Самозванец

— Вы слышали этот крик?! — вдруг выдает один из стрелявших охотников. — Это человек… — после затяжного молчания говорит Гани, потирая лицо. Измазавшись в грязи в погоне, теперь он выглядел еще смешнее. Юнги выдохнул и закинул ружье на спину, побежав в сторону глухого удара. — Если все это время мы преследовали человека, нас же засмеют! — разрушается еще один следователь, быстро шагая за всеми, чтобы посмотреть на ужасающую картину.       Юнги убежал дальше всех, унюхав кислый запах трав, крови и, кажется… феромонов. Таких сладких, но в это же время горчащих до такой степени, что альфа невольно ежится от испуга, перепрыгивая коряги и спеша на звуки копошения. Вдали он видит какое-то грязное пятно, а затем замечает упавшего навзничь человека. Подбегать ближе он не решается, сбивая темп до тихого шага, приближаясь украдкой. Он едва скребет подошвой ботинок по сухой листве, а потом видит, как тот поднимается и испуганно оглядывается. Сначала он подумал, что это бедная пропащая девушка, но вскоре заметил, что ткань на плоской груди разорвана, а белая, некогда красивая блуза, запачкана так, что теперь напоминает какой-то ветхий мешок. На голове копна грязных волос, лицо бледное, худое, страшное из-за запекшейся крови и грязи, большие испуганные глаза и дикость.       Юнги допустил ошибку, сделав еще шаг, сломав небольшую ветку, издав предательский звук. Незнакомец чуть не вскочил от испуга, оглядываясь на чужие приблизившиеся силуэты. Он ничего перед собой не видел, будто слепой, так что лишь попытался отползти подальше, опасно прошипев, не желая, чтобы его трогали. Но Юнги понял, что медлить нельзя, так что подошел ближе, видя в этих испуганных очах смертельный страх и крик помощи. Его ноги были изуродованы пущенными в него пулями. Правая голень была вся усеяна маленькими тычинками, потому что цель поражало не одним цельным патроном. Левая была лучше, но, кажется, серьезно ранена в побеге. На нем не было обуви — лишь ободранные штаны на подвязках и огрубевшие ступни. Юнги сел напротив него, не пытаясь дотронуться.       Незнакомец лишь громко загнанно дышал, очерчивая выпученными глазами охотника, который, не поднимая взгляда, увлекся изучением раненых ног. — Ну и кто это, черт возьми? — наконец прибежали все остальные, поднимая такой шум, что парень, на которого и посмотреть больно, попытался уползти, только Мин схватил его за лодыжку, вырывая еще один пронзительный крик. А потом парень упал в траву. — Какой ужас! Что за чудище?! — Тихо, — грубо отрезал Юнги, подзывая к себе самого младшего, у которого была коробка с бинтами и спиртом. — Молчать. Отойдите. — Так он точно бешеный! Юнги, брось его, пусть подохнет… — сипит самый старый и самый заносчивый охотник. Юнги даже не слушает его, выворачивая ногу так, что лицо парня искажается от боли, но тот переворачивается на другой бок, подставляя рану, чувствуя, что ему сейчас помогут. Голоса у него больше не было, так что, когда рану обливают спиртом, он прикусывает кожу на руке и жмурится. — Какой кошмар, подстрелили человека… А вдруг он хотел обратиться за помощью? Ты видишь, как он выглядит! Уж точно концы с концами сводит в этом треклятом лесу! Его надо в деревню к лекарю!       Юноша кидает взгляд на говорящих, стряхивая с грязного лица рваные серые волосы. Его гримаса выражает полное отвращение и нежелание идти с ними. Вскоре Юнги туго затягивает повязку, переключившись на длинный порез. — Откуда ты? Как призрак, — тихо интересуется помощник Юнги, подходя к лицу упавшего, смоченным куском ваты стирая с лица грязь вместе с кровью. Тот лишь смотрит на него, будто не понимает, что ему говорят. Он мечется взглядами по всем людям, окружившим его, терпя боль от спирта. — Может, тебе дать выпить? Юнги, дай ему глоток. — Нет, дай лучше воды, — он кивает на скинутый с плеча рюкзак, прося позаботиться об этом. Парня усаживают и протягивают флягу, которую он берет дрожащими руками и выпивает из нее все до последней капли, скривившись от боли в желудке так, будто его заживо режут. — Ты понимаешь, что мы тебе говорим? Кто ты? — парень смотрит на вроде как миловидного юношу, который долго думает, а потом кивает. Значит, понимает. — Скажи что-нибудь.       Парень продолжает молчать партизаном, часто дыша и оглядываясь на всех по очереди, а в конце — на свои ноги. Он резко пытается встать, когда альфа начинает собирать коробку обратно, но получается сделать только несколько шагов, прежде чем снова упасть от боли. Он стонет и пытается уползти на руках, указывая в сторону деревьев, откуда, видимо, все время бежал. Юнги хватает его под мышки и поднимает, чувствуя, насколько он маленький весом. Кажется, едва тяжелее ребенка. Он продолжает указывать пальцем вдаль, выдавая пропавшим голосом: — Деревня! Там, там! — он вздрагивает от того, что слышит, а потом пинается голыми ногами в воздухе, поджимая пальцы от безысходности. Боль его совсем не берет, удивительно, что он все еще в сознании, хотя выглядит как живой труп. Юнги, не слушая своих компаньонов, начинает идти в указанном направлении так быстро, как может себе позволить. Все плетутся за ними, подобрав разбросанные вещи. Вскоре Юнги закидывает незнакомца на спину вместо ружья, продолжая следовать указывающему пальцу. — Юнги, уже очень поздно, ты уверен, что это хорошая идея? — У нас есть ружья, пули и сухпаек, так что не ной и иди, либо брысь домой трубить о том, что вы подстрелили человека, — он перешагивает поваленную сосну и не сбивается с пути, чувствуя, как запах намертво вцепившегося парня меняется. Теперь не пахнет горьким. Пахнет только сухими травами и кровью. Запах феромонов как будто бы вовсе пропал вместе с горчинкой. — Мы же правильно идем, парень? — Да, — тихо говорит тот, затаив дыхание. Он не оглядывается, не двигается. И до сих пор не говорит своего имени. — Ты так и не расскажешь, зачем бегал по лесу? — задается вопросом помощник лекаря, поправляя порванную рубашку на спине парня. Тот вздыхает, ничего не говоря. — Это секрет? — Нет, — он тяжело сглатывает, а потом резко опускает голову, кажется, устав. Задыхаясь, парень опускает и руки. — Иди… Иди на запах горелого. Вперед. Завтра утром… Придешь.       «Запах горелого?» — думает Юнги, понимая, что парень у него на спине попросту заснул. Но он не спешит отступать и дальше несет едва живущего парня, у которого сердце стучит громче, чем дует ветер. Лес оказывается пустующим, а вскоре в нос ударяет запах жженого дерева. И очень-очень тихо. Такой тишины можно сыскать только около пожара.       Они следуют ночь, не смыкая глаз и пробивая себе путь светом фонарей. Когда начало светать и зарево залило горизонт, Юнги останавливается посреди поляны. Впереди он видит ужасающую картину: целая сгоревшая деревня, от которой остались только черные покосившиеся домишки. Больше ничего нет. Только старая гарь, тишина и печаль. Путники позади ахают от пейзажа, а потом тихо следуют за Юнги, тихо ступающим по узкому перекинутому через широкий ручей мосту.       Когда они заходят в деревню, где запах сгоревшего дерева бьет в нос, незнакомец подрывается, пытаясь слезть со спины, и практически падает. Юнги учтиво подхватывает его, а потом тот рвется еще сильнее вперед, чувствуя, что наконец может удержаться на ногах. Он идет, как подобает человеку с израненными ногами, но тем не менее быстро, несколько раз оступаясь и шатаясь, но вскоре доходит до какой-то наспех построенной лачуги. По сравнению с остальными домами этот выглядит как божественное жилище. — Я совсем ничего не понимаю… — говорит один из путников. — Что вообще происходит? — Это и есть твой дом? — задается вопросом Юнги, встречаясь с парнем взглядом. Тот лишь поджимает губы и кивает, бросаясь к большому столу, уставленному разными банками с порошками. Зайдя внутрь, Юнги видит, что все стены увешаны пучками трав, на полках есть обугленные книжки, на полу странный ковер, вместо кровати — какая-то куча, а также аварийная печка, выглядящая так, будто тотчас развалится.       За Юнги залетает и помощник лекаря, поражаясь этому домишке, а потом кидает взгляд на незнакомца, который что-то быстро перемалывает в ступке, сверля одну точку взглядом. Руки у него дрожат, но действуют точно. — Что ты делаешь? — спрашивает юноша, садясь напротив. Юнги продолжает преграждать путь своим товарищам, не сводя взгляд с действий странного парня. — Мазь, — тихо говорит безымянный, отставляя на стол ступку, — мне нужно растопить ланолин… У вас… есть… горячая вода? — он снова мечется взглядом по головам, а затем поднимается с места, продолжая: — Нет. Не надо, отойдите…       После этого он начал копошиться в кухонном углу, вытаскивая большой котелок, внутри которого можно растопить дрова и вскипятить что-то. — Можете уходить, — скоро говорит тот, оглядываясь на охотников. — Можете взять шиповниковую настойку у порога и уходить... Спасибо.       Речь у него невнятная и очень беглая, видно, что давно не говорил ни с кем, но тем не менее его понимают — как уж не понять, что их благодарят и еще предлагают что-то спиртное? — Как мы можем уйти, оставив тебя в этом… доме? Да это и домом назвать стыдно: целый сарай! — выплевывает один из охотников, видя, как лицо парня искажается от недовольства. — Тем более смотри, какой ты изувеченный. Юнги, надо было еще тогда к нам в уезд везти, а теперь мы не пойми где в сгоревшей деревне стоим и… — Замолчи, — хмыкает Юнги, наблюдая, как загорается пламя в котле. — Парень. Скажи, пожалуйста, кто ты и что тут произошло? Может, тебе нужна помощь? — Уходите, — еще раз говорит юноша, оскаливаясь на людей. — Уходите отсюда, пока я вас!.. — ему не хватило сил договорить, как он снова закашлялся, но все решили повиноваться его желанию. Вокруг снова начал витать кислый запах. Юнги заметил, как около его ноги скользнула рука. Чтобы забрать настойку, а потом самого младшего путника вывели из дома и сказали, что они возвращаются. Юнги остался стоять на месте как вкопанный, наблюдая за тем, как тихо работает над приготовлениями раненый парень, не заметив, что остался не один.       Он снова начинает сильно кашлять, пока из его горла не выходит кровавый сгусток, который, наверное, сильно повлиял на его самочувствие. Он игнорирует его, даже не пытаясь прибраться, видимо, полностью подключившись к своему желанию сделать ту самую мазь из бараньего жира и каких-то сушеных трав. Когда они встречаются взглядами, то парнишка теряется, проглатывая язык, а Юнги поднимает бровь, делая шаг вперед. — Ты хочешь есть?       Тот сначала молчит, слушая, как тихо потрескивает береста с сухими ветками в небольшой печи, а потом едва заметно кивает, не видя какого-либо подвоха. Он не смеет отказываться от предложения. Поэтому Юнги поднимает с пола свой рюкзак и достает оттуда сверток с взятой в поход едой. Парень поднимается с колен и замечает, как Мин расставляет на столе чашку с кашей и плашку с копченым мясом. У него показательно урчит в животе от вида нормальной еды, которой он, поди, не ел с момента ужасающей катастрофы. — Ешь, — практически приказывает Юнги, видя, как неуверенно парень смотрит на предложенную еду, а потом зверски накидывается на нее, забывая о приличиях.       Он, забирая миску, отворачивается к стене и садится на пол, даже не беря ложки, грязными неотмытыми руками начинает быстро проглатывать угощение, поражая альфу. Тот даже не успевает у него отнять что-то из рук, потому что незнакомец рычит, скалится, ест настолько быстро, что, кажется, все это просто выйдет наружу от дикого проглатывания всего да с костями. Правда, мясо настигла участь получше — он просто обглодал кости за какие-то мгновения. К этому моменту котелок успел разогреться, чтобы у него получилось растопить сало.       Вскоре, вытирая рот рукавом, фыркая на раскрытый рот пораженного охотника, парень достает из-под стола большую банку с жиром и деревянной лопаткой зачерпывает оттуда приличный кусок на растопку, а потом сидит бдит над печью, ожидая момента, когда можно будет все переместить в другую емкость и тщательно размешать. — Подай… глубокую чашку, — просит неназвавшийся юноша, а потом стаскивает со стола растолченные травы, принимая из рук альфы первое, что тот нашел. Он высыпает ароматный порошок в миску, а потом поднимается и стаскивает с подоконника деревянную глубокую ложку, чтобы перелить растопленный жир в миску. После этого он все долго перемешивал, прежде чем сунуть в тень и опуститься к котелку, в тепло. Он все еще грязный, странный, понурый, дикий и… не знающий, что делать с гостем.       Он до сих пор выглядит как одичавший человек, отрезанный от мира, и что-то охотнику подсказывает, что эта деревня сгорела не несколько дней назад. Только догадки строить пока страшно. — Ты не против, если я останусь здесь? — Негде спать, — говорит тот, пряча голову в руках. — Я посплю около тебя или на полу, не страшно, могу не спать, — говорит Юнги, садясь на удивление крепкий стул. Незнакомец мотает головой, а потом молча встает, поджав плечи к ушам. Он отряхивается, стягивая с себя рваную тунику и кидая ее на пол, как обычную половую тряпку. Он, доковыляв до сундука, достает оттуда вещи почище. Затем он сгребает какую-то простынь с вешалки на стене. — Река, — тихо говорит тот, а потом следует к выходу из лачуги, чувствуя, как охотник поднимается и идет вслед за ним. — Мыться.       Он отмахивается от альфы, когда тот спешит остановить его не идти в холодную воду, но потом он же и удивляется тому, как незнакомец спокойно раздевается на берегу и окунается в холодную воду без дрогнувшего мускула на лице. Юноша начинает приводить себя в какой-никакой порядок. Запачканным он казался куда младше, но сейчас, когда его лицо предельно чистое, Юнги видит в нем человека за двадцать, с мимическими морщинами, знаменующими пережитые жестокие времена. А еще на щеках раны, нос рассечен поперек, но это уже былой шрам. На плечах былые ожоги, как и на руках, которых он не заметил под слоем пыли, грязи и крови. Мужчина вспоминает, что у него в сумке есть небольшой кусок мыла, а потом зовет того, предлагая маленькую помощь. Глаза у парня распахиваются так, будто он увидел гору золота.       После использования мыла его кожа практически заблестела, как и светлые волосы. Они были длинными, некрасиво обрезанными тупым ножом, слегка желтыми. Так что из опрятного парня он превращался в страшненького лешего. Но лицо у него милое. Глаза зеленые, красивые, широкие. Губы пухлые, розовые, но щеки все равно белые, впалые. Как и весь он — худой, практически скелет. Да и с увечьями весь какой-то. Наверное, в лесу ему долго так больше не прожить.       На берегу парень обтерся и оделся в чистую одежду, закатывая штанины, чтобы раны можно было обработать.       Вернувшись в дом, все еще будучи босым, тот уселся посреди помещения и вынул из-за сундука ящик с иголками, нитками и какими-то склянками со странными жидкостями. — Подай мазь, — попросил тот, указывая под стол, куда недавно ее засунул. Юнги учтиво пододвинул миску к нему и принялся смотреть на то, что парень будет делать.       Оказывается, он собрался шить себе рану. Он издал только два неприятных болезненных звука, а потом наложил на шов всякие мази, перевязав сверху чистым платком. Пулевое ранение он постарался максимально вычистить, что у него получилось, а потом проделать подобную работу. В конце у него не осталось сил из-за немощности и пережитого стресса в лесу. Юнги до сих пор не знает, сколько он там пробыл.       Парень падает на пол и отключается, раскинув руки по разным сторонам. Юнги вдруг почувствовал неловкость, так что решил немного позаботиться о нем и переложил на подобие кровати, осматривая лачугу. Домом эту постройку назвать было правда страшно, но жить вроде можно. Стены крепко стоят, крыша тоже, пол практически не скрипит и не проседает. Правда, сущий бардак. Можно подумать, что здесь живет либо отчаявшийся альфа-травник, исходя из рабочего места, полностью усеянного всякими заготовками и сваренными снадобьями, либо какой-нибудь врачеватель-бета, позабывший уж совсем о гигиене. Наверное, будучи таким немощным, это максимальный результат за короткий промежуток времени у человека, утратившего целое поселение. А так ведь и не скажешь, что это была бедная деревня, скорее — зажиточная, раз здесь были стены по округе, да и дома не сказать что ужасные. Здесь была конюшня, в сторонке — на поле — пастбище, да еще и река с заброшенным колесом.       Ближе к ночи парень отполз к самой стенке, будто бы позаботившись о своем непрошеном госте. Мин на это хмыкнул и счел за разрешение прилечь.       Ночь была спокойной.       Наутро, проснувшись, охотник обнаружил, что парень не проснулся. Он размеренно дышал, кажется, даже с каким-то усилием, но не размыкал век, не двигался, не подавал признаков пробуждения даже через несколько часов. Юнги подумал, что парню просто нужно как следует отоспаться от продолжительных скитаний. Только вот он не намеревался несколько суток сидеть над ним и отпаивать водой каждые несколько часов, придерживая голову. Незнакомец не шевельнулся, не открыл глаз, не перевернулся на другой бок — все так же мертвецом лежал на постели, и лишь только стук сердца и тихое дыхание говорили о том, что он не помер.       За несколько таких дней Юнги успел немного прибраться и разложить всякое барахло по кучам, нарубить дров, намешать самодельного цемента для печки, чтобы сделать ее менее опасной (хотя, если честно, это мало помогло); слазил на крышу проверить покрытие, сделал более надежную дверь с засовом и смастерил петли. И пока раненый спал и в ус не дул, то успел приготовить хлеб в печи из найденной муки и воды, также прогрев дом. Ну и прибрался маленько, избавившись от паутины под потолком и песка на полу.       Незнакомец проснулся резко, напугав охотника, мирно читающего какую-то старую книжонку с полки лекаря. Он осмотрелся, сжался и отпрянул к стене, смотря на Юнги и хлопая глазами. Только спустя несколько минут он опомнился, похлопал себя по голове и проверил ноги. — Ты… менял? — немногословно и хрипло спросил тот, на что Юнги кивнул, а потом указал на пустую чашку, где была сделана целебная мазь. — Да сохранит тебя Боже.       Парень поднялся на ноги и потянулся, оглядываясь и не узнавая свое жилище. — Я кое-что поделал, пока ты спал, но ничего не выбрасывал, не переживай, — успокоил лекаря тот, откладывая книгу. — Как себя чувствуешь? Жара нет? — Нет, — тот пожал плечами и сел обратно на кровать, приглаживая волосы. — Почему не ушел? — А была нужда? — тот перекинул ногу на ногу, облокачиваясь на спинку стула. — Поживу пока у тебя, место позволяет. Когда раны заживут — поведу тебя в город, иначе ты совсем сгинешь в этом ветхом доме. Ты так и не поговорил со мной… Тебе страшно? — Да нет, — ответил тот, обнимая себя за колени, — извини, что… так выгляжу. Обычно все куда лучше! — начал тот оправдываться, пока Юнги не вскинул бровь и не попросил перестать. — Мне все равно. Ответь на вопросы, которые мы все тебе задавали еще при первой встрече. Ты же можешь говорить?       Тот поднял взгляд и закусил губу, кажется, растерявшись. Он выглядел несколько убито и встревоженно, но вскоре пришел в некий порядок. Расслабился, вытянул ноги, размял шею и вздохнул, тыча языком себе в щеку. — Я пробыл в лесу неделю, надеясь, что смогу добраться до поляны, где растет нужная мне трава, но… На меня стали охотиться. Я Чимин. Знахарь. Живу тут. Один. — Почему один и в такой глуши? — Все умерли от болезни. А кто не умер, то сгорел.       Юнги сидел и ошарашенно смотрел на парнишку, который то и дело пододвигался ближе к теплу — к растопленной печи. Кровать стояла подножием в упор к одной из стенок, так что парень потихоньку подлезал к ней. — Когда сгорела деревня? — Пять лет назад. — Пять?! — Юнги подскочил на ноги, не понимая, что происходит. — То есть… То есть ты пережил четыре суровые зимы в этом дряхлом домишке и… Что? Ты жил пять лет в этой… Сгоревшей деревне… — Это было не так сложно, как тебе кажется. Я же знахарь. И с ангиной ложился несколько раз, лечился, ноги морозил, уши болели… Все пережил, голод пережил. Смерть тоже, — он улыбнулся, а потом по его грязному лицу потекли слезы. — Не люблю говорить об этом. Я… Единственный, кто смог спастись. Горело все. Даже мой дом. Но меня не было в деревне в это время — я собирал травы, чтобы вылечить девочку. Она тоже сгорела. Мне повезло, что все мои вещи были в подвале, до которого огонь не дошел, но после этого жизнь стала абсолютно другой. После того, как все сгорело, мне пришлось искать топор среди руин, чтобы сделать себе небольшой домик, а из уцелевших кирпичей я сложил печку, хоть иногда она топится кое-как, и чаще всего я живу в дыму… — Уже нет, я ее… — наспех отмахнулся Юнги, потирая лоб от неожиданности. Все никак внутри не укладывалось, что этот знахарь протерпел несколько лет в таком месте и ни разу не попытался вызвать себе подмогу… — И все пять лет ты… Жил так? А как же еда? Как ты питался? Что ты делал? — Ловил вот этими руками, — он вытянул свои худющие руки и сжал несколько раз пальцы, а потом вздохнул, прижимаясь к горячей печке. — Ничего не делал. Изучал травы и делал лекарства на случай, если придет хворь. У нас деревня всегда была заразной. Все болели. А когда началась эпидемия, начали умирать люди. Не проходило и недели, как они все… Я единственный, кто не заразился. А потом… Начался пожар. Тогда я чуть не сошел с ума. Я хотел побежать за помощью, но всякий раз, когда выходил на мостик, забывал, куда иду. И возвращался. — Ты странно говоришь, — заметил Юнги, едва разбирая чужую речь. Голос был мелодичным, но рваным и сухим. Чимин поднял на него печальный взгляд и покачал головой. — Я не говорил несколько лет. Мне было не с кем, — а потом он закрыл глаза, сложив руки на ногах. — Удивительно, что я… не стал безумцем, пока был тут. Наверное, я испугал вас в лесу. Да и сейчас тоже… не очень…       Он сжался еще сильнее и спрятал лицо в коленях. Юнги, вздохнув, подошел к нему и сел поблизости, похлопывая по плечу. — Пойдет, — ответил тот, покачав головой. — Я уж думал, что с тобой будет сложно. В лесу ты совсем как собака был — ни слова, ни ответа, а какие-то сплошные метания и рычания. Да и потом, дай тебе с рук еду — вместе с ними откусишь.       Кажется, Юнги это развеселило, пока Чимин сильнее вздрогнул и вздохнул. Видимо, смутился сильно. — Может… — ближе к вечеру заговорил тот, чувствуя, как начинает урчать в животе. — Ты уйдешь? — Почему это? — обернулся альфа, смотря на парнишку. Он так и не успел предложить ему обрезать волосы до приличного вида. — Я не… не хочу уходить. Я здесь живу. Это мой дом… — Но тут все сгорело! Ты на этом клочке земли как на отшибе, долго не протянешь, — немного угрюмо настроился Мин, скрещивая руки на груди. Чимин опустил глаза в пол и тоже не сдавал позиции. — Тогда выжил, сейчас тоже. Я с этого места ни ногой, — он пощупал свои раны, отвлекаясь от перепалки, чтобы не взъесться еще сильнее. Наверное, гнев — последнее, с чем бы он хотел сталкиваться. — Ну тогда и я отсюда больше ни ногой, — Юнги решил сменить политику. Он опустил руки на талию, встав в вызывающую позу и привлекая к себе внимание. Чимин смотрел на него непонимающим, горящим взглядом. Его брови поползли на лоб, на что Юнги стиснул зубы и выдал: — Я тебя здесь одного не оставлю. Что ж, будем жить вместе! — Слишком много благородства! — он вскочил на ноги и скривился, будто бы сразу об этом пожалев. Вынеся руку перед собой и ткнув тому в грудь, Чимин нахохлился: — Ты будешь мне мешать! Здесь мало места на двоих, а еще ты абсолютно ничего не понимаешь в травничестве!       А потом он внезапно повалился на пол с болезненным вздохом. Юнги успел поймать его за руки, чтобы тот не стукнулся об пол, и поднял обратно, смотря в глаза с легким негодованием: вот так вот беспричинно его обвинили в том, что он якобы мешает. Да он помощи больше принесет! — Послушай, парень, я не знаю, кто ты и что ты, но мне не все равно, — он посадил его на кровать, отряхнув колени от пыли, — я схожу до дома, возьму все нужные вещи, приду обратно, и мы будем переделывать этот сарай в нормальный дом, ясно? Выглядишь просто отвратительно, так что не надейся, что на одних травках сможешь вылезти из дерьма. У меня хотя бы есть ружье, чтобы охотиться, руки и голова, чтобы не оставлять такого как ты среди леса на верную смерть. Не хочешь ехать в город — будь по-твоему, я просто останусь здесь ровно до того момента, пока ты не захочешь поехать со мной в люди.       Он сдавленно улыбнулся и похлопал себя по рукам, абсолютно не обращая внимания на изменившееся лицо Чимина. Он выглядел обиженным. Будто бы его самостоятельность поддели или же оскорбили за внешний вид. Сил, может, и не так много, но он уж точно живучее любого другого — иммунитет ко всему появился. Сложив руки в замок на коленях, он закрыл глаза и измученно выдохнул, слыша, как тот начинает копошиться в своей сумке в поисках чего-то. А потом слышит лязг металла. Открыв глаза, Чимин замечает ножницы в руках альфы и напрягается. — Зачем они тебе? — Волосы хочу тебе отрезать, чтобы не выглядел как чучело, — фыркнул Юнги и поставил стул посреди комнаты. — Садись и не рыпайся. Я аккуратно.       Чимин закатил глаза, но все-таки встал и послушно плюхнулся на стул, скрещивая руки на груди. Говорить ему не шибко хотелось — да и горло саднит от постоянных разговоров. Юнги быстро отрезал ему длинные лохмы, а потом постарался сровнять длину, чтобы он не выглядел как тряпичная кукла лешего у него дома: с какими-то оборванными и неровно пришитыми тряпками на башке, отчего создавалось впечатление отнюдь не хорошее, будто у мастера руки с проклятием. — Зеркало-то у тебя есть? — спросил Юнги, беря веник в руки, чтобы подмести. Чимин мотает головой. Видимо, нет. Ну, не беда: — Значит, появится. Приду завтра днем, никуда не уходи. Если хочешь есть, возьми у меня в сумке. Хлеб на печи. — А ты с чем домой явишься? — вдруг Чимин обернулся и посмотрел на него с неким прискорбным выражением лица. Юнги надевает на себя ружье и пристегивает на карабин какую-то небольшую коробку. — Да пока самому бы явиться. Не серчай уж, что наглый такой, просто это не дело. Не дело быть таким упрямым альфой. Совсем уже на себя не похож. Что принести надо? Одеяло надо? Фитили для фонаря? Посуду, одежду? Ботинки так точно надо… Палас надо? Или, может, мне принести лампочку? — Как знаешь, — тот пожал плечами и хмыкнул, отворачиваясь от Юнги.       Тот уходит.

ઈ ઉ

— Ну не говори мне, что ты издох! — Чимин проснулся от того, что его заметно сильно трясут за плечи и тормошат. Он с трудом разлепляет глаза и видит перед собой Юнги, который пришел — не соврал. Правда, через два дня, а не через считанные часы. — Слава богу, проснулся. Чимин, поднимайся. — Не делай новый дом, — фыркнул Чимин, садясь на кровати и потирая лицо ладонью. Юнги смотрит на него озадаченно и скрещивает руки, сверля парня взглядом. Тот лишь встает на ноги и зевает, проходясь ладонями по коротким волосам, вспоминая, что их ему обрезали. — Лучше… давай сделаем этот. Не руби понапрасну деревья.       Мин закатил глаза и отмахнулся от него. — А кому они сдались? В этой глуши живет только один человек. И это ты. — Я говорю, как будет лучше. В этом доме все хорошо! Только вот окно надо сделать другое и, может быть… — И, может быть, полностью переделать все, даже печку. Вчера вечером, когда я пришел и растопил ее, дым повалил внутрь, хотя я чистил трубу! А потом пошла трещина. Так что лучше ее разобрать, покрыть пол и переместить очаг в центр дома и сделать вытяжку.       Чимин нахмурился и прикусил губу, опустив руки. Он несколько поколебался, а потом сдался: пусть делает, что хочет. Ему бы только на своем стоять да нервы трепать. Знахарь, не сказав ни слова, прошел к столу и сел на стул, поджав ноги. Он схватил несколько бутылочек и откупорил их, пододвигая ближе чистую небольшую миску. Кажется, он решил заняться своими делами. Наверное, бесконечно перетирать душистые травы для Чимина является мантрой, чтобы успокоиться. Он не привык к таким условиям и тем более людям. — Полагаю, ты решил. Хорошо! — Юнги хлопнул в ладоши, привлекая к себе не самый заинтересованный в мире взгляд. Скорее, он был даже обиженный. — Значит, сейчас я иду в лес. Будем делать сарай, чтобы вынести все вещи перед тем, как начать переделывать все изнутри. Ты в помощниках. Я принес еды. Она в печке, поешь. Потом выходи. В сумке пара сапог. Померяй. Должны быть впору.       «Раскомандовался…» — фыркнул Чимин, провожая взглядом спину Юнги, который, видимо, много с собой притащил. И все-таки прежнее занятие спокойствия ему не давало, почему парень тут же соскочил со стула и понесся за ним следом, выглядывая из дома и видя такую картину: около порога лежит много всяких вещей для строительства, а также и сам Юнги, который не ожидал, что Чимин так внезапно выпрыгнет за ним следом. — Надень на ноги что-нибудь, — всего лишь проговорил Юнги, указав пальцем на его босые ступни, а потом удалился с топором и пилой в сторону леса. Чимин хмыкнул и сжал кулаки, а затем вернулся в дом к изучению сумки. Про еду он даже забыл, хотя живот по-привычному скручивало от голода.       Юнги не прогадал — принесенные утепленные сапоги были по размеру, и ноги в них чувствовались защищенными. Чимин о таких ощущениях и позабыл уже, когда лишился всего, что нажил. Поискав в своем скудном гардеробе вещи похуже и поплотнее, Чимин быстро переоделся и последовал за Юнги, который, не уходя совсем далеко, присматривал деревья потолще, чтобы сделать из них доски. Дойдя до мужчины, Чимин показательно хмыкнул и маякнул перед глазами, не видя никакого интереса к себе.       Внутри он все еще чувствовал себя обиженно. Это чувство не проходило. — Давай пилу, быстрее повалим дерево, нежели ты будешь своим топором направо-налево размахивать. — Сил-то хватит? — усмехнулся Юнги, повязывая орудие на поясе и подбирая с земли длинную острую пилу. — Ну давай попробуем.       Вот так вот они до вечера и провозились на окраине леса, срубив несколько высоких деревьев и распилив их как минимум пополам, прежде чем начать уносить ближе к лачуге. Чимин едва справлялся с работой, но виду не подавал, как бы тяжело ему ни было. Мин видел это высмеянное в его городке бессилие среди альф, но уж делать нечего — и так справляются. Может, поокрепнет в нормальных условиях да сильнее станет, вот и баню срубят к зиме побыстрее.       Юнги также срубил несколько тонких невысоких деревьев, чтобы соорудить из них каркас для сарая. Без продыху они проторчали на улице до самой ночи. Так что было очевидно, что Чимин без сил быстро ретируется в дом. Юнги вскоре последовал за ним, ненадолго остановившись на пороге. Вдруг он услышал скулеж за дверью, усомнившись, что там всё в порядке, так что побыстрее заглянул внутрь, увидев Чимина, который со слезами на глазах и явным скулежом руками запихивал в себя сваренное мясо. Выглядело очень странно и неприлично, на что Юнги вздохнул и рассмеялся, когда тот отвернулся от него и обнял горшок, видимо, совсем не желая делиться. Потом, успокоившись и поставив его обратно, Чимин снял обувь и прошел до кровати, упав на нее ничком. Он даже не заметил, как Юнги зажег новую керосиновую лампу и осветил часть дома. А потом, заглянув в кувшин, альфа добродушно фыркнул, заметив, что он наполовину полон — все-таки ему тоже перепало, ведь негоже так некрасиво обделять своего помощника-спасителя.       Немного поев, Юнги вытер лоб и забрал лампу с собой на улицу, решив, что за ночь он управится с постройкой. И верно рассчитал свои силы, успев к пробуждению Чимина проверить надежность сколоченной двери. Всё держалось без единого гвоздя, не считая железных петель на двери. Парень стоял на пороге и смотрел на сгорбленного альфу, который, довольный своей работой, лишь устало зевнул и потянулся. — Ложись спать, — настойчиво предложил Чимин, пропуская охотника в дом, оставляя дверь открытой. Тот лишь с задумчивым выражением лица опустился на стул и подпер лицо рукой, прикрывая глаза. — На часок можно. Потом будем выносить вещи. Печь не топи.       Парень ничего не сказал. Только пожал плечами и неуверенно вышел на улицу вновь, забирая оттуда лампу и осматривая поставленный около дома сарай. Он едва меньше, чем его жилище, но, видно, крепкий. Будить Юнги через час Чимин не решился, так что решил тихонько растопить свою небольшую печку для готовки, чтобы сварить ароматный чай из сушеных колокольчиков. На запах Юнги и приоткрыл один глаз, заметив, что Чимин очень беззаботно занимается своими привычными травническими ритуалами. — Что ты делаешь? — спросил Юнги исподтишка, от чего травник замер и боязливо посмотрел на альфу. В его действиях скользила резкость, суматошность, но он пытался как можно мягче передвигаться. А еще Юнги заметил, как Чимин стал все заметнее ужиматься и избегать любых прикосновений, взглядов. Наверное, в голове стали просыпаться прежние задатки поведения с незнакомцами, а его сумасбродное поведение после пережитых тяжелых событий — уходить на «нет». — Отвар, — тихо отозвался Чимин. Юнги хмыкнул и поднялся с места, постучав себе по голове. После этого он пошел к порогу, чтобы выглянуть на улицу. — Давай так: я сейчас постараюсь сделать тебе новое окно, а ты потихоньку перенесешь вещи в сарай, хорошо? — Не командуй в моем доме, — неожиданно грубо ответил парень, вскоре хватая глубокую ложку, чтобы перелить готовый сладко пахнущий отвар в другую посуду.       Юнги обернулся и посмотрел в спину знахаря, не зная, как и совладать с эмоциями. Он громко вздохнул и покашлял, складывая руки на груди. — Как знаешь. Я запомнил, — фыркнул альфа и натянул на ноги сапоги. Чимин мельком посмотрел на него и стиснул зубы. — Лучше бы не «запоминал», а делом занимался или спал. Какой дурак всю ночь будет сарай колотить, а потом на голодный желудок пойдет дом переколачивать? — он махнул рукой, сжимая пальцами длинные посеревшие рукава рубахи. — Садись за стол и веди себя нормально. Ты тут не кормилец, чтобы вести себя хрен знает как. — Я бы поспорил, — он сделал несколько шагов навстречу, сталкиваясь с Чимином грудями. Он опустил голову и фыркнул ему в лицо. — Не зли меня. Не люблю, когда не слушаются. Болезный тут не я, между прочим.       Чимин отвернулся и пошел к выходу, решив, что проигнорировать этого альфу будет лучшей идеей. Он ничего ему не сказал в ответ, лишь многозначительно посмотрел и попрощался, оставив его одного в доме. Юнги не знает, куда тот пошел, но, наверное, не очень далеко — не дальше сгоревшего поселения. Ну и пусть погуляет. У Юнги хоть времени побольше будет, может один быстрее управится. Так что спустя несколько часов их небольшой перепалки и раздельного существования Юнги вставил другое окно в дом, с хорошими ставнями, перетянутыми тонкой бумагой, и успел вытащить в сарай некоторые вещи типа каких-то сундуков и банок. Пока он разбирал кровать, то понял, что это просто куча мешков, набитых сушеной душистой травой, накрытых сверху всякими бесхозными тряпками. Тем не менее у Юнги получилось притащить с собой две циновки и новые небольшие подушки с покрывалами, чтобы хоть как-то превратить это безобразие в приличное ложе.       Ближе к вечеру, когда Юнги уже вынес стол, разобрав на составные, на горизонте показалась знакомая фигура. Мину пришлось прищуриться, чтобы разглядеть, что это Чимин. Тот шел усталой медленной походкой. Волосы встрепаны, руки в какой-то грязи… А в руках что-то. Юнги сначала не понял, пока тот не подошел ближе. Это был заяц. Альфа похлопал глазами от удивления и посмотрел на парня, который, вытерев нос тыльной стороной запястья, просто сказал: — Готовь. Я доделаю.       А затем он пошел собирать все свои травы и заготовки, игнорируя ошеломление гостя. Или, точнее будет сказать, нового соседа?       К ужину Юнги снова зажег керосиновую лампу. Лучше Чимину не знать, как ему пришлось обойтись с печью для готовки ради того, чтобы добиться сочнейшего мяса. Пока парень пыхтел над переноской вещей, Юнги успел принести ведро воды для помывки котелка и стенок чугунной печки. Если бы это увидели, по крайней мере, Чимин либо отрубил ему руки, либо отобрал мясо. Но, на удивление, даже заметив, что печь влажная, а во взгляде Юнги плещется беспокойство, он взял себе самый маленький кусок, который нашел, а остальное отдал альфе. Юнги теперь не смешило или пугало это ожесточенное ненормальное поведение при еде — это стало обыденностью. Когда с едой проблемы, любой бы на месте знахаря пытался впихнуть в себя всё и сразу, еще и защищаясь, чтобы не отобрали. Инстинкт, наверное. — Если хочешь спать — иди спи в сарае. Я за ночь сделаю, — он обвел пальцем контуры жилища, прежде чем столкнуться с недовольным взглядом травника. — Помогать будешь? — Да. Буду.

ઈ ઉ

      Прошло несколько дней, посвященных полной переделке всей маленькой лачужки. Жить постепенно вдвоем стало легче. К тому же Юнги вскоре доделал пол, покрыл его принесенным лаком, а также сумел заморочиться с объяснениями Чимину, зачем нужно делать пристройки, утеплять стены и делать больше окон, как и полностью мастерить новую печь. Чимин едва смог смириться с тем, что теперь в их доме находится две целых собранных кровати, печь из угла перекочевала в центр стены, новая, красивая и побеленная, с несуразными отпечатками Чиминовых пальцев. Юнги позаботился о спальных местах, притащив из дома кучу овчины и тряпок, из которых самодельно сшил им перины. Вернул на место стол, дав возможность Чимину самому разобраться со своими вещами. Теперь та чугунная печь была предназначена персонально для его нетривиального занятия, хотя знахарь знатно настаивал на том, что этот котелок им еще пригодится для готовки (Юнги еще многого не успел понять в хозяйстве этого престранного молодого человека). В общем, многое поменялось. Дом был обставлен по-другому, многие вещи остались за ненадобностью в сарае, появился нормальный комод для одежды, как и сама одежда, ко всему прочему, а потом, после нескольких дней отдыха, Юнги решил взяться за идею сколотить баню, чтобы никому из них не пришлось мерзнуть в холодной речной воде.       Между ними отношения оставались примерно одинаковыми: Юнги часто вскипал на Чимина, а тот в свою очередь все время настаивал уйти домой и не тратить свои силы на обустройство жизни с незнакомым ему человеком. Хотя он и так уже успел сделать все, за что платить бедному аскету пришлось бы всю жизнь… Или, может быть, даже годами торговаться натурой. Ведь, по сути, Юнги глубоко ошибается в своих думах. Да и с каждым новым днем Чимину становится все тяжелее переносить компанию альфы, потому что его голова думает слишком много.       А еще может вскрыться не самая приятная правда. И Чимин совсем не знает, как отреагирует назойливый альфа. Может, будет хорошо, если он просто отлипнет и сбежит к себе в городишко, наконец-то осознав, что он совсем не создан для жизни вдали от мира и что колотить себе дом посреди леса, среди сгоревших останков — не дело. У него же есть целый дом, жизнь в хорошем зажиточном городишке, друзья, коллеги, деньги и много работы — а он просто возится с одним каким-то замарашкой! Это же не дело. Но если все примет куда более серьезные обороты, Чимин не сможет жить дальше. Не то чтобы это являлось какой-то серьезной проблемой — такой уж он человек. Юнги видел слишком много всего, что не должно быть свойственно такому, как он. К тому же на его теле много шрамов. Ко всему прочему, пулевое ранение и длинный порез уже никак его не беспокоили. — Скоро станет совсем холодно, так что надо постараться построить баню и… наверное, утеплить стены.       Чимин посмотрел на того, впервые за последнее время поедая рис ложкой, а не руками. Все-таки теперь надо соблюдать приличия, как бы иногда по привычке пальцы не тянулись в миску. — А еще добраться до города за овощами. И семенами, чтобы можно было развести огород. Завтра, если будет безветренная погода, поставлю забор вокруг дома.       С губ Чимина вдруг сорвался облегченный выдох, чем он и привлек внимание. — Ты умеешь солить овощи? А грибы? — спросил Юнги, закидывая в рот готовые кусочки недавно пристреленного гуся. Чимин коротко кивнул, на что альфа улыбнулся: — Ну и славно! Тогда уж больше уходить не буду. Зиму переживем. Ну у меня вопросов и накопилось… — А? — И как ты мылся зимами? Неужто в проруби? А охотился без обувки как? Что-то совсем не представляю, что должно было сделаться, чтобы ты с такими зверскими увлечениями все еще стоял на ногах здоровехонький…       Чимин сглотнул, потирая виски. На самом деле, ему есть что скрывать. Он не самый здоровый человек, если так подумать. — Я знахарь… — наконец проговорил парень. — Да так я тебе и поверю, что все на твоих травах держится. Разве не прав? — он удивляется, когда Чимин качает головой и грустно усмехается. — Ну тогда я недооценил твои способности. Ладно, не важно. Жив и ладно. Страшно все равно представить… — Ну уж теперь не стоит! — прервал его травник, стукая по руке горячей ложкой. — Есть кому теперь по лесам зимой бегать. Вот и береги мои ноги. — А ты тогда что? Домоводством займешься? — он усмехнулся, хотя Чимин не видел в этом ничего смешного. — Ну… — застопорился Чимин. — Кому-то же надо…       Тот усмехнулся. Конечно, кому-то из них точно надо поберечь себя. И пусть это будет Чимин, уступающий Юнги и по телосложению, и по силам. Все-таки Юнги альфа.       Спать Чимину становилось всё тяжелее. Голова постоянно болела, мысли разные лезли, даже самые непристойные. А Юнги хоть бы что — спит себе хорошенько, только и успевает похрапывать иногда, перекатываясь со своей кровати на край Чиминовой, а тот и жмётся к стене. Юнги горячий, что хоть и свойственно альфам, но для знахаря это что-то немного нездоровое. У него есть предположение, что он либо успел простыть, либо устал за работой так, либо это из-за него самого. Иногда температура тела повышается, когда рядом находится пассия, но травник и думать об этом не хочет — стыдно до чёртиков и так неправильно. Но Юнги даже внутренне не догадывается, кто находится рядом с ним.       Чимин по большей части чувствовал себя дискомфортно, оскорбляясь, когда Юнги так по-дружески обращается к нему «альфа», и менее дискомфортно тогда, когда Юнги невзначай подумывал всё-таки склониться к «бете». Быть бетой просто, намного проще. И Чимин, по сути своей, мог бы быть им, если бы не одно «но»: запах. У бет нет запаха. У Чимина есть. А ещё он совершенно не понимает, почему Юнги даже не подумал назвать его «омегой»… Ведь всё очень очевидно: он маленький, не особо сильный, тихий. И рядом с его образом далеко не вяжется понятие сильного вторичного пола. Но что заставило Юнги думать, что он альфа? Потому что омеги едва ли могут сводить концы с концами в таких адских условиях? Или они, по его мнению, недостаточно живучи и выносливы? Возможно, он прав, потому что без силы воли, желания жить и душераздирающего горестного крика Чимин бы точно так же сгинул при первой зиме. Но ему повезло, хотя какой ценой.       Каждое утро начинается так, будто ночью Чимин на самом деле спал, а не думал, как сильно он позорится перед альфой, который бросил свою семью и городишко, чтобы жить среди сгоревших домиков с каким-то ворчливым порой травником, который еще и ест как животное. Юнги ничего ему никогда не говорил, пытаясь притереться к такому образу жизни и понять парня.       Их дни похожи друг на друга: они просыпаются, занимаются обыденной для них рутиной, а потом идут на улицу, и каждый занимается, что ему по силам. Чимин околачивает участок забором по периметру, колет дрова на топку, а Юнги ставит сруб под баню, иногда меняясь местами, чтобы Чимин доработал расщелины мхом, пока альфа мог бы быстренько доделать его работу, все еще поражаясь, что спустя месяц парень никак не изменился в весе. Он его чуть ли не закормил, пока жил с ним, но ничего не поменялось, возможно, кроме уплотнившихся ног и рук. Бледность кожи никуда не пропала, хотя парень все чаще стал краснеть от труда и потеть, хотя раньше он все время был сухонький, будто совсем не трудился. — К декабрю справимся. Может, и раньше. Как погода изволит, — Мин обтер лицо рукавом рубашки и присел на отдых около дома, вглядываясь в сгорбленную фигуру Чимина. Тот немногозначительно посмотрел на мужчину и вернулся обратно к делу. — У нас нет дождей. — Вот прямо совсем нет? — удивился Юнги, прищурившись. Когда Чимин закончил, то вышел наружу и присел рядом с соседом, устало выдыхая. — Совсем нет. Только туманы. Последний раз гроза была только… только… — он задумался, приложив руку ко лбу, а потом неуверенно выдал: — Несколько лет назад, наверное, когда прошла моя первая зима…       С этими словами Юнги хмыкнул, заметив, как исказилось лицо Чимина при воспоминании. Это было одно из самых сложных времен — когда, наверное, не было буквально ничего, чтобы оградиться от щиплющего мороза. — И засух не было? — Не было. Воды много. Воздух… влажный. К тому же у нас мало кто огородом занимался. Только рисовое поле было да пшеничное. Были только животные на забой. Остальное привозили. — Земля плохая? — Да, земля плохая.

ઈ ઉ

      Утро выдалось особо морозным. Юнги проснулся первым, когда ступни начал щекотать холодный воздух. Так что он быстро продрал глаза и растопил очаг, принеся побольше заготовленных дров в дом. Чимин все еще спал непробудным сном, завернувшись в два одеяла. Юнги его пожалел — он и так выстрадал, наверное, переживая прошлые зимы на каких-то мешках с травой да накинутыми сверху старыми вещами. Еще и старая дубленка уж была вся дырявая, так что пришлось привезти и теплые вещи вместе с некоторыми заготовками, за которыми он выбирался в последний раз. Он прожил вместе с травником четыре месяца безвылазно, посвятив себя охоте и прочим делам, пока Чимин следил за очагом, готовил и занимался стиркой.       Спустя несколько часов под свечением фонаря Юнги собрал вещи для очередной вылазки в леса, так что ему пришлось разбудить Чимина. Тот был, на удивление, сильно горячим и потным, а лицо — хмурым. Под тусклым светом лампы Юнги заметил яркий румянец, хотя обычно Чимин всегда бледный, если находится в покое. Что-то его взволновало, так что он решил разбудить парня побыстрее. — Чимин, просыпайся, — тот тормошит его за плечо, видя, как парень разлепляет глаза и поворачивается к соседу с очень растрепанным видом. — Я на охоту. Топи очаг посильнее, сегодня холодно. — Раз сегодня холодно, зачем в лес идти?.. Сиди дома, — он отворачивается обратно, закрывая глаза. — Нет, у нас нет мяса, а так хотя бы бы оленя какого завалю или зайцев поймаю, — продолжает настаивать альфа, фыркая. — Следи за огнем. Я уйду. А еще, ты не заболел случаем? Голова горячая… — Нет, я здоров, — лениво тянет травник, отталкивая от себя руку охотника. — Это ты просто как ходячий тепловой генератор. Иди уже, раз так хочется морозиться. Баню сам затопишь, я ничего делать не буду. — Кашу хоть приготовь, — фыркает Юнги и поднимается, скептически соглашаясь с тем, что, может, и правда альфа доставляет Чимину такой дискомфорт, потому что они заметнее ближе стали ложиться друг к другу зимой, так что нельзя исключить того факта, что он неосознанно поджимается ближе. Хотя верить Чимину тоже страшно — много чего наговорить может с видом самого здорового парня, а потом как ляжет с болями, хоть что делай. Такое уже было, когда они поставили баню. У него были жуткие мигрени, которые он скрывал до того момента, пока не стал падать без сил. — Приготовлю. Иди уже, — Чимин недовольно сел на кровати и нахмурился, наблюдая за тем, как неторопливо Юнги движется к выходу. — Мне пинка тебе дать под зад? Что опять тут шум поднял и меня разбудил?! Проснулся бы, не затухнет твой очаг… — он поднялся с места и замахал руками, босыми ногами ступая по холодному полу. Юнги лишь рыкнул на знахаря, отправляя обратно к одеялам, а сам скрылся за дверью.       Встретятся вечером.       Только каким этот вечер будет?       Наверное, таким, который впервые собьет Юнги с толку настолько, что он запаникует. Потому что его за дверью ждет столько потрясений, сколько он за всю свою жизнь не видывал! Хотя, честно признаться, громко сказано, но меньше всего Юнги планировал по приходе стоять на пороге с открытым ртом и хватать воздух, наполненный резким неприятным запахом, а затем думать, что случилось с Чимином, который лежал на постели, схватившись за грудину и живот, едва подавая признаки жизни.       Парень подрагивал в приступе лихорадки, голова была никакая, испарина на лбу и тяжелый хрип. Конечно, никакого ужина и хорошего теплого вечера Юнги и ждать не мог, видя, что огонь уже давно потух, а растопкой не занимались несколько часов после обеда. Неужели Чимин столько времени лежал? Около него была чашка с каким-то содержимым светло-желтого цвета с сухоцветом на дне, одеяла отброшены к стене, около стола — уроненные личные принадлежности. Выглядело все так, будто что-то случилось так внезапно, что он едва понял. А потом обессиленно лег и остался так. Совсем беспомощный.       Юнги быстро сбросил с себя все вещи, оставил в снегу несколько тушек зайцев, разделся и первым делом растопил очаг, а потом ринулся к Чимину. Его тело взяла крупная судорога, а на глаза навернулись слезы. Он был очень горячий. — Ты же сказал, что не болен! Чимин! Слышишь?! — Юнги перевернул его на спину и стал прощупывать грудь и слушать дыхание. Легкие казались чистыми, потому что хрип не был похож на тот, который обычно есть у людей с ангиной или пневмонией. Чимин устало посмотрел на него и помотал головой, не находясь с ответом. Говорить он вообще не мог, не контролируя свое тело. Ему только хотелось сжаться и расплакаться от ужасающей боли, которую он испытывал.       Юнги ошарашенно сел рядом с ним и совсем не знал, что ему делать. — Да что с тобой… случилось-то… — как-то расстроенно прошипел тот и сжал челюсти, наблюдая, как парень перекатывается на бок и сжимается в позу эмбриона, обвивая колени слабыми руками. — Пройдет… завтра… — выжал из себя травник и выдохнул, да так надрывно, что думай что хочешь. Юнги покачал головой и постарался огородить его от холода и отпоить водой. Холодной водой он вытер ему лицо и шею, ладони и голени, после чего натянул на него носки и положил себе на колени поближе к печи, пока неторопливо готовил поесть. Чимин быстро уснул, скуля от боли. Он как будто вообще не мог двигаться и как-то здраво мыслить.       «И чем же ты страдаешь так?»       «А если бы меня не было? Что бы произошло?»       Так думал Юнги до следующего дня, потому что Чимин практически не дышал утром. Да даже если был, было бы точно так же — плохо. Плохо настолько, что даже альфа взвоет от безысходности. Он совсем не знал, что делать, но уйти из дома не мог ни на шаг. Он лишь разделал мясо и оставил в холоде, чтобы не портилось, а потом пытался облегчить страдания Чимина, от которого безудержно распространялся горький едкий запах. Такого он еще никогда не чувствовал даже от альф. С этими мыслями он пришел к выводу, что дело в его теле, а не скрытой простуде, от которой травник яростно отказывается. Наверное, это какая-то интимная болячка, о которой у Юнги не было смелости поинтересоваться. — Что ты обычно готовишь, чтобы избавиться от боли? — интересуется охотник, наблюдая за изнеможенным лицом парня. Он смотрит на него с убитым взглядом. — Такого… не было… — он задыхается, ломаясь в пояснице. Кажется, его тело ломит. Да с такой силой, что парень на стены лезть готов, крича. — А что я могу сварить, чтобы тебе стало немного лучше? — Юнги сжимает кулаки, совсем чувствуя себя беспомощным. Это не в его планах — потерять человека. Он же поручился за него! Чимин хнычет и прячет лицо в одеяле.       Он сам не знает. — У меня есть бузина и… липа… — тихо говорит Чимин, хныча, — найди и… залей кипятком, — он вздыхает и хватается за живот, вскрикивая. Юнги пробирает до мурашек этот пронзительный крик, будто бы парнишку ножом изрезали и кинули ему в ноги страдать до смерти. — А где они? — Юнги встает с места и двигается к полкам с высушенными травами. — Они были подписаны… — стонет Чимин, кусая себя за руку. Когда сильный спазм отпускает его, а в голове становится немного яснее, парень выдает: — Достань сушеную малину… медуницу и хвощ. Тоже кипятком залей и сделай настой…       Тяжело выдыхая, парень отключается на несколько минут, оставляя альфу в смятении, который едва знает, как и что выглядит, а все эти «надписи» он не понимал, либо их попросту не было. Спустя несколько минут ожесточенных поисков всего названного, за исключением медуницы и хвоща, Юнги пытается привести парня в чувство и поднять на руки, чтобы он своими глазами нашел все ингредиенты.       С тяжким трудом Юнги начинает делать настои, поглядывая на мучающегося парнишку. Он скулит в подушку, как щенок, а еще толкается ногами от боли, ворочаясь и стукаясь головой об изголовье. — А от чего каждый? Чимин, от чего каждый отвар? — Юнги заливает все вскипяченной водой и убирает в угол стола настаиваться под тканью. Чимин сжимает руку Юнги, когда тот пытается переложить его в другое положение. — От лихорадки… — отговаривается Чимин, кое-что умалчивая. Он бы, на самом деле, даже не сказал.       Он бы никогда ему не сказал о том, что умирает от него. И что эти лекарства не от лихорадки вовсе, а от болезненной течки и детородных органов. Потому что они у него есть. Потому что из-за них он едва может жить.       Время шло медленно и как будто бы останавливалось ради всего плохого, чтобы Чимин бесконечно долго мучился от режущей боли. Он чувствовал, как будто из него наживую вырывают матку, кишки, поджелудочную; как больно сердцу, как сложно дышать и думать, будто мозг опух.       Он лежал и не мог пошевелиться, и крик едва мог выйти из его глотки — он совсем устал.       Юнги его уже отпоил снадобьями, но и сам Чимин знать не знает, как долго надо ждать, сколько надо выпить, чтобы стало проще… Он даже не знает, что ему делать, чтобы не сгинуть от такой неосторожности… Как будто все это — не должно было произойти. Словно он должен был еще тогда сгореть вместе со всеми, разлететься пеплом по лесу, упокоиться вместе с тихой зажиточной деревушкой с большим колесом на реке, рисовым полем и чистым небом без гроз. — Что с тобой, черт возьми? — спросил Юнги, пытаясь скрывать панику, хотя получалось очень и очень плохо. Чимин был ему хоть и никем, но они прошли через многое, он его спас от гибели в лесу, а тот его приютил по собственной воле, и тот перебрался в лес, даже не зная, что на него такое нашло, а теперь… Возможно, это очень странные чувства, которые никогда не касались его головы. Видеть его в таком состоянии было невыносимо. Чимин глотал с трудом. — Юнги… это… это… — он замолчал, его глаза наполнились страхом. — Мне плохо… от этого… Я не могу сказать… Не могу!       В этот момент из-под рубашки Чимина вырвался новый, еще более сильный запах. Сладко-дурманящий, сводящий с ума, но все еще болезненно горький, такой странный, как удар ножа… Юнги, который никогда прежде не сталкивался с подобным, почувствовал, как его сердце бешено заколотилось. В голове мелькали самые страшные картины. Казалось, что он вообще ничем не сможет помочь, отчего кулаки грозно сжимались, как и губы альфы — в тонкую недовольную полоску.       А ответ был почти на самом видном месте. — Чимин… Я больше не могу! Ну скажи же, что с тобой?! Ты же прекрасно знаешь! Как мне помочь? Что сделать? Я сейчас понесу тебя в город!       Тот вместо ответа тихо всхлипнул. Отвел взгляд, его щеки покрылись румянцем, глаза забегали. Юнги нахмурился. Он знал, что-то тут нечисто. Что-то тщательно скрываемое, но такое неуловимое, такое непонятное для него… — Я не альфа… — говорит Чимин, начиная рыдать ещё больше. — И не бета! И тут до Юнги, будто молния, дошло все разом. Смутное, неведомое ранее понимание. Чимин — не тот, кем казался. Юнги выпучивает глаза и содрогается. Эта новость выбивает его из колеи. Оказывается, что все это время он… жил с омегой. Который сейчас, скрывая это, довел себя до полусмерти. — И почему ты раньше не сказал?! — злится альфа, чувствуя, как сердце начинает колотиться как бешеное. — Это не важно… — Это очень важно! Да ты… — он прикусывает язык, поднимая знахаря под мышки и усаживая к себе на колени. — Ты ведь прекрасно знаешь, что с тобой творится всю неделю, но… — Ты не должен был узнать! — шепчет Чимин, уливаясь слезами. — Ничего не должно было произойти! Поэтому я просил тебя убираться куда подальше! — Так это из-за меня? — недоумевает альфа, обеспокоенно прикасаясь к животу омеги. Чимин отводит взгляд и сдерживает всхлипы. — Ответь! — Да… это ты спровоцировал… — он без всяких сил опускает голову на плечо альфы и шумно выдыхает, скуля от боли. — Из-за тебя началась течка… — Течка? — ещё больше удивляется охотник, сжимая талию Чимина. Он даже не замечает, как его руки бесстыже ощупывают тело омеги в попытках найти точку успокоения. — Но течка же… — Пять лет назад… — начинает Чимин, сжимая плечо мужчины. Он долго молчит, дрожа в объятиях альфы, который несколько грубо массировал ему поясницу, натыкаясь на выпирающие кости. — Я практически… Этот стресс и холод сделали с моим организмом… Это и… Так что я… Я просто жил как человек без пола, думая, что это больше никогда меня не побеспокоит. Но как назло появился ты и… Он разревелся ещё сильнее. Юнги сжал челюсти. Не то, что он хотел услышать. Скорее всего, это очень задело его, как и гордость омеги, который практически смирился со своей участью. Наверное, это и было причиной того, что организм перешёл на другую фазу и не дал ему умереть. Только теперь всё идёт в обратном порядке. И это пугает. Пугает течка, которая похожа больше на хождение по мукам и адскую лихорадку. — Что «это»? — Юнги аккуратно смотрит на него и не может побороть внутренний конфликт. Он боится. — Половая болячка, — Чимин заикнулся. Он прикусил руку, заскулив, а потом продолжил: — Ну… Как это называется поумнее: бесплодие. — Прости, — выдаёт альфа, — надо было раньше сказать, что ты омега, и не пришлось бы мне столько времени оскорблять тебя… А теперь… Что мне теперь делать? Что тебе поможет? — Я не знаю, — хнычет Чимин, вытирая глаза. Ему стало заметно жарче. — Может, уже ничего не поможет…       Юнги вздохнул, задумавшись. Смотреть на лицо омеги было тяжело, но ничего в голову не приходило. На отварах можно было вылезти, но сейчас это не имеет смысла. Охотник находит помощь в себе самом. — Тогда пойдём по всем знакомому пути, — хмыкает тот, опуская омегу на одеяло и нависая сверху. Чимин пугается, закрывая лицо руками, но Юнги оттаскивает их и склоняется к уху, целуя мочку и говоря: — Я больно не сделаю. Я не буду трогать там, где ты не хочешь. Просто… если это единственный вариант, то я хочу сделать всё возможное, чтобы ты больше не страдал, и эта течка была такой в последний раз…       Голос Юнги стал глубже, отчего Чимин непроизвольно вздрогнул. Парнишка под ним совсем расклеился от тревоги. Но альфа обещания сдерживает, а поэтому только чутко целует девственные губы и ложится рядом, прижимая омегу к своему горячему телу. Чимин смиряется и ожидает худшего, но ничего не происходит: Юнги просто обходительно обращается с ним, забираясь широкими ладонями под влажную от пота рубашку, касаясь обнажённой холодной кожи.       Его губы онемели, не двигаются, только иногда, когда Юнги напористее прижимается к нему, без устали лаская его маленькое дрожащее тело. Чимин скулит и елозит, чувствуя, как меняется его запах на более нежный. Горчинка остаётся на послевкусии, но тем не менее больше не преобладает. Становится легче дышать, живот сильно не крутит. Юнги безостановочно гладит его по спине, бокам, ногам, голове, укутывая в одеяло и прижимая ближе. Парень с истерзанными губами утыкается ему в грудь и теряется мыслями в густом запахе альфы.       Они так и засыпают в объятиях, пока не становится холодно и Юнги не растапливает очаг заново, кладя дров побольше. Он ложится обратно и укутывает их двоих, прижимая Чимина к себе максимально близко, практически заворачивая на себя.       Утро начинается с желания провалиться сквозь землю. Как минимум только потому, что у Юнги произошел казус, которым он мог знатно отпугнуть омегу. Ему пришлось охладиться около сарая, прежде чем вернуться обратно и опуститься рядом со спящим знахарем. Он спал мирно, впервые за несколько мучительных дней. Юнги думает, что ещё несколько пройдёт, чтобы избавиться от противного больного шлейфа. А пока это его радует — спокойствие на лице вместо слез.       Погружая их небольшой домик в тепло, изгоняя из углов мороз, Юнги смотрит на омегу чуть больше обычного и многое понимает. Всё в его глазах меняется. Кажется, чувства в груди тоже. Он думал, что ненормальный, раз ему нравятся альфы, но сейчас всё встаёт на свои места — он просто ошибся, посчитав отсутствие многих факторов за сильную ауру. А это просто оказалась болезнь, благодаря которой Чимин выжил. И благодаря которой тут же не умер.       А ещё Юнги понимает, почему омега так не хотел, чтобы его личность раскрыли: всё, что он делал, никак не вязалось с образом омеги. А ещё, если он на самом деле бесплоден, то кому такой нужен? Может быть, есть на свете такой человек… — Опять рано? Опять ты проснулся и пошел сказать, что на охоту? Сколько раз повторять, чтобы ты перестал так делать! — спросонья ворчит Чимин, не разлепляя глаз. Он говорит устало, забито, но Юнги быстро пресекает его коротким поцелуем. Чимин резко вскакивает и тут же валится обратно от головной боли, хватаясь за виски. Юнги хлопает глазами и садится поблизости, приподнимая омегу и похлопывая его по спине, разглаживая смятую влажную рубашку.       Чимин прячет взгляд, когда приходит в себя, всеми силами пытается отвернуться или спрятать лицо в ладонях, пихается и шипит, когда Юнги настырно просит его перестать дергаться как бешеный и успокоиться, ведь для него будет лучше так, в объятиях, нежели где-то на полу в муках. — Не делай так больше, — пристыженно сипит Чимин, прижимаясь спиной к груди альфы, будучи пойманным в плен. Юнги скрепляет руки замком у него на животе и выдыхает. — Это просто временные меры и…       «Полагаю, ошибка?» — Нет, — говорит Юнги, наклоняя голову к уху омеги. Тот напрягается и устремляет взгляд перед собой, раскрывая рот, когда Юнги горячо выдыхает в ухо и продолжает: — Это не временная мера. — Слишком много на себя берешь! — выпаливает омега и снова дергается, в попытке сбежать из крепкого кольца рук охотника. Стало как-то не по себе. Страшно. — Да нет, мне по силам, — отнекивается альфа, поворачивая серое лицо знахаря к себе. Его лицо оттенено глубокой тревогой, печалью и болью. Глаза красные, губы донельзя сухие, как и кожа. — Не верю, — Чимин закусывает губу, понимая, что начинает дрожать. — Не надо, перестань со мной разговаривать об этом! Не хочу! Тебе не нужно такое бремя! — его голос преобразился, стал резким и скрипучим, лишенным жизненных мягких нот. Он занервничал и стал скрести кожу на руках альфы, который замер и продолжал сверлить затылок знахаря нечитаемым взглядом. Прозвучало как укол. — Какой нормальный человек будет мешкаться с каким-то больным омегой посреди леса, а? Только ты? Головой думать не учили? Лучше бы подобру-поздорову ушел еще тогда, и не было бы этих недоразумений! Больно хотелось, чтоб ты знал…       Чимин заскулил, когда почувствовал прикосновение жарких уст к своей шее. Юнги нагло прикоснулся к чувствительному месту, поводил носом, а потом прижался с поцелуем. Больно такое слушать, наверное, даже стойкому характером альфе. У всех есть чувства, и их можно легко ранить, стоит только найти больную точку. Вздрогнув, парень зажмурился и покосился, не находя смелости отстраниться от губ, скользнувших к щеке. Запах Юнги обволакивал каждую клеточку омежьего изнеможенного тела, отчего руки стремительно обмягчились, как и напряженные ноги. А еще он забавно поуркивал, касаясь скользким теплым языком солоноватой кожи, к которой прилип запах разных трав и мыла. — Давай договоримся, — начинает Юнги, поглаживая Чимина по тяжело вздымающейся груди, — сейчас я буду обращаться с тобой как со своей омегой, а как тебе станет лучше — с младшим братом? — он разворачивает порозовевшего Чимина к себе лицом, наблюдая, как тот страдальчески смотрит в ответ и облизывает пальцы, волнуясь. Он совсем не знает, как отвечать на это предложение. Потому что перспектива быть его омегой пугает. Даже если остался еще один день. Такое с ним происходит явно впервые, и знахарю совсем трудно. Можно сказать, смертельно. Если уж не от физических страданий, так от стыда точно. — Не надо… — Чимин жмурится и всхлипывает, снова обнимая себя за живот и обмякая на руках альфы. — Никак не надо… — Чимин боится, ведь так? — печально хмыкает альфа, проскальзывая горячей ладонью к парню под рубашку. Он гладит омегу по горячему животу и придерживает за влажное от слез лицо. Чимин сокрушительно выдыхает и соглашается со звонким «Да!», а потом перестает реагировать на слова охотника. Кажется, снова уснул, если не потерял сознание. Юнги потеплее устроил его в одеялах и поднялся, решив, что стоит попробовать еще раз заварить успокаивающий чай. И сделать один из отваров, которому пояснения травник так и не дал. Кажется, это было что-то для его омежьего организма.

ઈ ઉ

      Возможно, что беда потихоньку отступила. Юнги полностью погрузился в главенство над хозяйством, пока Чимин все еще изнемогал от своего недуга. Спустя какое-то время стал подниматься на ноги, но в частности именно альфа приносил его к столу и помогал с травничеством и настоем лекарств, которыми тот себя безустанно пичкал. Чиминово лицо то багровело, то зеленело, то бледнело. Нормальным оно не было еще с тех пор, когда Юнги даже не подозревал, что может случиться. Всегда какое-то грустное, отстраненное, но никогда не гневное.       Все слова омеги про их «близость» заканчивались на «это нельзя» и «я не хочу». Юнги всегда слушался — он не глуп. Контролировать свои рефлективные вспышки возбуждения было порой сложно, но его сознание брало верх каждый раз, стоило ему только вспомнить, сколько боли он увидел на миловидном усталом лице Чимина. Его чувства не остановились на странной влюбленности, влечение — лавировало между здравым смыслом и согласием, о котором он еще не мечтал.       Но бросать было никак нельзя — альтруизм, озабоченность, обязательства, собственные соображения совести… Юнги чувствовал каждое изменение в запахе, видел, как Чимин из смелой птицы превращается в робкого птенца из-за неуверенности или скованности. От помощи тот никогда не отказывался, разрешал себя трогать и подолгу успокаивать приливы дискомфорта, чаще всего усыпая.       Наверное, на памяти Юнги это был первый раз — опыт на протяжении долгого времени, когда он целовал омегу, не состоя с ним в отношениях или каких-то более глубоких связях. Не то чтобы у такого заядлого охотника и члена лесного патруля была сильная тяга создать семью или вступать с кем-то в долгосрочные отношения, или, быть может, не было ни у кого-либо такого желания связываться с альфой, которого нет дома сутками — и так изо дня в день. А здесь произошел странный внутренний бум — словно сердце пропустило удар, или что-то за границами неба взорвалось и осенило…       И вот она, одна хрупкая жизнь крохотного смелого человека, прошедшего через огонь и воду, ледяную стужу. — Ты когда-нибудь пил молоко? — спрашивает Юнги, сидя рядом с Чимином на кровати и держа в руках большую кружку с отваром. Омега недоуменно смотрит на того и фыркает, отводя взгляд. — Да, у нас были козы… — Наверное, оно очень жирное… — И сладкое. Но… я уже не помню вкус, — с сожалением произносит, приподнимая кончик пухового одеяла и накрывая плечи. В доме хоть и было тепло, но озноб иногда внезапно появлялся, не давая покоя. — Я бы очень хотел отправиться в город и привезти тебе молока, отпоить, чтобы здоровее был, но боюсь, что одного тебя оставить будет сложно… — Ты и так знаешь, что я не против, если ты наконец оставишь меня в покое, — усмехнувшись, говорит тот, поджимая ноги. Юнги на него очень неодобрительно смотрит, на что получает дерзкий смешок. — Но… с тобой спокойнее. Боюсь, сейчас я и правда бессилен. Даже печь затопить не смогу, не то что кролика поймать, как тогда… — Тогда ты меня сильно озадачил, но больше так не делай, — альфа склоняется к тому и вдыхает легкий ромашковый аромат, оценивая состояние. Вскоре зачерпывает ложкой немного отвара и отпаивает Чимина, трепля его по голове. — Сейчас у нас есть немного мяса. Но ты все равно его не ешь… Тяжело, однако, когда под рукой ничего нет особо, кроме трав да крупы с водой… — А кто-то впроголодь живет, — закатывая глаза, Чимин валится на бок, прямо на колени Юнги, чуть не расплескивая отвар, который они вместе так долго и мучительно заваривали под постоянное бурчание. — Ну ничего, вот пойдут твои соплеменники куда-то, вспомнят, что ты их бросил ради сарая в лесу, заглянут и принесут чего. Ты тоже нос не вороти заказывать. Ну, это я для твоего комфорта. Мне и трав достаточно. — Надеюсь, что ты не цветы летом жрать будешь. — А если и буду, то что с того? Мне варенье не варить?! — хотел было возмутиться Чимин, но заскулил и с тихим вздохом успокоился, приобняв себя за живот.       Юнги чувствовал подрагивание его тела, так что принялся поглаживать, успокаивать, согревать прикосновениями.       Время течет неизменно быстро, иногда медленно. Юнги чаще всего теперь читает какие-то сборники трав или старые книжонки, найденные у Чимина в вещах в сарае. А тот мирно спит или, во всяком случае, пытается передвигаться, расхаживаться, как тяжело больной. На самом деле так оно и было — он все еще на грани лишения своих детородных возможностей, но уже избежавший смерти. Наверное, можно было бы попробовать заняться этим… ну, чем-то более непотребным, чем жалкие ласки и поцелуи, чем-то вопиющим и непосредственным. Только вот Чимин не жаждет, и его вид совсем не похож на того, кто согласился бы даже в профилактических целях. Наверное, он лучше знает. Юнги не будет его заставлять, хотя сам бы сделал все возможное, чтобы спасти хотя бы одну жизнь, за которую внезапно поручился. — Скажи, а у тебя не было семьи? — задается вопросом Чимин, как-то сидя у печи и помешивая бульон на кости. Получился наваристым, немного пряным — Юнги уже почти что не сдерживает слюны и жадного вида. — Нет, не было. — А зачем тогда тебе большой дом? Или у вас все в городе такие зажиточные? Денег много было? — Да… Но печку я так и не поставил на втором этаже. Думал, что когда будет семья, смогу сделать всё, что могу, но, как оказалось, почти всем не по душе жить с охотником и лесником. — А были те, кто согласен? — приподняв брови, спрашивает Чимин, пробуя ужин на вкус. Вполне себе сносно — можно и подавать. Юнги учтиво забирает котелок с супом и переносит на низкий столик посреди комнаты, и Чимин подползает ближе, ожидая продолжения разговора.       Всё равно здесь никого нет в этой глуши — только они вдвоем, и никого им больше и не надо. Какие бы обстоятельства ни были — поговорят хоть о чем. — Ну ты, — усмехается альфа, почти получая ложкой по лбу, — ты единственный, с кем я теперь так долго живу, ухаживаю и не получаю драм из-за своей работы. — Твоя работа… Теперь у тебя нет работы, ты живешь в лесу, тут негде деньги получать. — Получается, работаю на свою семью, — усмехается, начиная поедать суп.       Чимин почти что залился румянцем, очень недовольно промурчав что-то себе под нос. Всем видом, хоть и через дискомфорт, пытается показать, как ему не нравится такая надумка. — Смелый слишком, чтобы вот так меня своей семьей называть?       А тот наглеет: — Ну а что? Я тебя спать укладываю, в баню ношу, кормлю, дом оберегаю, целую, грею. Чем не семья? Сам весь твой теперь, и время всё наше. — Пф, — Чимин почти что нервно усмехается, закрывая глаза и стряхивая это безумие мыслей. Как же самонадеянно и глупо… но… правда имеет смысл. Юнги отдал всё, чтобы хранить его маленькую жизнь. Бросил всё ради знахаря. Ради какого-то… по словам тех горожан, ненужного травника… — Надо было тебя в город забирать, — неожиданно продолжает Юнги, говоря это так задумчиво и разбито, словно о чём-то жалеет. — Было бы меньше хлопот и больше пользы. А теперь я отшельник. — Тебя… никто не… — Даже не начинай! — фыркает Юнги и замахивается ложкой, что капли супа прыскают Чимину в лицо, и тот морщится, не ожидав. Альфа на это смеётся и быстро стирает капли, облизывая пальцы, предварительно получая шлепок по пальцам. — Ты здесь один не справишься. — У меня есть новый дом, баня и сарай. Думаешь, совсем не потяну? — Думаешь, мне совесть позволит оставить тебя здесь одного? — А что в этом такого? — недоумевает Чимин, и до него не сразу доходит, о чём идёт речь. Чимин — омега.       Да, немного неваровый, странный и выглядит нездорово. Но он многое прошёл! Ещё и лекарь, куда денется? Всё умеет… И только вот эта маленькая слабость может отрубить ему путь к существованию? Он дров не нарубит, баню не затопит? Что ещё не сможет сделать — воды нанести ему тяжело будет? — У вас в деревне разве были обычаи прогонять возлюбленных из дому? — Юнги пытается развеселить уж слишком серьезное лицо Чимина, но не выходит — он хмурится еще сильнее. — Я думаю… давай мы не будем об этом говорить… — стушевавшись, Чимин закрывает глаза и с трудом сглатывает. Он не сильно хочет признавать то, что случилось. Но как будто бы нужно это принять. Принять Юнги и его помощь. Может, даже чувства. А вдруг Чимину снова станет плохо, если охотник уйдет по его вине, просьбе?       Но Мин ничего более не говорит, лишь выпивает бульон и пересаживается к знахарю поближе, обнимая сбоку. Поглаживая по плечу, он поворачивает его посеревшее лицо к себе и мило улыбается, щелкая по носу. Смотреть в глаза напротив странно. Непривычно, даже как-то интригующе. Между ними и правда ничего не было, только, может быть… Об этом сложно судить. — Ты мне нравишься, Чимин. Я хочу жить с тобой, — говорит так беспечно, словно такие вещи решаются по щелчку пальцев. — Я готов нести это на своих плечах. Они у меня большие, тебя бы, наверное, штук пять унес разом! — Это не смешно, — бухтит Чимин, толкая охотника в бочину, прямо по ребрам. — Я не маленький и делать вид даже не собираюсь! Думаешь, мне с тобой в этой вашей маскулинности не посоревноваться? Вот когда на улице потеплеет, побегаем по лесу, кто быстрее, я тебе мигом… — Разрешу бегать, только если ты поправишься и не будешь нуждаться в моих руках.       Чимин правда сейчас чаще всего нуждается в помощи. Но он слово сдержит — ноги у него что надо. Может, даже Юнги и сможет прогнуться под омегову наглость.

ઈ ઉ

      Весна повлияла на Чимина очень кардинально. Мало того, что теперь Юнги не просто охотник, а еще и сыщик каких-то травок, веток, сухих оттаявших шишек, так и этот каждый раз куда-то уходит, возвращается поздно и очень много изготавливает своих настоек, лекарств и подобной ерунды. Будто ему все мало!       Так ведь он еще и вправду стал заниматься какими-то странными вещами: снова бродит к реке, купается в ледяной воде, пока Юнги не прибежит и не вытащит его за шкирку; практикует странные упражнения и бегает. Теперь его ноги окрепли, ничего не болит, лицо не серое — просто загляденье. Так что Мину стоит задуматься над тем, чтобы не пасть в просак. А то уж слишком подозрительно омега себя ведет: от помощи отказывается, готовит сам, даже вроде начал опять мелкое зверье подтаскивать, баню растапливает, поленницу упавшую перебирает потихоньку. Юнги даже не знает, надо ли ему вмешиваться. Но внутри все горит и мечет — да, альфе очень хочется все сделать самому. Даже устроить гонку, чтобы показать, как сильно он преуспевает, только… Чимин явно не оценит эту бахвальность. Что-то для Юнги пустяк — для Чимина целая задача. Либо жизнь была слишком жестока, раз воспитала такого омегу, чтобы самые рукастые вожди утирали носы и прятались от стыда в своих конурах. — Чимин, а Чимин, — спрашивает Юнги за обедом, наблюдая за тем, как ест его… пассия. Теперь это так, ничего не сделаешь — не отвертишься. Мин просто по уши, и с каждым днем, с каждым новым восходом солнца, с каждым новым взглядом его привязанность крепнет, и плохо только то, что он даже без понятия, что чувствует омега. Знахарь скрытный, молчаливый, очень дерзкий и ворчливый. Наверное, другие слова будет сложно подобрать. — Я пересолил? — Нет, хотел спросить: из какого ты рода? Столько живем вместе… а ты даже фамилию не назвал, — подставив кулак под подбородок, Юнги кротко улыбается и смотрит в глаза, разглядывая завораживающие радужки омежьих глаз. — Да? — удивившись, тот поднимает брови, а потом хмыкает, ставя тарелку на столик. — Пак. У нас было родословное дерево знахарей Пак. Правда, на моих родителях и мне всё закончилось: некому больше помогать. А сам себя за пациента считать не буду.       Юнги невольно улыбается. Приятно верить, что этот омега поистине желает помогать людям, попавшим в беду. Знахари тоже много чего знают, наверное, может даже больше, чем врачи в городишке Юнги. Может, он сам когда-то станет его пациентом, чтобы родословная продолжала тянуться дальше.       Что уж говорить, если Чимин так сильно любит травы и медицину… Если у них будет ребенок, Юнги ничего не пожалеет, чтобы тот смог превзойти даже самого Чимина, если тому будет так угодно…       И это даже не бредни. Просто любовь. Такая сильная, укоренившаяся в сердце. Даже, наверное, очень очевидная, но охотнику все равно. Угодив в цепкий капкан умелых рук травника, он ни за что не согласится променять этот славный мирный быт на опушке на шумную и беглую жизнь в городе. Много ли человеку надо для счастья? Когда вот оно — прямо перед тобой, сидит, ест, пьет, здоров, даже спорит с усердием, уперто отказываясь принимать заботу.       Так текут спокойные дни. Один за другим — и даже не надоедает. Потому что это жизнь, которую Мин даже хотел, мечтал, желал построить. Может, в других обстоятельствах, с другими ресурсами, в другом месте… Только вот судьба навела на знахаря, который и правда выглядит живее всех живых. Он даже не похож на того, кто болел пневмонией, пережил репродуктивный сбой, травмы ног, у которого по факту должно быть много шрамов от грубых швов, но ни одного на деле. Сила мазей? Сильное тело? Волшебная кожа? Может, этот омега просто бессмертен и поистине вынослив? — Сколько можно смотреть и не слушать? — щёлкая пальцами перед лицом, Чимин фыркает и хлопает несколько раз перед лицом, чтобы сказать: — Я обещал, что побежим? — Ты серьезно? Уверен? — альфа подходит ближе и почти склоняется к нему, уставив руки в бока. — А если проиграешь? — Значит, покупаешь мне ботинки в городе и готовишь до первого цветения липы.       Рассмеявшись, Юнги принял задумчивое выражение лица, распрямляясь и прикладывая пальцы к подбородку. — А оно разве так работает? — Если заставишь хрупкого омегу без сил ходить босым и трудиться без конца, то он может и сломаться, — неожиданно надавив на то, как Юнги представлял себе Чимина всё это время после того неприятного случая со здоровьем, омега с безумно очаровательной улыбкой пошел к дверям, чтобы достать саморучно сшитые ботинки из шкуры. Наверное, он ещё и ремесленником был! Если бы только инструментов было побольше, каких-то других вещей, то можно было бы полностью обеспечить себя производством. И чем бы не замечательно жить вдвоем среди ёлок и мечущих ветров?       Да, с обувью у них проблемы были, но отчасти очень молчаливые — Чимин не просит, а Юнги обязан иметь пару, чтобы быть при мясе. Так что при полных сомнениях они оба вышли на улицу, вдохнули полной грудью свежий влажный воздух, что несвойственно очень сухой весне. — Какой твой план? — поправляя ружьё на спине, Юнги разминает шею и смотрит на перекатывающиеся из стороны в сторону плечи омеги. — Сначала трусцой, куда глаза глядят. Так что попробуй меня догнать. А как увидишь дичь — стреляй. — А я могу не догнать? — Твои ноги много чувствуют. Не догонишь.       Поэтому и правда догнать не может. Бежит за Чимином сломя голову, но даже не достаёт и вытянутой рукой. Пак маленький, быстрый, совершенно безумный — разрывает ветер несущимся жилистым телом, перепрыгивает все преграды, даже не чувствует, как острые сучки пытаются разодрать его ботинки, как колют пятки, как лапы ёлок нещадно хлещут лицо.       А Юнги пытается успеть, почти рычит, ищет второе дыхание, чтобы угнаться за омегой, познавшим, что такое лес — как жить одному. Он знает все пути, знает местность лучше Юнги, знает каждое поваленное дерево, каждый неловкий поворот, овраг, знает, как сбить альфу с ног. Так что, как бы ни старался, охотник всё равно в любой момент оступится, упадёт и потеряет из виду. Отмахиваясь от веток, рыча и порываясь вперёд, мужчина уклоняется с пути, видя, сколько много иссохших колючих кустов. Пытается бежать так, чтобы быть рядом на одной линии, может, хоть и пропадёт желание хватить за шкирку, но появится дразнящее выражение лица. Может, дело в том, что надо не поймать, а обогнать.       Но у него не получается, мужчина даже не знает почему. Ноги несут так быстро, что он не видит ничего, кроме сплошной зеленеющей полосы с двух сторон и мелькающую патлатую макушку омеги. А ему хоть бы хны — даже не слышно, как дышит, и как только бежит? Может, у него крылья на лодыжках, божье благословение? Или правда тренировался? Ружьё же на спине не должно так мешать! Укор в сердце… Юнги даже забывает, что тот приносил кроликов, пойманных собственными руками.       Настолько сильно загнавшись с этим побегом, Юнги невольно запинается за сваленное дерево и кубарем скатывается по оврагу, не понимая, что случилось, — такая неожиданная траска, скользкая глина и стремление угнаться, даже если извалялся в грязи и потерялся в округе. По отблеску светлых волос и шуму ветвей, Юнги быстро вскарабкивается на другую сторону и почти перепрыгивает свой край скорости, чтобы нагнать травника, бегущего без оглядки. Куда вот они так несутся? Чимин знает место для охоты? Или, быть может, это его хитрый план? Времени же у него очень много для того, чтобы обманкой выпереть Юнги на другую сторону густого леса, чтобы оставил его в покое, чего он хочет и по сей день, наверное, так игнорируя всю эту складывающуюся историю с их непонятными отношениями. А что будет с внутренним омегой Чимина, если Юнги и правда пропадёт? Он себе этого не простит. Никогда уж точно.       Местность вдруг начинает казаться знакомой — Мин обычно быстро запоминает леса, как охотник, тысячу и еще тысячу раз бывавший на вылазках. Так что все пути ему покорны — и даже ряды деревьев ему могут о многом рассказать. Лес начинает казаться приближенным к его городишку, и среди этих прерий вскоре будет поле, а затем перелесок с оленями. На этом моменте Юнги и правда задумывается, что Чимин хочет вывести его из своей сгоревшей деревушки, но пытается смириться с этой мыслью — кто кого куда еще выведет. Пусть тот тоже не надеется, что его ноги унесут от такого настойчивого альфы, как Мин.       Поэтому, не сдавая позиций, он спешит за Чимином, ловко перепрыгивающим через ручей и выбегающим на поле. Летом там много цветов и самая высокая трава, в которой можно ловко поиграть в прятки, но сейчас — влажные, примятые стремительно тающим снегом кустики, по которым Чимин прыгает сайгаком и даже не собирается передохнуть. Видимо, он ждал своего звездного часа столько времени, что накопил в себе этот выстрел своих очаровательных умений. От этой гонки у Юнги почти забурлила кровь, застучало сердце не от усталости или переизбытка адреналина, а потому что это в своем роде очень сексуально. Навевает неловкие мысли — и почему, тоже непонятно. Мужчина не знает, как трактовать подобные идеи, рождающиеся в его голове, но он не извращенец и точно знает, кто такой Чимин. Что он любит. Чего он хочет. И Чимин тоже знает об этой осведомленности. Сейчас у него нет абсолютно никаких потребностей — только спор, который он выигрывает. Юнги и в радость, чтоб тот победил, ведь теперь за ним можно будет открыто и изящно ухаживать…       Только в один момент настает странная атмосфера. Как будто бы слишком идеальная тишина, а потом резкий шум, а потом — звук выстрела и свистящей мимо пули. — Чимин! — кричит Юнги, вдруг осознавая, что в них кто-то целится. На душе стало тяжело, а голова совсем отключилась. Только одна сигналящая мысль: опасность! Опасность! Опасность! Чимин даже не останавливается, лишь неловко оступаясь и повернувшись на звук, в сторону, откуда продолжают прилетать очередные пули. Если его подстрелят — Юнги не переживет.       Он никогда не слышал, что бывает третье дыхание, но, кажется, в эту секунду оно появилось, потому что его ноги перестали быть одним целым — стали нести его бездумно. Оглушительные выстрелы почему-то начали смещаться в сторону торопящегося и пригнувшегося омеги, который с испугом оглядывался по сторонам, пытаясь избежать попадания — еще и ничего не видно, как назло! Чертовы ветки! Юнги сносит всё со своего пути, стараясь догнать Чимина, а потом резко хватает его за шиворот и откидывает наземь, хотя бы пытается закрыть его своим телом, неожиданно глухо стеная. Пак не падает, но понимает, что произошло.       А у Юнги прострел осознания в голове и разливающаяся жаром адская боль по всей руке и плечу. — Эх! — Чимин осаживает Юнги, который и сам был не прочь свалиться с ног, не приходя в себя.       Всё болит — ноги, рука, голова, мысли роятся, шумят, пули стреляют, как на войне. Вот и напоролись на охотников, которые снова приняли Чимина за лань. Хотя бы не пострадал… Так ведь? Точно всё в порядке? Он не может сконцентрироваться, сжимая горящее место на плече так, чтобы боль утихомирить, но не выходит. Он чувствует, как прижимается к нему Чимин, накрывая своим телом куполом, сжимая рану сверху, поверх дрожащей руки альфы. Они оба жмурятся, когда последний выстрел прилетает к ним прям под лица, расплескивая кусок земли.       Поднимаясь в сидячее положение, Чимин затаскивает голову Юнги к себе на колени, отрывая руку Юнги от раны, из которой продолжает течь горячая бордовая кровь, пачкая теплую кофту. Надавливая пальцами так, чтобы остановить кровь, Чимин оглядывается, снова превращаясь в нелюдимое нечто, словно опасливое животное, моментально теряя все признаки разума — только инстинкты, даже не рефлексы, только самооборона. Даже стаскивает ружьё у Юнги и ставит стволом в землю, чтоб на раз поднять и угрожать, если это по их душу. — Больно… Мгх, — стонет Юнги, жмурясь и ворочая головой, пытаясь почувствовать хоть что-то, дёргая пальцами, но ничего не получается… Чимин прислушивается сразу к двум вещам: приближающимся беглым шагам группы и дыханию. Испуганное, не более.       Юнги сам чувствует, что это не насмерть — не в лёгкое. Куда-то в кости, может, в мышцу, может, ещё что… Но он дышит, только так, словно ему страшно, словно они с Чимином должны поменяться местами, чтобы если и стреляли в непонятный странный силуэт, то не в омегу, который сейчас всеми силами пытается аккуратно Мина уложить так, чтобы безболезненно оттащить в сторону. — Ты где? — спрашивает Юнги шепотом, мотая головой, но Чимин останавливает его рукой, смахивая волосы на мокром лбу, а потом прикрывает глаза, чтобы пробивающийся свет не резал глаза. Чтобы он не видел лиц стрелявших, которые с полным недоумением выбегают к ним, не спуская прицелов. Только из-за густых веток ничего не видно, и только отдаленно знакомый голос напоминает о существовании тех, от кого Юнги отказался ради жизни вдали от дома. — Черт! Это Мин Юнги! Черт, черт, черт, уберите оружие! — это Гани!       Он, по всей видимости, выскакивает из-за деревьев и почти валится на ноги перед парнями, только Чимин заметно напрягается и рычит, снова напуская кислую, горькую ауру феромонов, внезапно поднимая ружье Юнги, суетливо хватаясь за курок и поднимая дуло на уровень лица, а потом, поднимаясь на корточки, схватывает Юнги и оттаскивает в сторону, пока Гани осторожно пытается подобраться, видя, как охотник морщится от раны и пытается открыть глаза.       Альфе мельком удается рассмотреть, как ружье кренится, а потом упирается в грудь помощнику лекаря, прежде чем Чимин выстрелит… Но это просто глухой шум, потому что пуль внутри нет — они все на поясе охотника, и это было к удаче. Все отделываются легким испугом, а потом начинают подтягиваться, когда Гани откидывает ружье в сторону и просит Чимина успокоиться, прийти в себя. Но тот ни в какую — отворачивает Юнги, закрывает собой, закрывает его лицо руками и продолжает урчать, не отдавая их в эти… мерзкие руки. Так он и говорит им: — Уберите свои… мерзкие руки! — даже злится, удаление ставит, всем своим видом говорит, как сильно будет кусаться, если его не слушаться. Но Гани — тоже омега — знает, как говорить с людьми, и начинает его аккуратно успокаивать, пока сзади до них доносятся разрывающиеся голоса сожалений. — Мы опять подстрелили человека! Что за ужас! — А я тебе говорил не стрелять, пока не увидим! — Они слишком быстро бежали! Да и какой черт их потянул бегать по лесу? — У тебя точно отберут лицензию на охоту, тупица! — ругаются они между собой.       А Гани тихонько касается Чимина и аккуратно сжимает его плечо, приговаривая: — Тихо, малыш, не бойся. Я помогу… Мы не украдем его. Мы только… извиниться, вылечить… — Да у вас даже ничего под руками нет! Только пули и ружья! Умрите! — ругается, рыпается, плечо отводит, но Гани не сдается и со вздохом подлезает ближе, приобнимая дрожащего парня за плечи. — У нас есть спирт. Мы можем обработать… — Не можете. Я не дам, — говорит знахарь, заявляя об этом: — Ты никто. А я лечу людей. — Хотя бы донесем до… дома? Где ты живешь, покажешь? — Да мы помним, куда идти, разве не туда и шли? — говорит кто-то из мужиков, прекратив ссориться. — Тряпку дать?       Чимин спустя какое-то время позволяет им вторгнуться в пространство своей зоны ответственности. Он раздевает Юнги, перематывает его рану, боясь доставать пулю без инструментов. А потом его поднимают двое парней и аккуратно несут, стесняясь компании злого Чимина, прижавшего к груди ружьё Мина и банку достанного из походной сумки спирта.       Лишних вопросов никто не задавал, боясь, что этот странный парень снова распустит ужасную вонь кислых, стухших трав, но Гани его не боится, лишь идёт рядом и пытается поговорить. Только кормят его молчанием, странными взглядами. Ему, Чимину, как Юнги заметил, повернув голову к своему спасителю, не хотелось, чтобы с ними кто-то шёл, наверное. Не хотелось слышать странных речей, отвечать на вопросы. Чтоб в их жизнь вторгались.       Но Юнги довольно усмехается, превозмогая боль, когда от резкого толчка плечо снова разрывается болью. Ведь Чимин его защищает. Око ли за око — он не знает и даже не думает. Ведь у него всё в порядке — его возлюбленный не даст его в обиду. И вот так он станет его первым пациентом за долгие несколько холодных, ужасных лет одиночества.       Когда они оказались в сгоревшей деревне, Чимин выдохнул и прижался к боку альфы, смотря на него серьёзным взглядом, будто спрашивая: «Как дела?» Юнги пытается ответить мягким взглядом, что всё хорошо — он жив, здоров. Немного болит, правда несерьёзно. Но знахарь ему не верит, показательно отводя взгляд и поднимая подбородок. Потому что явно лучше знает. Он всё чувствует — тонкая душевная связь с больными. Может, он ещё и заклинатель какой-нибудь, молитву читает внутри, чтобы всё зажило волшебным образом. — Юнги, ты что, тут правда жить собрался?! А мы думали, ты просто в лесах один пропадаешь и в затворники заделался! — Походу, нам надо делать рейды против браконьеров… Если это не Юнги… — Мужик, нам без тебя сложно приходится! Ты правда нас кидаешь?       Чимин осуждающе всех оглядывает, но ничего не говорит. Только никого не хочет пускать в дом, когда Юнги оказался на постели. Почти начал всех выгонять, но Юнги остановил его тихим голосом: — Пусть останутся… пожалуйста…       Отмахиваясь от всех, Чимин подходит к своему столу и вновь начинает колдовать над зельем. Все почти с удивлением наблюдают за тем, как тот виртуозно стаскивает со стен и вытряхивает из баночек сухоцветы, толчет их и мешает с медом, а потом добавляет туда спирт. Гани неловко ползает под ногами, выпрашивая рецепт, интересуясь всем, что кладет для мази знахарь. Его интерес был утолен, когда Чимин что-то неразборчиво прошептал, и Юнги из этого понял только что-то про белую иву, ромашку и окопник…       А потом смело прогнанный Гани учтиво приносит воды из бани, оставляя ведро подле постели, чтоб вытереть кровь.       Все тихо смотрят за тем, как молчаливо и быстро работает Чимин, не обращая внимания на компанию, расположившуюся у них дома. Юнги даже почувствовал, как Пак посчитал это место слишком интимным, чтобы в него проникали какие-то незнакомцы.       На обработку раны потребовалось не так много времени. Никто даже и спросить у Юнги не мог, потому что рядом сидело нечто, пугающее своим грозным, сосредоточенным взглядом. Чимин быстро остановил кровь и отмыл рану, пинцетом достал пулю, с отвращением выкинул ее куда-то в ноги непрошеным гостям, а потом сделал один стежок, прежде чем нанести мазь, плотно прижать чистым лоскутом ткани и перетянуть найденной в рюкзаке перевязочной лентой, протянутой помощником Гани.       После этого он потрогал лоб Юнги, пока тот удивительно спокойным взглядом изучал лицо омеги, а потом, убедившись, что все в порядке, ушел в другой угол дома, отвернувшись к стене и начав что-то делать свое, никому не показывая. Теперь и помощник врача к нему не пошел, обратившись к Юнги. Тот уже пришел в себя и был готов поговорить с мужчинами. — Ты это… брат, прости, — говорит один, что постарше, — виноваты на всю жизнь. С нас станется… — А вы правда хотели сюда прийти… — Это я напросился, — говорит Гани, опустив взгляд. — Я запереживал, что с мальчиком что-то приключится, и попросил прийти проверить… — Но мы наткнулись на вас и… сам знаешь, дружище… — с виновато опущенными головами те подождали, пока Юнги отмахнется и простит. Потому что себя ему не жалко. Ему нужно было только, чтоб омега был в порядке.       Немногим помолчав, самый резкий мужчина спрашивает: — Ты типа с ним… в отношениях? — Ты дурак, что за вопросы! Это ж альфа, забыл? Только у альф такие противные запахи бывают… Ты вообще его видел, какой это… — Это омега, — с проблесками мерзости в глазах говорит Юнги, очевидно разозлившись, но виду не показывая. Хотя по лицу и не скажешь — всем и так понятно. Чуткий взгляд Гани бросился к сгорбившемуся знахарю, затаившемуся в углу. По тому, как дрожит его спина, было очевидно, что тот сдерживает рыдания. Наверное, накопились переживания, а тут еще и оскорблениями посыпали, будто им ничего не будет — альфа же, не обидится! — Ой… — Хочешь, тебе тоже плечо подстрелим? — вдруг говорит Чимин, отбиваясь от рук подошедшего помощника лекаря. — Может, и ноги распорем?! Жить надоело?! — соскакивая с пола, тот почти рванулся к обидчику, маша руками, только у Гани сил оказалось побольше, чем казалось на первый взгляд, так что омега только и рыпается в воздухе, продолжая сыпать ругательствами, пока Юнги старается приподняться, только самый опытный охотник опускает его обратно, прижимая ладонью к кровати. — Мы сейчас уйдем. Уверен, что всё хорошо. Надо что-то из города? Из дома? Привезем! — говорит, прося прощения раскаивающимся видом. — Даже не знаю… Не могу с ходу сказать… — Пусть тогда твой омега заказ сделает… — хоть как-то попытавшись сгладить ситуацию, говорит тот облитый помоями с ног до головы охотничек, только Чимин лишь недовольно рычит и почти кричит на него, отчего тот пулей выскакивает из дверей и теряется. — Обувь. Одежда. Спирт. Семена… — задумавшись, тот хмурится и откидывает от себя руки Гани. — А еще много чистых тряпок! — Крупы лучше привезите… — отсмеивается раненый, нежно смотря на Чимина, чье лицо потихоньку приобретает прежний цвет. — А еще бараньего жира и… и вазелина! — У тебя закончилось? — подрывается удивленный Юнги, смотря под стол, где стоит пустая банка с мизерными остатками на стенках. — Ты его ешь, что ли? — Я передумал. Забирайте этого идиота с собой! — капризничает, не признавая это, снова отворачиваясь и скрещивая руки на груди под тихие смешки компаньонов Юнги.       В итоге через битых полчаса все ушли. Юнги шепнул Гани, чтобы тот принес книжек для развлечений. А потом они остались наедине. Чимин снова поменялся в настроении, подойдя к Юнги и усаживаясь на кровать рядом. Он смотрит не на него, а на перевязку, касается пальцами, прощупывает, измеряет чувствительными пальцами температуру. Лекарство просачивается через плотно прилегающую повязку. Мед сладко пахнет, как и феромоны Пака, умиротворенно устроившегося рядом. Наверное, настолько приятного и успокаивающего запаха Мин не слышал с поры той несчастной течки.       Он так его успокаивает? Лечит запахом? Ароматерапия теперь будет занимать особое место в его сердце, разрывающемся от любви. Заботится омега о нем все же. Как бы не брыкался со своими отвергающими любовь альфы фразами. — Больно? Знаю, что больно, но… хочу услышать, что все-таки нет. Что там и раны нет. И что не стреляли… — как-то растерянно грустнеет и закрывает глаза, кусая губы. Юнги хочется подняться и поцеловать его, чтобы не переживал. Сказать все эти желанные слова, но рана не терпит вранья — болит, заживает. Альфа быстро восстановится, сильный ведь. — Всё пройдет. Завтра буду как новенький… — обещает Юнги, накрывая дрожащей кистью руку Чимина, сжимая в нежном поддерживающем жесте. — В среднем на пулевую рану уходит до недели… С тем учетом, что твой организм быстрее регенерирует… — А если с твоим волшебством? — шепчет Юнги, мягко смотря на омегу. — С каким? — недопонимает, обращаясь к альфе, поднимая скептично бровь и кусая губу. Юнги подтягивает его к себе, что тот склоняется прям над лицом охотника. Краснеет, конечно, но не отстраняется — держится, как может, разглядывает бултыхающуюся правду в наглых глазах. — С таким, — и еще более нагло показывает, здоровой рукой притягивая Чимина еще ближе и мягко целуя. Происходит это так быстро, что он не успевает понять, что произошло потом. Пак быстро отстраняется, прикрывая губы пальцами, смотрит на Юнги так, будто он насмехается над ним, а потом уркает, недовольно поглядывая на перевязку. — Я могу и нажать, — и тут же угрожает, касаясь повязки, отчего уже априори больно, и Юнги торопится закричать, чтобы не делал этого, схватывает омегу за запястье, отводит в сторону, хоть тот и не сопротивляется. Только ерничает. — Побудь рядом. Ты очень успокаиваешь, — подлизывается охотник, похлопывая здоровой рукой по местечку рядом, отодвигаясь даже на край, чтобы уместились на кровати. Чимин недовольно плюхается рядом, подпирая голову так, словно устал уже от этих заигрываний. Юнги же не сдастся просто так! — А еще сделаешь так, чтобы приятно пахло? — Мне очень сильно хочется уйти отсюда, чтобы ты прекратил это делать… — Что «это»? — Говорить такие вещи… — По правде говоря, я до безумия влюблен. Как я могу ничего не говорить такому прелестному парню, которого я так и не догнал? — Да, — фыркает, смущаясь, — не догнал, так и обещание не сдержишь. Калека. И сталось бы с меня, если бы я получил по шляпе? В меня бы не попало. Можно было и не лезть. — Зато теперь у тебя есть пациент, — самодовольно улыбается, наблюдая за тем, как сильно багровеют уши омеги. И как меняется запах — на едва кислый, недовольный. Да даже такой все равно прекрасный. Как же ему хочется просто зарываться в паховую железу и просто утонуть в травянистом запахе… Просто быть рядом, быть любимым этим омегой.

ઈ ઉ

      Спустя какое-то время, пока Юнги восстанавливался, Чимин почувствовал перемены. У альфы запах стал гуще, лицо серьезнее, какие-то странные взгляды, частые зависания и ограниченное совместное времяпрепровождение. Тот всегда куда-то выходил из дома, и Чимин, не зная почему, даже не интересовался этим, пока не стал замечать другие крайне удивительные изменения. Потому что Юнги меньше разговаривает, меньше слушает, меньше навязывается, всего стало меньше. Когда его друзья-товарищи принесли всё, что они попросили, Юнги стал зачитываться книжками, иногда молчаливо пододвигая их Чимину, пока тот что-то дописывает пером в обугленных книжках, которые были так важны знахарю.       Но когда он случайно застал в бане Юнги за непотребствами и полностью заволоченным бездумным взглядом и почувствовал очень сильный, концентрированный запах его феромонов, то понял — это гон. Чимин поэтому немного забоялся, понимая, что так они не смогут прожить в одном доме некоторое время. Он не знает, как будет вести себя Юнги с ним в таком озверенном состоянии, нужно ли ему что-то большее, чем просто взаимопомощь, какую он оказал Чимину в его сложные времена, так что пищи для размышлений было более чем достаточно.       Но он не сильно растерялся — тут же пошел делать лекарство, чтобы немного успокоить нервную систему его сожителя.       Мин возвращается из бани не очень скоро, но всё же в более приличном состоянии, нежели в таком, с каким и ушел. Лег на кровать бренным телом, свернулся в клубочек и обнял себя за плечи, хмурясь и пытаясь подавить неконтролируемый запах, который скоротечно заполоняет весь дом. — Как ты? — повседневно интересуется Чимин, с беспокойством поглядывая на альфу.       Он начинает замечать, что это его сильно заботит. Да, ему страшно — как и всё то время, сколько они живут вместе. Потому что Юнги очень очевидно его любит, а ему страшно доверять. Он столько лет пробыл в одиночестве, всю жизнь посвятил исцелению больных, пережил горе и утерю близких, почти сам помер в страшном огне, а теперь появился кто-то, кто его любит и принимает таким, какой он есть. Бесплодный, совершенно беззащитный, неваровый, будто и не омега вовсе. Но всё равно нравится Юнги, этому сердобольному охотнику, который бросил всё ради этого. Он так сильно хотел семьи, что готов был всё отдать, чтобы хоть иметь возможность кого-то любить, за кем-то ухаживать. Вот он и старается, выходил Чимина, сберег его. А он, наверное, больше неблагодарный, совершенно никак не поддается красивейшим альфим глазам.       Юнги ему долго не отвечает, пока Чимин не повторяет вопрос. — А? Ну… голова болит… Тошнит… — Слабость есть? — хотя, осмотрев бессильного Юнги еще раз, он понимает и без ответа, что да. — Тебя что-нибудь раздражает? Странный вопрос, который Юнги игнорирует. Наверное, чувствует, что это очень очевидно. Может, ему даже стыдно за то, что у него начался гон, и ему неловко перед омегой, он тоже боится, что будет настырным, злым и плохим. — Я сейчас сделаю тебе настой. Выпьешь. Будет легче… — продолжает Чимин более тихим голосом, подглядывая за ворочаньем альфы, который благородно смотрит на Пака и устало улыбается. Взгляд невольно следит за руками, как большая ладонь тревожно сжимает промежность, как Юнги еще сильнее сворачивается, чтобы скрыться от мелких взглядов омеги. — Не смотри на меня… — Почему? — А вдруг… я наброшусь? — как-то сильно переживает. Не хочет сделать больно, обещал же, что не будет его трогать. От этого сердце екает. А Чимин настоящий альтруист, и ему всеми силами хотелось бы ему помочь, чтобы его спаситель не страдал, как страдал сам Чимин. Бесплодие Юнги, конечно, не грозит, но страдания Пак не выносит больше всего в жизни. Недавно только рука зажила, а теперь новый недуг, который провоцирует боли, похоть и бесполезное желание, с которым надо как-то держаться, терпеть и кусать щеки изнутри до крови…       У Чимина никогда не было подобного опыта. Он смотрит на Юнги и пытается прикинуть, как действовать в ситуации. Наверное, стоит обнять? Успокоить, погладить по голове, сказать что-то приятное. Ласки? Очень странные действия, к которым он не готов морально. Его мозг все еще пытается зацепиться за нужные шестеренки, перестать бояться, довериться, сказать, принять то, что ему тоже Юнги очень нравится, нравится его поведение, настойчивость, безукоризненная понесенная ответственность, молчаливая помощь с очагом. Альфа, наверное, одна из больших мечт каждого человека — с хорошим воспитанием, спокойный, учтивый, распорядительный. Он ласково любит, тихо, наблюдая, заботясь так, чтобы не думать о невзгодах.       Почему Чимин боится? Потому что «бракованный»? Потому что должен был умереть, а теперь стал неполноценным омегой, у которого никогда не будет потомства? Потому что он не передаст наследие фармацевтики и знахарства? А ведь Юнги все равно. Сколько раз он об этом сказать успел — Чимин столько раз за всю жизнь глаз не закатывал. — Все готово, поднимись, — омега берет кружку с настоем и подходит к Юнги, когда тот присаживается на кровать и с красным лицом принимает отвар. — Спасибо… — тихо благодарит, делая большие глотки, невзирая на горячесть. Почти всё выпивает за раз, а потом валится обратно на постель, стирая со лба пот. Весь его вид говорил о том, что он ужасно себя чувствует, не может ничего с этим сделать, ищет подмогу там, где её нет.       А Чимин просто забирает кружку и оставляет ее на столе. А затем подходит к своей кровати, двигает ее впритык к другой, как в холодные зимы, и ложится рядом, вытягивая руку, чтоб Юнги смог устроиться на его плече. Тот смотрит непонимающе, но решается и перекатывается под бок к омеге, неловко обнимая его за талию, пока тот поглаживает его по голове, устраивая небольшую жилистую ладонь на плече. Они лежат так некоторое время, а потом Юнги утыкается Чимину в шею, глубоко вдыхая приятный, успокаивающий запах, щекоча нежную кожу.       Он заметно расслабляется в мышцах, но напряжение в штанах не спадает, и Чимин принимает это как должное, не пугаясь. Может, он сможет признаться, что все это время просто обдумывал в страхе их примитивное будущее. Что хочет, чтобы его любили, готов принять любовь охотника, готов на все, чтобы жизнь была мирной, хорошей, спокойной, наполненной красотой летних закатов, треском морозных веток, теплого очага… Вдруг… судьба распорядится тем, чтобы подарить ему маленький шанс на ребенка…       Но сейчас он просто будет шептать Юнги на ухо всякую ересь, которую он не понял в одной из книг, поглаживая по животу, ожидая действия отвара. — Не пугайся только меня, детка… — говорит Юнги, когда тяжело сглатывает и прижимается губами к тонкой шее, выдыхая опаляюще, что мурашки по коже бегут.       Омега спокойно закрывает глаза и кивает, водя пальцами по кругу, успокаивая Мина. А тот неожиданно кусает его, небольно, почти неощутимо, делая вид, что кусает, даже зубами не давит, только языком облизывает, целует в шею, заставляя поджимать плечи к ушам, ерзать и отрываться от подушек. Но тяга Юнги бесконтрольная: он садится вместе с Чимином и собственнически хватает его за плечи и прижимается ртом к шее, продолжая вылизывать его железы, кадык, ключицы, нуждаясь в этом, как никто другой. Пак даже не может представить, как с этим бороться, поэтому просто приобнимает широкую спину альфы и подставляет себя, поглаживая по хребту. — Только не кусай, я… — Не бойся… только не бойся, я… — с заплетающимся языком говорит Юнги, продолжая целовать влажную кожу, продолжая вдыхать распространяющийся травянистый запах, смешивающийся с запахом альфы. Он стал мягче, как-то слаще, и потихоньку спадал жар, ну, естественно, кроме причинного места, где копились все пороки, которых Чимин опасался, но уже не чурался. Юнги не брезговал ублажать омегу, как и Чимин не будет оставлять альфу с полным поражением. — Скоро всё пройдет… — Может… завтра… может… — Когда началось? — Вчера… — Тогда завтра… — А если?.. — Око за око, — без объяснений шепчет Чимин, вздыхая, когда Юнги всё же прикусывает, посасывая сладкую кожу, не желая отпускать. Тело сжимает сильнее, обнимает так, словно хочет вобрать в себя.       И так они валятся поперек кроватей — Чимин, прижатый к матрасам и сдавшийся полностью и добровольно, а Юнги сверху, прижимающий и обнимающий, пытающийся впитать всё в себя, чтобы хоть как-то успокоиться.       Ворочаясь на кровати так, словно это кровожадная битва, Чимин пытается привести Юнги в чувства, а тот пытается себя сдержать, скуля и воя. Мин не сдерживается и целует Чимина, так чувственно и похотливо, кусая, облизывая губы, не останавливаясь, не дыша. Словно его губы — мед, самая главная причина проживать скучные дни. Альфа не отрывается ни на секунду, заставляя дышать носом, кашлять, пускать слюни — но безостановочно целоваться, сжимая друг друга в крепких, удушающих объятиях. Поняв это, Чимин повторяет за Юнги, отдаваясь моменту, потому что есть в этом что-то приятное. Может, если бы было нежнее, как-то по-другому, совсем не в дурацкий гон, то Чимин бы влюбился в моменты их близости, но сейчас просто плывет по течению, открывая для себя одну из порочных сторон — быть развязным, диким. Кусаться, играть языком, царапаться, толкаться, тереться, делать любые странные телодвижения, чтобы снимать напряжение. — Я так хочу… — бессознательно стонет, целуя губы, облизывая чужой высунутый кончик языка, целуя подбородок, шею, сжимая ладони в своих, потных и горячих.       А у Чимина пролетает миллион мыслей в голове, начиная от странных, заканчивая своими главными страхами и неудовольствием. Он вздрагивает и опасливо спрашивает, словно сейчас всё закончится — что-то случится нехорошее, и все эти моменты будут утеряны в напраслине. — …Щенков? — спрашивает так, словно заплачет. Потому что не может — не знает, не чувствует, запутался, прогадал… Но Юнги недовольно уркает, поднимая черные глаза и смотря прямо в сердце. Осмысливает ли он происходящее? Понимает, что говорит? О чем он думает? — Нет. Хочу, чтобы ты меня любил, — так беззлобно, желанно. Он смотрит на Чимина как на сокровище. Смотрит забвенно, влюбленно. А потом снова прилегает вплотную и терзает его черствую душу, пытаясь разнежить. И у него это, черт, получается.       Спустя битый час Юнги стыдливо отпускает Чимина и отворачивается, желая сорваться с кроватей и окатиться ледяной водой, потому что больше невозможно — он боится сильнее Чимина, что навредит ему, ворвется в чужое пространство, испортит. Чимин его не держит силой, поэтому тот убегает, оставляя Чимина передохнуть. Он, весь исцелованный, искусанный и выпотрошенный, встает и делает еще несколько отваров, чтобы хватило до завтрашнего вечера. Может, на завтрашнее утро будет такая крепость, что моментально пелену с глаз снимет.       А потом Чимин смотрит в небо через окно, где птицы рассекают небо, как тихонько плывут вечерние облака. Как тихо стучит босыми пятками по вымощенным узким тропинкам Юнги, мокрый и красный. — Вот, выпей еще, — пододвигает кружку к альфе, решившему на раскупоренный ум изучить Чимина, принявшего на себя любовный удар гона. — Успокоишься. Я положил побольше лаванды с мятой. — Тебе было больно? Я сделал тебе неприятно? — вместо отвара спрашивает Юнги, склоняясь над Чимином в приступе беспокойства.       А тот мотает головой: — Всё хорошо. Мне несложно. Тебе в радость. Я все равно твой, куда денусь?       И правда, куда он денется?       Чимин не знает, как пропустил момент их близости. Они лежат под тусклым светом масляной лампы, Чимин воодушевленно смотрит на переливы теней на нежном лице альфы, а тот, нависая сверху, смотрит обнадеживающе, влюбленно и бережно — как на цветок, который вырастил в неплодородной земле вопреки устоям.       Он влажный, капли пота стекают по вискам, глаза затуманены, напряжение, возбуждение пинает живот, отчего тот дышит загнанно, словно издохшая лань. А Пак просто чувствует, что готов. Готов доверить ему себя. Он истинно хочет ему помочь — сделать всё, чтобы всё прошло. Это в его случае спасти подобными вещами было нельзя, то сейчас — лишь обычная прерогатива… Всё идет своим чередом. Чимин почти сказал это вслух, только какая-то потайная мысль опережает свое согласие. — Ты же не разобьешь мне сердце? — спрашивает так, словно альфа допустит разочарование к дверям калитки их дома. Он знает, что нет, знает — что охотник его до безумия любит. Но захотелось услышать, поверить, быть спокойным. — Никогда, — говорит тот, кусая губы и склоняясь к лицу, осматривая подрагивающие ресницы, бегающие глаза и раскрытые пухлые губы, блестящие в желтом теплом свете. — Люблю тебя, омега.       Внутренний голос рычит, хочет пометить, хочет присвоить — хотя и так уже ясно, что всё это значит. Альфа в Юнги мечет и воет, почти сдается и скулит. — Я… Я тоже, — тихо говорит, чтобы даже Юнги не слышал, — тоже тебя люблю… — принимает, раздирает жесткую сетку своего невезения, боли и страхов. Вылетает вольной птицей из клетки, срывая оковы предрассудков. Тянет руки — обнимает крепко, вдыхая освежающий аромат альфы, подаваясь теплому поцелую, который говорит больше слов, чем охотник, желавший объясниться.       Они теряются друг в друге, целуются, охраняют тела бережными прикосновениями, сливаются воедино, сплетаясь телами. — Можешь взять… — кусая губы, говорит Чимин, легко выдыхая, словно теперь его ничего не гложет. Ему больше не страшно. Теплые ладони Юнги сжимают его около головы, волосы путаются, взгляд моментально меняется, теряется — словно не понимает. — Что?.. — недоумевает альфа, смотря на Чимина сверху вниз, наблюдая за стальным бесстрашным взглядом, полным намерений. Много ли он умеет? Да нет — но что, если и этого будет достаточно. С него не станется — он совершенно пустой, чтобы заниматься непотребствами без страхов и сожалений. — Возьми меня, — предлагает так обыденно, словно подает чай. — Если так будет лучше. Попробуй. — О-омега… — вздрагивает, смахивая с глаз наваждение. На секунду он стал зверем, почти загорелся, но быстро себя осадил, приближаясь к лицу, смотря так упорно, что не по себе становится. А потом утыкается в шею, вдыхая приятный запах. — Ты… ты… — Мое тело готово. Бери, — расслабляется, аккуратно раздвигая ноги, позволяя Юнги одним ловким движением сменить позу, поджимая за бедра к своей эрекции, перетянутой тканью штанов.       Это больше щекотно, нежели больно или страшно — всего лишь сдает позиции, раскидывая руки по сторонам, полностью поддаваясь умелым, желающим рукам альфы. Охотник аккуратно снимает портки Чимина, робко осматривает, спускаясь лицом вниз, чтобы поцеловать. Устраивается удобнее, погружается в этот омут, касаясь нежного тела, целуя каждую пробивающуюся через кожу мышцу, жилу.       Похоть. Пахнет похотью, пахнет странно, душно, оглушающе — что мысли звенят, но не расшифровываются. Роятся, гудят, а потом исчезают, когда девственного тела касаются жаркие влажные губы. Что-то наподобие инстинкта пробивается наружу — как будто заложено с самого рождения. С самого становления половозрелости, что это всё значит. Чимин быстро возбуждается, но не знает, что норма, а что нет. Так что не думает, совершенно не старается, позволяя Юнги овладеть ситуацией. Может, только легонько подводит тихим голоском, вздыхая и жмурясь каждый раз, когда его члена касается влажный язык.       Банка с вазелином пришлась как раз кстати: Чиминовой смазки бы ни на что не хватило. Как будто бы ее даже нет, потому что Юнги, совершенно забывшийся в любовной утехе, кроме своей слюны ничего не чувствовал — ни вкуса, ни влаги — ничего. Но член омеги явно нуждался в стимуляции, чем тот и занимался — неуверенно трогал себя, водил пальцами и кусал губы, забвенно опрокинув голову на подушки.       Охотник разделся, нервно облил пальцы вазелином, прежде чем проникнуть в знахаря, который даже не пикнул, шумно выдохнув. Он совершенно расслаблен — что удивляет даже Чимина. Похоже, ему тоже этого хотелось — как благодарность, как желание отдаться, показать, что ему важны любые способы проявления своей благородной привязанности. — Как ты? Больно? — спрашивает, целуя живот. А Чимин молчит, сжимая плечо альфы.       Спустя какое-то время отвечает, но как-то отстраненно — словно думает ни о чем. — Нет, не больно. Смелее. Я не развалюсь.       Юнги больше ничего не говорит, лишь урчит, хмыкает, загнанно дышит, а потом, когда уверен, то подготавливает и свой член, чтобы войти. Проникновение происходит неожиданно резко, быстро, отчего Пак стонет, кусая губы до крови. Он не ожидал, что будет так. Но скоро ощущения сходят на нет — только заполненность, короткие толчки, стимуляция, приятная блажь…       Мин валится на омегу и подбирает его ноги, начиная толкаться в размякшее тело, целуя плечи, ключицы, водя носом по медовой коже и щекоча. — Так хорошо… Принимаешь… — невнятно бурчит, а потом утыкается в шею, чтобы не чувствовать, как стыд накатывает с головой.       А Чимин лишь бережно поглаживает его по макушке, обнимая поперек напряженной широкой спины, взмокшей от вожделения. Он тихо постанывает, облизываясь, гладя Юнги по спине, сжимая так, что ногти впиваются в кожу. Оставляет отметины, когда становится больно, когда альфа не сдерживается и переходит едва заметную грань, а потом снова спадает за горизонт сознания, бесконечно извиняясь и без конца изливаясь в тело Чимина, поддающегося поцелуям, развязной игре языков. — Бери… — шепчет Чимин, откашливаясь.       Он нежно смотрит на раскрасневшегося Юнги, уложившего голову на его грудь, выйдя из разработанной, затраханной дырочки. Альфа смотрит на него как виноватый пес, как тот, кому бесконечно жаль. Потому что вожделение не спадает, силы исчерпываются скоротечно, но вот он, выносливый омега, до сих пор под ним, наблюдает, разрешает, подталкивает. Чимин знает, что так лучше. Он чувствует, его внутренний омега чувствует, что это важно. — Не могу… — хнычет, совсем пропадая в себе и своих влажных мечтаниях, которые не в силах контролировать. Но не трогает, только лежит сверху, дрожит, пытается убрать бережные руки Чимина с плеч. А тот лишь разминает затекшую шею, обнимает, успокаивает, разгоняет буйную кровь. Омега чувствует, как горит всё его тело, как горячая сперма стекает по ногам на простыни, как всё его тело окроплено белесыми каплями, как наполнен его живот, как сильно гудит грудь Юнги, как скачет его бешеное сердце, как хрипит альфа, разрываясь от похоти. — Я сказал брать, — немного злится, сжимая волосы на макушке, словно заставляя подняться и повиноваться. Чимин хочет. Чимин не страдает, ничего и близко не стоит с тем, что он чувствует. Лишь переживания, лишь какие-то мелкие невзгоды из-за больного прошлого. Но Юнги он хочет. Хочет телом, не только сердцем и головой.       Поэтому Юнги неловко переворачивает их и продолжает, с большей заботой касаясь тела, словно не хочет чувствовать себя тираном — виноватым, тем, кто не сдержался. Но Чимин хочет, чтобы тот не сдерживался, выпустил альфу наружу, разрешил устроить буйство, разодрать Чимина из-за желания, наполнить так, чтобы болел живот, чтобы повязал узлом, чтобы они так лежали подолгу, сцепившись, чтобы было проще — чтобы быстрее прошло. Чтобы никто не мучился, как мучился Чимин. — Хочу, чтобы омеге было хорошо, — говорит, стонет ему на ухо, когда снова кончает, вжимаясь в Чимина с невероятной силой, что тот сжимает пальцы на ногах, морщится и сжимает челюсти, пытаясь сдержаться.       Чимин хнычет, бесконтрольно стонет, когда в ночь Юнги заставляет оседлать его и принять узел, а потом свалиться без сил поперек кроватей, сбитых, с валяющимися на полу подушками. А потом, не сдержавшись, Юнги кусает Чимина. Кусает сильно, больно, впиваясь в шею, как вампир, как хищник. — Всё, всё, всё! Хватит! — умоляет омега, крича и толкаясь, когда Юнги бессознательно всасывает потекшую кровь, облизывает рану, чтобы быстрее зажило, а потом снова набрасывается, обнимая с такой силой, что можно и издохнуть от нехватки кислорода. Вся его сила выходит с одним лишь окончанием, которое очень обильно пачкает простыни и истерзанные ягодицы Чимина, развалившегося на кровати безвольной куклой. Он устал так, что больше не мог двигаться. — Прости… Я… Я… Чёрт, — продолжает дрожать, сжимая член до боли, чтобы всё прекратилось. А потом ложится рядом с Чимином, обнимает за талию, целует в лоб, елейно урча. Извиняется еще раз сто, пока Чимин старается отдышаться и прощупать глубину укуса. Кажется, похоже на метку. Кажется, что уже запеклось. Бог с ним. Всё пройдет.       Испачканные, они так провалялись до утра, пока Юнги не подскочил растопить баню и отстирать белье, прежде чем вымыть Чимина и себя заодно, а потом продолжать лежать на кроватях, обнимаясь. Он целует шею омеги, больше не кусает, не посягается, словно запретил себе, чтобы не ранить знахаря, который был так добродушен к безрассудному альфе.       Так что Юнги переживает гон, будто его и не было. Стоит ли говорить о том, что Чимин буквально оказался сожранным, как его нещадно искусали, посягались на задницу? Наверное, нет. Но он рад, что Юнги стало лучше. Что его внутренний альфа успокоился, устроившись на груди благородного омеги, поглаживающего по макушке так, словно мама ребенка. — Знаешь, — вдруг говорит Юнги, лежа на Чимине следующим вечером, — тот отвар, который ты мне дал, заставлял меня дышать. Я почти задыхался, а потом дышал, жил, чувствовал. Мне было так просто, словно во мне есть ещё надежда. — Он должен был успокоить твой разум, снять агрессию и облегчить симптомы. — Я не знаю, кто это сделал: ты или отвар, но сейчас мне гораздо лучше. Я почти ничего не помню… Надеюсь, что ты не таишь на меня обиду… — А ты таишь на меня обиду? — раздраженно кидает Чимин, смотря на Юнги так, словно тот провинился во всех смертных грехах.       Тот лишь недоуменно смотрит: — За что? — Вот именно: за что? — говорит так, словно на этом строится все их понимание. Так что, расплываясь в улыбке, нежной как ласка, Чимин сжимает руку охотника, не желая отпускать.       Жизнь начинается с нового листа: как прежде. Гон отступает, тепло приходит, стремительно выжигая на крышах свои святые символы, припекая кошек, греющихся на камнях, пригревая Чимина, ползающего за травами денно и нощно.       Юнги снова ему помогает, трепетно носит все поборы, хвостиком виляя за Чимином, изучающим землю. Что-то спрашивает, иногда хмурится, думает — но все равно ходит, что-то ищет сам, приносит, показывает, словно ученик. У Пака даже тепло на душе от такого внимания разливается, а мысли крепчают, как и ветра в начале лета. Они неспешно проживают свои дни, занимаясь обыденными делами. Как Юнги ходит с Чимином на поиски, так и Чимин собирается с мужчиной на охоту, даже если у них всего одно ружьё. Это же не беда. А вечерами они сидят, ужинают, беседуют о насущном, иногда Юнги рассказывает, что прочитал в свободную минуту, делится вещами, какие хочет сделать, даже как-то заикнулся про дом…       А ведь его двухэтажный дом просто простаивает там, в уезде, без хозяина. Чимин надеется, что заботливые товарищи альфы любезно протапливали его дом, хотя бы один человек, которому не казалось, что Юнги просто пропадал в лесах. Иначе придется много что сделать, чтобы жилище стояло еще многие годы. Такие мысли у Чимина часто проскакивали — после того, как альфа стал как-то странно себя чувствовать после наведывания гостей. Наверное, он все же скучает по дому, хоть и уверенно думает, что теперь Чимин — его дом. — А у вас есть знахари в уезде? Как вообще город называется? — Чульсан. Не думаю, что там есть кто-то похожий на тебя… Есть врачи, целители… А есть шарлатаны… — А народная медицина ценится? — продолжает подкапывать, словно видит в этом свой шанс. Может, в городе больше интересного? Может, стоит перестать быть нелюдимым? — Этого я не знаю. Мои круга же — охотники… — Юнги, наверное, даже не подозревает, к чему все эти вопросы. Ну оно и к лучшему — чтобы крепче спал, а то последнее время и так бессонницы мучают.       Кровати они, кстати, так и не раздвинули обратно. Так что, можно сказать, Чимин медленно, верно и безусловно стал открываться Юнги, словно так и должно все быть — тихо, без слов. Они ложатся спать, сопят друг у друга под боком, не чураются, омега разрешает к себе подбираться, сгребать в охапку и обнимать во сне, чтобы дышать было не трудно, чтобы не задыхаться в бессоннице. А альфа спокоен — тычется носом в шею, зализывает укус, ухаживает, убаюкивает урканьем во сне, греет руками, когда ночами холодно. Все так правильно, хорошо, словно в сказке.       Разве такие вещи должны иметь вес слов? Слова должны быть сказаны, как мантра, как объяснение? Никаких мыслей — ни грязных, ни плохих, ни хороших. Только чувства внутри, открывающиеся доброму, тихому миру на задворках леса.