Самозванец

— Юнги, я тебе на всякий случай ещё раз скажу: если ты будешь так пристально вынюхивать что-то и щупать мой живот, от этого дети не появятся, — мягко говорит Чимин, продолжая перетирать сухоцветы. — Я пытаюсь выследить твой цикл, — самоуверенно говорит Юнги, продолжая вплотную прижиматься к спине омеги. Тот лишь явно закатывает глаза и не отвлекается от работы, пока Мин занят совершенно глупыми, по омежьему мнению, вещами. Но альфа думает, что это так и работает. — Ты врач? Я ни разу не видел вашего врача, только помощника. Ты всё это время скрывал от меня? И почти что сходил с ума из-за моей течки в зиму? — Я охотник, — обняв за талию, тот опускает подбородок на плечо омеги, наблюдая за тем, как стебли высушенных цветов превращаются в мелкий порошок, — но Гани мне многое рассказывал для оказания первой помощи… — У тебя плохо получается, — усмехается Чимин, поворачивая голову к Юнги, мельком бросая взгляд на нахмурившиеся брови. — И что тебе рассказали? Как можно выследить цикл у омеги? — Ну да. Живот пухнет, запах становится насыщеннее, а ещё возможно возбуждение, когда трогаешь живот. — Раз на раз не приходится. Не думаю, что она будет или что-то со мной снова приключится. — Я, вообще-то, беспокоюсь о твоём здоровье. Ты же мой… омега, — немного покраснев, заявляет Юнги, очень настойчиво поворачивая знахаря к себе. — Если ты будешь настолько себя ненавидеть, я приму крайние меры.       Чимин только начинает смеяться, качая головой. Этому грозному альфе стоит только поучиться дерзости и его напыщенной угрюмости. Потому что Юнги самый добрый на свете человек, и что-то сделать назло он совершенно не может. А с недавних пор, превратившись в прекрасного любящего семьянина, про угрозы и забыть можно. Он только нервно предостерегает, но и Чимин не пальцем деланный. — А ещё тебе надо больше есть, — продолжает замечать, ведь он обеспокоен тем, что омега совсем не полнеет.       Чимин выглядит, грубо говоря, не очень — слишком жилистый, сухой, без жира ни на животе, ни на ногах. Не то чтобы это было проблемой визуального характера — Юнги готов поклясться, что его возбуждению нет предела при виде своего возлюбленного, но и волнение тоже скребёт по душе, потому что хочется заботы. Хочется знать и быть уверенным, что всё хорошо. Что он наберёт вес, будет ещё сильнее, чтобы если и кичиться своими мышцами и умелыми руками, то хотя бы мясом, а не просто приобретённым навыком. — Тогда корми меня так, чтобы задница росла, — фыркает, будто недоволен. Может, конечно, ему самому решать, как выглядеть, но точно не среди леса ёлок и оленей, которым дела нет до того, какими тростинками перебирает Пак, поспевая за охотником. — Или тебе нравится, когда на руки поднимаешь и тяжело становится? — Я люблю Пак Чимина, — Юнги склоняется нос к носу и смотрит нежно-нежно, готовый прильнуть с поцелуем, — а в особенности послушного, здорового и сытого Пак Чимина. Так что если этот маленький омега не будет следить за своим циклом и жиром, то альфа очень сильно обидится и будет долго ругаться…       Мин Юнги так просто рефлексирует — его лёгкий способ расслабиться, увидеть, что Чимину тоже не все равно. А потом он целует любимого, приглаживая лохматые волосы на макушке травника и прижимая за затылок поближе — чтобы точно не отрывался, забыл о делах и побыл в одном пространстве с альфой.       Быть с Чимином кажется проще простого, но на самом деле не без сложностей. Характер буйный, идеи навязчивые, погоня за силой, а ещё преисполняющая вредность, просто хлещущая через край. И его коронное: «Уходи, никто не держит» — при любом удобном случае, если они не находят точек соприкосновения. Такие моменты обычно заканчиваются нежными ласками, объятиями и пробежкой по перелеску или соревнованием скороплаванья через мирную речушку. — А я люблю Мин Юнги, который не задирает нос и не уходит на охоту под вечер. Уже за полдень перевалило, а ты всё ещё стоишь здесь, одетый и обутый, донимаешь меня, а потом именно мне ждать твою потную тушку посреди ночи…       И Юнги этого достаточно. Его любят, как и он. Поэтому целует напоследок, обнимая так крепко, что Чимин вздрагивает, подаваясь навстречу.       В лесу сегодня холодно. Юнги решил немного исследовать незнакомые тропы, прихватив топорик, чтобы оставлять зарубы на деревьях. Прерии, конечно, прекрасные — за это он любит леса, среди которых они теперь живут. Но походы всегда по одним и тем же путям, ведь Юнги знает дороги, которые уже прошёл, знает, где больше чего водится, вообще в лесу как свояк.       Чимин с ним не пошёл, наверное, в силу того, что захотел позаниматься своими делами — он же знахарь, ему вечно надо что-то изучать, придумывать, варить и думать. Юнги, когда делал заказ на книжки, попросил же ещё и что-то для науки положить, чтобы Чимин, может, нашёл что-то новое, чего не знал. Это, конечно, было очень смешно, когда Чимин сказал, что знает все рецепты, но сохранит книжку только потому, что его все погорелые. Он, если что, и их переписать успел, но всё равно хранит, словно этот бумажный пепел ему когда-то пригодится.       С такими мыслями Юнги почти прогуливается, надеясь, что сегодня будет что-то не сильно крупное, потому что у них ещё осталась оленина. Правда, всё равно надоедает есть одно и то же, вот решил и птиц словить, и, может, зайца, если встретится. Может, просто белок покормит — тоже себе занятие, чтобы лес поддерживать. Посмотреть на браконьеров, если водятся, или вдруг там неподалёку есть ещё какие деревушки, куда можно за молоком ходить или за маслицем. Чимин иногда печёт хлеб, до чего вкусный — Юнги такого не ел со времён родного дома и детства. Может, пополнить ещё рацион чем-то пожирнее, чтобы откормить омегу-доходягу, но это он не со злости или эгоизма. Он же любит.       Ветки славно щекочут тело, иногда тычутся в макушку или бьют по лицу, в особенности ёлки, оставляя на щеках крапинки, словно раздражение. Такое Чимин тоже обычно всякими мазями замазывает, реже — просто целует. Хотя такое лекарство Юнги нравится больше всего. Вроде уже как год вместе, если не больше, а всё равно тот артачится, словно впервые видятся, но иногда и ласки просит, и сам её даёт. И почти всегда Юнги готов расплакаться от того, насколько сильно он влюблён. Перед всем лесом и своими товарищами — он альфа с первой буквы, перед своим омегой — почти никто. Потому что его личность заканчивается тогда, когда их взгляды соприкасаются. Он такой дурак, когда любит. А он любит безгранично всегда, потому и дурак тоже — каждую минуту, секунду. Каждый миг, каждая мысль о Чимине — всё это его жизнь, его слабость, его благословение.       Наверное, если бы Бог выбирал самого счастливого человека на свете, это был бы Юнги, такой добрый, любящий и совершенно мягкий. Который держит дом на себе, который ухаживает так, что ноги скрипа половиц не знают. Чимин, конечно, вряд ли похож на того, кто ничем не занимается, но если бы в нём не было инстинкта выживания, который всё ещё кричит в душе, и не было бы приученного постоянного труда, то Юнги бы сделал всё, чтобы омега просто лежал и сложностей не видывал. Даже если бы Чимин ему подарил чудо в виде ребёнка — не нянчился бы с ним, потому что Юнги. У него есть Юнги.       Но Мин вообще крайне редко задумывается о детях. Ему и так хорошо. Лес — его ребёнок, а Чимин — супруг, хоть и на словах, без венчания и церквей, но с клятвой за ужином, с поцелуями перед сном, перед прыжком в холодную воду после спора…       Так и проходит его охота. Не быстро, но и не долго. Юнги подстреливает несколько куропаток, собирает их в суму, бродит и палочкой иногда ветки приподнимает, смотрит, есть ли грибы. Иногда и их собирает, когда правда есть. По полю не ходит, только по кругу шарится, срывая маленькие колокольчики, которые, к сожалению, вянут быстрее, чем он успевает собрать небольшой букетик. Ну, Чимин засушит и чай сварит, чего уж там до романтики. Юнги на праздники готов и в город ночью идти, не спать, чтобы цветов принести, если тот их любит.       Чимин, кстати, как оказалось, очень любит сладкое. Так что когда Юнги принёс корзинку мёда, тот взлетел от радости и чуть не расплакался, когда его уплетал ложками, а потом чесался. Так он и ягоды ест. Говорит, что закатывать будет только овощи, если Юнги привезёт ему уксус. Потому что всё сладкое должно быть тут же оприходовано. Ну, Юнги и сам сварит банку варенья, чтобы зимой было что поедать за чаем.       Продолжая придумывать новый путь, Юнги до чего странно начинает себя чувствовать с каждым новым метром, пройденным по протоптанной дорожке. Вроде и деревушкой не пахнет, и на переправу не похоже, но всё странно, словно лес уже кем-то изучен. Может, такие же отшельники? Хотя вряд ли. Юнги бы их замечал в лесах, судя по тому проведённому времени в них.       А потом его сердце сжимается от невыносимой боли.       Он слышит плач ребёнка. Прямо в лесу.       Юнги всегда считал, что лес для детей — это смерть. Потому что там опасность на каждом шагу, начиная от безобидных ежей, заканчивая медведями. Хоть они тут и не водятся, всё равно подумать страшно, чтобы тут кто-то заблудился.       Он сразу же побежал в сторону хныканья и обречённого рёва. Спустя несколько минут поисков Юнги натыкается на запутанное в одеяло чудо, сидящее под нависшей веткой ели. Почти спрятался, так сказать, как рыжики обычно прячутся от людей. Юнги очень аккуратно подошёл, словно ловит дичь, опустился на четвереньки, глазами попытался распознать, увидеть, проанализировать.       Это был совершенно маленький малыш, лет четырех, может, постарше, может, ещё младше. Совсем один, без вещей, только какая-то старая одежда и одеяло. Заплаканный весь, уставший, почти серый.       Юнги решился подползти ближе. Ребёнок тут же его увидел и, вместо ожидаемой реакции — побега, — тут же бросился альфе на шею. Он плакал громко, надрывно, почти душил маленькими ручками, и у Юнги почти разорвалось сердце от страха и жалости. Странные ощущения.       Он впервые держал на руках ребёнка. Прижимал к себе замёрзшее тельце. Гладил по крохотной голове. Укачивал на руках, успокаивал. И, наверное, как можно быстрее спешил домой. Он обошёл всю округу с ребёнком на руках, прежде чем осознать, что это был чей-то очень ужасный поступок, за который он бы стал стрелять на поражение.       Голову одолевали разные мысли — что скажет Чимин? Что будет с ребёнком? Они его оставят? Кто этот малыш? Девочка это или мальчишка? Омега, альфа? Кто его недобросовестные родители? Что было бы, если б Юнги его не услышал или подумал, что это визг лисы?..       Теперь это его явно не волновало, когда ребёнок в безопасности, а Юнги аршинными шагами бежит домой, врываясь внутрь так, словно дело не требует отлагательств.       У Чимина при виде маленького создания даже всё из рук падает. Он сразу меняется во взгляде, тут же оказывается рядом, забирает ребёнка себе на руки и осматривает, по весу щупает, даже в одеяле всё понимает — то ли это инстинкт омеги, либо просто наученный жизнью, сколько ведь раз лечил детей… — Срочно нести её в баню, — говорит тот, отдавая, как оказалось, девчонку альфе, — я для тебя топил. Я сейчас подойду. Иди быстрее, она же вообще вся промёрзла!       Юнги слушается незамедлительно, кидая все свои вещи и заскакивая в баню. Ему неловко от того, что это ребёнок и тем более девочка, даже как-то странно, стыдно. Он бы, если честно, сам сейчас зарыдал от вида её обеспокоенного розового лица, но Чимин приходит как раз вовремя. — Как ты понял, что это девочка? — спрашивает так, словно с магией столкнулся. — По форме головы и весу. Девочки всегда весят меньше. Чувствуется, что кости тонкие. А ещё она альфа. Это потому что запах тяжёлый. У детей альф обычно сразу запах появляется, — говорит тот, принимаясь уже забалтывать девочку.       Наверное, она вообще едва ли понимала, что происходит. Ей хотелось есть и спать. Поэтому Чимин очень быстро ее вымыл, а потом приказал Юнги отмыться от пота. Так что альфа даже не знает, что там происходило в доме, потому что когда он вернулся, то девочка уже спала.

ઈ ઉ

— Как зовут малышку? А? Как? — Чимин сам на себя не похож. Юнги почти с ума сошёл, когда увидел эту сторону омеги. Травник, оказывается, милашка, когда сыт, здоров и… возможно, что является особенным пунктом, рядом есть дети. Он, может, как истинное чувство, испытывает эмпатию к деткам, как омега, а может, просто с Юнги себя ведёт как главарь. Всё же, может, он всё ещё дуется, что когда-то Мин назвал его альфой? Ещё и непослушным? Наверное, отыгрывается. Но сейчас это довольно милое зрелище.       Краснощёкая альфа хихикает и говорит с ним так, словно вчера не ревела среди глуши. — Девочку зовут Хванён, — тянет она, растягивая губы в очаровательной улыбке. Вымытая и успокоившаяся, она была очень красивой девочкой. — А фамилию свою знаешь?       Она мотает головой, смотря на волосы Чимина с восторгом. Они светлые, отросшие и мило покачивающиеся на лбу, щекочут веки. — Тогда ты будешь Мин Хванён, малышка, — Чимин поднимает её на руки и покачивает, пока девочка трогает его волосы и поглядывает на серьёзное лицо Юнги. — А ты лицо попроще, дети боятся злых мужчин. — Я сама доброта, — усмехается Юнги, но всё же боится подходить ближе, добродушно взмахивая ладонью, смотря на девчонку в ответ. — Привет. — Красивый, — говорит она, а потом хихикает, утыкаясь Чимину в шею. — Да, Чимин очень красивый… — с довольной ухмылкой Юнги скрещивает руки, поднимая подбородок повыше, меряясь взглядами, а Чимин лишь закатывает глаза и сдерживает смешок, тихо, одними губами говоря: — Это она про тебя…       Было необычно, когда в доме бегает непоседа. Залазит на кровати, что-то нюхает, спрыгивает обратно, залезает к Чимину на колени и мешает готовить отвары, ворует мед, потом пробует жир, кривится от вкуса, ускакивает за Юнги к калитке, прямо босыми ногами, дергает его за штанины и просится на шею — чтобы посмотреть на лес. Очень юркая пигалица. Но быстро привыкает, будто всегда так было. Только вот вместе с этим появляются мысли о будущем. Наверное, с появлением таких нежданных гостей придется идти на крайние меры, к которым он хотел прибегнуть еще тогда, когда только-только ступил на порог накренившегося сарая Чимина, который теперь выглядит как нормальный обжитый дом. — Чимин-а, — вечером, когда Хванён еще юркала по комнате, а мужчины уже устраивались спать, подготавливая место ребенку между ними, альфа решается поговорить.       Чимин лишь смотрит устало и совершенно незаинтересованно, словно это не важный разговор. Только после странного выражения лица и глаз, полных волнения, он стал прислушиваться, словно от этого зависела жизнь. — Я хочу завтра увести вас в городок, — почти ставит перед фактом. Потому что так будет лучше для всех. Ребенку в глуши нечего делать. И это страшно — оставаться вот так в полном одиночестве, даже не давая маленькой жизни узнать на вкус общество. Если Чимин был знахарем в своей былой деревне, а Юнги — охотник с миллионом знакомых и своих товарищей, то эта девчушка знает только их, и Мин правда озабочен тем, что будет, если они не попробуют сделать доброе дело, которое теперь становится их родительской обязанностью. — Город?.. — тихо интересуется Чимин, поворачиваясь на бок и придерживая запрыгнувшую на постель девочку, чтобы не скатилась обратно. — Ты правда хочешь… — Я не бросаю это место и твою жизнь, Чимин, — с долей переживаний говорит тот, пододвигаясь к нему ближе и тоже аккуратно приобнимая Хванён, улёгшуюся на мягкой подушке. — Просто… Я хочу, чтобы всё было куда лучше, чем это самозабвенное затворничество. Я знаю, что ты хочешь лечить людей — ты каждый день что-то делаешь, и это не привычка, а твоя жизнь. Я хочу кормить людей. И в частности содержать семью так, чтобы ты не забывал вкуса молока. Я даже не стараюсь возродить это место — я живу тут только потому, что люблю тебя. Если бы не твоя упертость и моя слабохарактерность, ты бы давно уже спал с моим котом в доме в городе, работал знахарем и скуки не знал. А теперь… У нас есть это чудо, — Юнги показывает пальцем на милую мордашку ничего не понимающей альфочки. — Ты думаешь, будет правильно… оставаться вместе с ней среди ёлок? — Она явно не хочет быть ещё одной Санщиллен, — усмехается Пак, прикрывая глаза и задумываясь. — Я тебе верю. Если ты видишь, что в городе будет лучше, то давай. — И что так повлияло на твой выбор? — Наверное, то, что я правда смог стать отцом, — горько говорит Чимин, стирая невидимую потёкшую слезу, размазывая горечь осознания. Юнги едва сдерживается, чтобы не стиснуть его в своих руках, но Хванён не даёт — ворочается и что-то говорит: «город, город, город!»       Так они и ложатся спать. Потому что завтра будет очень длинный путь.

ઈ ઉ

      Дом возвышается над остальными постройками посёлка, словно гордый страж охотничьих угодий. Двухэтажное строение из потемневшего от времени бруса выделяется среди скромных домишек поселенцев своей основательностью и достатком. Юнги правда был зажиточным охотником, и даже тогда, спустя год, если не больше, ступая на границы городка, прохожие его узнают милыми улыбками, очень многозначительно поглядывая на скромного Чимина с ребенком за спиной.       Они пробежали большую часть леса с грузиками на спинах: хорошо, что девчонка не устала и повеселилась, даже с ними побегала по полю, где не было веток и опасностей. А теперь они — в городе. В Чульсане. Чимин не успел ничего рассмотреть только потому, что они шли по окраине к дому Юнги, который выбрал прелестное место — почти рядом с лесом, с видами на густую тёмную зелень и вдали от людей.       Широкая лестница ведёт к массивной входной двери, украшенной медными накладками в виде охотничьих рун. По обе стороны от входа раскинулись окна с резными ставнями, сквозь которые пробивался тёплый свет ламп — кажется, в доме кто-то был. Оно и не удивительно — друзья в беде не бросят, и дом передержат, если надо будет. Наверное, кто-то из них все-таки верил, что когда-то охотник вернется обратно. А над крыльцом нависал козырёк, украшенный искусной резьбой, изображающей сцены охоты.       Гостей встречает дом просторной прихожей, где на стенах красуются трофеи — оленьи рога, чучела лесных птиц и головы добытых зверей. От прихожей широкая дубовая лестница уже ведет наверх, а направо уходит коридор в гостиную, откуда уже вылетает никто другой, как Гани вместе с двумя товарищами, которых Чимин не узнаёт — возможно, что не видел. — Вот те на! Что за новости! Юнги привел к себе домой… Юнги! — вопит самый старый, почти отхлестывая мужчину ладошкой, смеша Хванён. — Вот чем ты там занимался? — Пап, это лишнее. — Да я знаешь сколько нервов вытрепал твоей мамаше, когда мне Гани сказал, что ты в какой-то дыре остался… Ох ты боже мой, и всё из-за… А как вас звать, любезный? — успокоившись, тот мило улыбнулся Чимину, опустившему ребёнка на пол. Та сразу ринулась исследовать домище, а он — с щадящим щёки румянцем стал неловко отвечать, как в те времена, когда вообще не говорил. — Чимин, пап, его зовут Чимин, а девочку зовут Хванён, — говорит за него Юнги, когда понимает, что, перенервничав, тот ничего из себя не выдавит. — Твой ребёнок? — удивляется отец, всё никак не отдавая мужчин в руки очага и других знакомых. — Нет… Не будем об этом, хорошо? Я лично с тобой поговорю, только когда вы благополучно оставите нас одних… А потом, может, завтра, я договорюсь с вашей охотничьей группой сходить до нашего… старого дома. Отдадим его вам под лесной домик, и вещи кое-какие принесёте обратно… — Сегодня, — как-то более грозно говорит Чимин, смотря ещё так, словно загрызть готов. — Сегодня. Сегодня нужно будет помочь. — Вы что, даже самые важные вещи не смогли притащить? — сетует второй мужичок, посматривая на нового знакомого. — Если здесь сегодня в ночь не будет трав — я труп, — очень убедительно говорит Юнги, затаскивая Чимина с порога внутрь гостиной, где царит особый уют.       Огромный камин из серого камня — сердце дома, а вокруг него располагались мягкие кресла с вышитыми подушечками. На полу раскинулся старинный ковёр из чьей-то мягкой шкуры, где уже лежала счастливая альфочка, а на стенах висели картины с пейзажами окрестных лесов. Особое внимание привлекал массивный стол из мореного дуба, способный вместить множество людей — наверное, за ним часто собирались охотничьи консилиумы. На полках вдоль стен расположились книги, в частности по охоте, коллекции минералов и старинные карты охотничьих угодий.       Чимин даже не сразу замечает, как вокруг его ног стал виться пушистый двухцветный кот, почесывая мордочку о его щиколотки. Юнги даже пожертвовал своей животинкой, чтобы приглядывать за таинственным непутёвым знахарем… — Его зовут Дуни, — говорит Гани, подходя поближе и улыбаясь, будто и вправду счастливый. — Я очень рад, что ты… смог перебороть свои страхи… — Да ладно, — отмахивается Чимин, одним глазом приглядывая за озорницей, бегающей вокруг миленького дивана. — Теперь я смогу познакомить тебя с лекарем. Может, ты тоже будешь с ним работать… — Нет, я работаю исключительно один, — быстро пресекает Чимин, всё же решив присесть, чтобы не топтаться и продолжать осматривать просторы уютного дома охотника. — Как-нибудь… куплю лавку, как-нибудь стану торгашом. А потом будет слава, стану предлагать услуги знахаря…       Юнги было приятно слышать, как Чимин вдохновляется своим будущим. Приятно было думать, что теперь можно будет без сомнений застроить второй этаж, чтобы его маленький кабинет не был одиноким, — дать волю воображению Чимина, чтобы он сам распоряжался хозяйством, решился заняться любимым делом. Чтобы в каждом уголке их дома были смешанные ароматы, напоминающие обо всем самом хорошем.       Чтобы Чимин обучил Хванён травничеству, судя по тому, как ей было интересно помогать знахарю в один день перед их скороспешным решением уйти из леса. Или, быть может, Юнги бы тоже с радостью помогал девчонке освоить и стрельбу, и рассказать про лесничество…       Чтобы всегда торопиться обратно с охоты, топить баню, не ютиться в четырех стенах, иногда гулять, игнорируя взгляды прохожих. Подарить любимому человеку достойную жизнь…       И жизнь совсем незнакомой девчонке, которую Юнги готов назвать дочкой.