Словно он не человек, а предмет интерьера.       Искоса подсматривая за Преображенским, Влад поймал себя на трепетном ожидании. Ему не терпелось стать свидетелем очередной наглой выходки или, по крайней мере, резкого словца в адрес всех неугодных. Он не жаловал такого Стаса — молчаливого и угрюмого, как будто из него высосали весь непокорный дух. Максим не зря беспокоился о своём пациенте.       Балиев поставил поднос на столик у мойки и направился к Преображенскому, неспешно протиравшему белые длинные столы. Высокие резиновые перчатки доставали ему до локтей.       — Тебе помочь? — спросил Влад, наблюдая за тщетными попытками Стаса смыть пену.       — Ты разве не собирался быть на мойке? — резко бросил Преображенский и выжал лишнюю воду из тряпки в ведро.       — Собирался, — кивнул Балиев. — Возьми.       Стас вопросительно уставился на протянутый клочок ткани.       — В твоей слишком много средства, — с нажимом пояснил Влад.       — Спасибо. В одолжениях не нуждаюсь.       — Не ёрничай. — Балиев ловко отобрал у Стаса тряпку и всучил свою. — Быстрее закончим.       Преображенский воздержался от ответа, продолжив уборку. Смутная грусть заволокла разум туманом, влажным и плотным, сквозь который не виднелось ни одной здравой идеи. Влад не знал, как вести себя со Стасом, который не стремился сблизиться с ним. Словно всё, что Балиев о нём слышал и видел, являлось блефом, впрочем, не волновавшим его до сегодняшнего дня.       Влад не должен был ввязываться в чужие душевные метания. Уже второе по счёту наказание тому подтверждение. Нельзя так просто привязываться к тем, кто подарил тебе немного симпатии.       Оттирая засохшую лапшу с очередной тарелки, Балиев со злорадством представлял, как горделиво прошагает мимо Преображенского, когда отработки завершатся. Пусть зализывает несуществующие раны в одиночестве, если компания Влада для него теперь непривлекательна. Идти против принципов ради одобрения сумасшедшего? Влад не растерял остатки рассудка от приёма таблеток. Хоть Элеонора Тимофеевна и хвалила его за общение с пациентами, но он не собирался примерять на себя роль игрушки, за которую сначала рвут друг другу глотки, а потом, заскучав, перешивают, отрывают ненужные детали.       Пар, исходящий от раковины, опалял щёки. Температура тела поднялась, из-за чего мозги Балиева превратились в кашу. Его метало от желания извиниться перед Преображенским за нарушение личных границ до желания трусливо убежать в палату. Всё же Стас заступился за него в душевой.       Завидев боковым зрением Преображенского, несущего ведро, Влад оторвался от мытья посуды.       — Хочешь послушать музыку после уборки? — вырвалось из Балиева быстрее, чем прояснилось сознание.       Стас резко остановился. В ослепляющем свете кухни его глаза напоминали газировку ядовито-зелёного цвета. Задрав кверху подбородок, он недоверчиво оглядел Влада.       — Полина отказывать начала? Или она тебе наскучила? — Преображенский двинулся в сторону мойки и включил воду. Балиев слегка поморщился от надменности в чужом голосе.       — Речь идёт о тебе, а не о ней.       — Я стал важнее неё?       — Музыку мне нравится слушать с тобой.       Влад не врал, хоть рациональное звено убеждало его в обратном. С Полиной они часто не сходились в предпочтениях. Он стоически сдерживал наплыв гнева, когда она в сотый раз просила включить следующую композицию или перемотать на предыдущую. Рядом с Егором Влад в принципе боялся ставить песни на громкость, которая ему была привычна. Его сосед порой тревожился из-за любых резких звуков.       Стас, на удивление, вёл себя сдержанно. Он особо не интересовался звучанием, акцентируя внимание на лирике. Когда Влад мычал что-то невнятное в унисон зарубежному исполнителю, Стас рассуждал об авторских смыслах и тонкостях перевода. Благодаря ему Балиев узнал, что «drugs» может трактоваться как «наркотики» и как «лекарство». За рассудительным и эрудированным Преображенским было смотреть столь же увлекательно, как и наблюдать за его актёрской игрой.       Влад принимал это с трудом, но Стас давал ему странное всепоглощающее ощущение комфорта. Как будто не существовало больше никого, когда они были рядом.       Преображенский подозрительно прищурился, вперившись в Балиева взглядом, от которого затряслись поджилки.       — Зайдёшь за мной после обеда, — отрапортовал Стас. — Задумаешь шутить — четвертую.       Влад оказался бессилен перед настойчивостью местного Македонского.

***

      Часы поразительным образом утекади сквозь пальцы, когда внешний вид ни в какую не хотел идти на мировую. Одолженная у Карины розовая расчёска не была волшебной палочкой, благодаря которой Балиев сотворил бы чудо с копной волос на своей голове. Ноющие руки уже требовали взять ножницы и состричь всё безобразие под корень. Влад раздражённо выдохнул и смочил зубчики, чтобы хоть как-то уложить чёлку вбок.       Им овладел зуд с того момента, как пришло осознание, что он впустит Стаса к себе. В отведённое время и с определёнными намерениями. Такое поведение присуще друзьям, а не соседям по этажу, которых разнимали санитары на групповом занятии. Чем сильнее Балиев концентрировался на предстоящей встрече, тем больше предметы валились из рук. Он даже умудрился сломать сигарету, одолженную у Полины. От воспоминаний о подруге, перед которой ещё предстояло извиниться, старые раны на предплечьях, словно черви, зашевелились под кожей. Был бы Влад чем-то покрепче, чем казах с плохо контролируемой злостью, он бы содрал плоть заживо и с научным интересом наблюдал, как отрастает новая. Никем и ничем не тронутая.       Влад выдохнул и отошёл от раковины. Старик, безустанно наблюдавший за ним с унитаза, не шелохнулся, даже когда Балиев покинул туалет. В коридоре не было ни одной медсестры или санитара.       Он спустился на второй этаж, где в пустующих кабинетах занимались какие-то пациенты. В одном из них ему попался Карим, играющий в шахматы с Максимом. Оба санитара казались необычайно сосредоточенными, несмотря на крики из соседней комнаты.       — Там не нужна помощь? — осторожно произнёс Влад. Карим, на пару секунд оторвавшись от чёрно-белой доски, фыркнул:       — Их там лечат этим… Первобытным криком, вот. — Он почесал лоб, прежде чем передвинуть белую пешку вперёд. — Тебе нужно подстричься.       — Я об этом не спрашивал, — отрезал Балиев, стараясь не выдавать в голосе смущение. Неужели он действительно ужасно выглядит?       — Ты похож на мою дочь в три года с этой причёской. — Карим коротко посмеялся. — Но она была милой, а ты как чучело ходишь.       — Ну спасибо. Я пришёл сказать, что какой-то дедушка уже минут тридцать сидит на толчке и не двигается.       Макс тут же встрепенулся и указал пальцем на Карима.       — Если побеждаю я, то за дедом идёшь ты.       — Мечтай. Ты уже два раза подряд лажаешь. — Карим вновь поднял глаза на Влада. — Сходи к Татьяне, она многих тут стригла.       Перед уходом Балиев как следует хлопнул дверью.

***

      Пока Татьяна порхала вокруг него с ножницами и расчёской, Влад едва не засыпал на кресле в ординаторской. Он продолжал повторять про себя, что ему неважен его облик и отношение Стаса к нему. Тем более, сам Преображенский начал сдавать позиции за звание модной иконы, проигрывая женщине, одевающейся только в один цвет. Неважно, в белый или оранжевый. И не имеет значения, сколько людей ослепнут от такой пестроты.       — Правильно, что пришёл стричься. Давно пора, — с гордостью прощебетала медсестра, смахивая с плеч Балиева чёрные клочки волос. Смотря на укорачивающуюся длину, он чувствовал облегчение, словно с него снимали сухую, ороговевшую кожу.       — Да, спасибо вам. — Влад выдавил неловкую улыбку.       — Да не за что, дорогой, обращайся. Кстати, что за повод? Неужто за Полинкой решил ухлёстывать?       Татьяна заговорщически подмигнула — и Влад оторопел окончательно. Он видел в отражении настенного зеркала, как кончики его выступающих ушей покраснели от вспыхнувшего жара внутри.       — Это не так. — Балиев сжал своё колено. — Она мне как младшая сестра.       На мгновение медсестра замедлилась и в глубокой задумчивости скривила губы. Её морщинистое лицо утратило игривость — она показалась старше.       — Ты хороший мальчик, Влад. Но молодость и незрелость заставляют тебя совершать ошибки. — Татьяна пригладила хохолок на его макушке. — Нельзя унывать и терять веру в лучшее.       — Не думаю, что из-за моей незрелости отец мёртв.       — О, милый, я не про него. Мне очень жаль, что тебе пришлось защитить семью подобным образом. Однако не ищи утешения в подобных… — Татьяна кашлянула, — связях. Я слышала, что произошло сегодня в столовой. Знаю, что это шутка, но будь осторожен. Станислав, конечно, смазливый мальчик, и говорить он умеет красиво…       От каждого слова медсестры Влад все пуще хотел провалиться под землю. Лучше бы он согласился с тем, что ему приглянулась Полина.       — Извините, но вы не так всё поняли. Я просто не могу промолчать, когда кого-то пытаются задеть или унизить.       — Если ты научишь такому качеству Станислава, мы будем премного благодарны, — усмехнулась медсестра. Уложив уже прикрывающую только наполовину люб чёлку, она отошла от кресла.       Балиев настороженно мазнул взглядом своё отражение. Глубоко посаженные темно-карие глаза были раздражены от недосыпа, кожа побледнела, по линии подбородка простиралась тропинка из мелких прыщей, уши выделялись теперь ещё сильнее. Вероятно, отец слишком часто тянул за них Влада, поэтому они и стали такими.       — Ну красавец, — радовалась Татьяна. Она вновь похорошела, румянец прилил к её щекам. Влад улыбнулся ей в ответ.

***

      Последний человек, которого Балиев ожидал увидеть у комнаты Стаса, — это Глеб Аристархович. По словам Максима, психиатр уже должен был уйти в отпуск. Если Волков желал что-то обговорить с Преображенским, то мог бы высказать всё уже за завтраком. Может, не успел из-за инцидента с Павловичем? Влад остановился посреди коридора. Дело настолько срочное, что не стерпит отлагательств? Неужели Стасу настолько плохо?       — О, Влад, привет! — Глеб Аристархович оторвался от бумаг. На его смазливом лице не улавливалось ни тени расстройства. Он подошёл ближе и бесстрашно протянул руку Балиеву.       — Здравствуйте. — Влад мягко принял жест Волкова. Вопросы, которые скапливались слюной на языке, он решил не озвучивать.       — Как поживаешь? Ты хорошо показываешь себя в последнее время — это похвально. Уверен, твоя семья будет счастлива, что ты поправляешься.       Балиев скромно кивнул и покосился в сторону двери Преображенского.       — Всё нормально. — Влад прикусил губу изнутри. — Со Стасом что-то случилось?       — Ничего такого, что выходило бы за рамки его заболевания. — Психиатр приподнял уголок рта. — Ты к нему?       — Да.       — А я уж думал, вы поссорились. Прекрасно! То я смотрю, он никак от гардеробной своей отойти не может. Ну, желаю вам хорошо пообщаться.       Волков стремительно зашагал к лестничному пролёту. Влад с тоской следил, как кучерявое облако светлых волос исчезало за бетонной серостью ступеней.       Перед тем как постучаться к Преображенскому, он ощутил, как ладони охватила дрожь. Через считанные секунды перед Балиевым возник запыхавшийся Стас. Чёрная блузка с горловиной оттеняла бледность кожи, а бордовые брюки стискивали талию под рёбрами.       — Пойдём? — Влад посмотрел ему в глаза, считывая в них то же волнение, которое мучило его самого.       Стас согласно промычал, прорываясь вперёд. Покачав головой, Балиев всё же подумал, что стеснительный Стас выглядел мило.       Их палаты разделяло всего несколько метров. Влад нагнал Преображенского. Молчание между ними чувствовалось не тяжестью, а каким-то вяжущим предвкушением.       — Что хочешь послушать? — Балиев пропустил Стаса первым зайти в комнату.       — Как будто у меня широкий выбор. У тебя либо меланхоличная классика, либо депрессивный шум.       — Звучит как вызов. — Влад указал на койку справа. — Вот эта моя, падай.       — Что делать?       — Ну, то есть садись. Располагайся.       Стас без поддразниваний устроился на заправленной постели. Он занял место с краю и обхватил себя руками. Осанка у него оставалась идеально ровной.       Тишину разрезал скрип пружин под Балиевым. Он достал из кармана штанов плеер и вручил один наушник Преображенскому. Из динамиков раздался насыщенный голос Чарли, скандирующей три раза «бум».       — Почему все так воспевают любовь? — Стас нахмурился. — Разве её не нужно лечить как любую другую зависимость?       — Любовь может и ранить, и помочь встать на ноги. Всё как с переводом слова «drugs». — Влад подмигнул и покачал головой в такт битам.       — А я считаю, что люди переоценивают значение реакций своего организма. Совсем не высокопарно будет, если я, к примеру, спою о слабости к еде. Я покажусь как минимум кретином, как максимум — больным одиночкой.       — Не попробуешь — не узнаешь.       Преображенский ненадолго затих, принявшись сжимать грубую ткань покрывала.       — Не напрягайся. — Влад хрустнул пальцами, будто вдалбливая в себя догму, что нельзя касаться человека просто так. — Я не твой врач. Я не буду заставлять тебя мириться на мизинчиках со всеми, кого ты здесь задел.       — Для моего лечащего врача ты слишком необразован, — выдохнул Стас, задерживая взгляд на лице Влада.       В белом свете лампы Преображенский смотрелся более уставшим нежели в дневных лучах солнца. Заспанные глаза, кажущиеся сейчас золотисто-карими, растрёпанное каре — хоть и видно, что его старались уложить, — покраснения на щеках. Его можно было бы назвать обывателем, если бы не взрощенная в нём стать. Балиев не встречал никого похожего на Стаса, который, даже будучи разбитым, сохранял хладнокровие и гордость.       — То, что ты сказал сегодня в туалете, насчёт шрамов. — Влад понизил громкость, когда ритмичная баллада сменилась на электронный поп Граймс. — Что ты имел ввиду?       — Не только тебе не повезло с родителями. Вкратце, меня трогали только тогда, когда нужно было играть хорошую семью на людях. Даже если я не хотел, они заставляли меня.       — Поэтому у тебя проблемы с…       — У меня нет никаких проблем! — Преображенский ударил по кровати, багровея от злости.       Облизнув губы, Влад оставил комментарии при себе. Он не хотел озвучивать те вещи, которые Стасу повторяли практически ежедневно. Пальцы зависли над экраном плеера. Воспоминание о подходящей мелодии взбудоражило его мысли. Если ему откажут, то он прямо здесь повесится или вскроет вены.       Нажав на кнопку воспроизведения, Балиев выставил вперёд ладонь.       — Потанцуешь со мной?       Стас широко распахнул глаза и снова окольцевал живот руками.       — Ты должно быть шутишь, — с горечью прохрипел он.       — Нет. — Влад поставил песню на паузу. — Если ты не уверен или боишься, то, по секрету, я не во всём так талантлив, как в музыке. Поэтому можешь смело смеяться надо мной, когда я запутаюсь в ногах.       Стас поджал губы, пытаясь утаить улыбку. Он молча принял приглашение. Они поднялись почти одновременно. Влад немного помедлил, будто не до конца веря в происходящее. Под гитарные рифы их взгляды пересеклись как у прохожих, случайно столкнувшихся в вагоне метро. Балиев приблизился к Стасу впритык и хотел было притянуть к себе за талию, но не успел. Его опередили.       Преображенский по-хозяйски приобнял его за талию.       — Ты сам сказал, что плохо танцуешь, — хмыкнул Стас. — Не подумал же ты, что я позволю дилетанту вести меня?       — Ну да. — Влад приземлил руку на чужое плечо и направил всё внимание на вид из окна. Морозный ветер завывал во мгле, которую разрезал лишь один работающий фонарь. Голые ветви деревьев трещали, сгибались под натиском беспокойной ночи, снег искрился, как горсть разбитого стекла.       Преображенский слегка сжал его пальцы в своих и скомандовал сделать шаг назад насчёт три. Балиев кивнул, невольно опустив взгляд на ноги.       — Смотри на меня. — Стас быстро, как-то механически провёл ладонью по его спине. — В этом нет ничего сложного. Я помогу.       К середине песни они более-менее поймали ритм. Влад извинялся всякий раз, когда наступал на Стаса, а сам Преображенский не прекращал танец, несмотря на абсолютную неповоротливость партнёра. Хватка не была сильной, но Влад чувствовал, что вся власть над ним была у другого человека. Он мог бы расслабиться, но Стас словно не хотел этого. Взгляд зелёно-карих глаз был намертво прикован к Балиеву.       Ни один из них не заметил, как композиция переключилась на «Лебединое озеро» Чайковского. Они размерено покачивались из стороны в сторону, как тот маятник Ньютона в кабинете у Элеоноры Тимофеевны. Владу казалось, что он попал под чары гипноза. В груди стягивался узел, в голове разбегались мысли, а во рту вновь сушило. Наверное, предполагал он, часть симптомов появилась из-за новых препаратов.       Наконец Стас отступил, все ещё держа руку Балиева.       — Ну давай. — Преображенский вынул из кармана Влада плеер и бросил его на кровать. — Покрутись.       Вьюга за стенами больницы не унималась, деревянные половицы поскрипывали. Из коридора доносился скрежет металлической каталки.       Балиев совершил один поворот вокруг своей оси и неровным шагом ретировался к постели. Стас наблюдал за ним, застыв на месте. Его впалые щеки покрылись нежно-розовым румянцем, а в глазах замелькал неясный для Влада блеск.       — Не скрывайся больше за волосами. Мне нравится твоё лицо, — Преображенский звучал буднично, игнорируя совершенно инородное для них напряжение. Или же только Балиев ощущал себя не в своей тарелке.       — А мне твои длинные больше нравились. — Влад принялся ковырять заусенец, чтобы хоть как-то отвлечься.       — Этот дармоед, Павлович, решил отомстить за свои жалкие пакли. Поджог мне волосы, пока я спал, представляешь?       — Ты не жаловался Элеоноре Тимофеевне? Это же потенциальная угроза не только тебе, но и остальным здесь!       — Я сам с ним разберусь. Не волнуйся.       Преображенский сократил между ними расстояние. Теперь его рука лежала на плече Влада.       — Я хочу увидеть их, — настойчиво произнёс Стас.       — Что?       — Говорил же, не строй из себя дурака. — Шелковистая ткань перчатки коснулась оголённого предплечья. — Покажи мне свои шрамы, пожалуйста.       Балиева едва не поперхнулся воздухом.       — Зачем?       — Я не собираюсь издеваться над тобой. Увечья на тебе — часть идеального образа. Я хочу знать и видеть каждую сторону тебя.       Сердце стучало в бешеной агонии, ладони вспотели. Мысль о бегстве даже не затесалась в уме. Влад понимал, что ситуация двоякая, но за восприятие Стаса утверждать не мог. Хоть он и сказал Татьяне, что между ними нет никакой «болезненной» связи, но чутьё подсказывало ему обратное. И как бы Балиев ни пытался замять интуитивные чувства, правда всё равно вылезала наружу.       — Стас, ты гей? — практически прошептал Влад, страшась бури злости и ненависти. Зелёные глаза угрожающе сузились.       — Ты о чём таком говоришь вообще?! — Стас резко отстранился.       — Я без шуток спрашиваю. Мне нравились не только девушки, Стас. И я знаю, каково это, когда два парня обжимаются в укромном уголке и не могут прямо друг с другом обсудить, что между ними происходит.       — Между нами ничего такого нет!       Преображенский схватился за ручку двери, но покидать палату не спешил. Так и стоял с минуту, взвешивая что-то у себя в голове. Влад не решался продолжать беседу, где его не желали выслушать.       Наконец в дверь постучали. В комнату зашёл Карим.       — Так, все на ужин. — Он метнул взгляд на Балиева, а затем на Стаса. — Чего такие хмурые? Поцапались опять, голубки?       Преображенский без прощаний вылетел в коридор.       — А что я такого сказал? — Карим растерянно уставился на Влада.       — Ничего. Он просто не любит проигрывать в спорах.