Закрывать уши, воруя колокольчик

       — Доброе утро, господин Ло Хуашэн. А что, сегодня стихов не будет? — полюбопытствовал Хэ Тао, глядя на печального Ло Хуашэна, сидящего на крыльце.        — Не будет, — тяжело вздыхая, ответил тот.        — И вчера не было, — подметил Хэ Тао.        — И завтра не будет, — расстроено протянул Ло Хуашэн, и коротко поклонившись Хэ Тао, вернулся в свои комнаты.       И Хэ Тао надо было бы обрадоваться, что он наконец-таки избавился от непристойных стихов в исполнении Ло Хуашэна, да вот только обнаружилась, что без них было совсем худо.       Хэ Тао не был суеверным человеком, но все же иногда предпочитал придерживаться неких правил в том, что касалось его собственного благополучия. Например, он не планировал ничего важного в пятый день недели, потому что ему в этот день катастрофически не везло, или же предпочитал не возвращаться за забытыми вещами домой, потому что поговаривали что, если часто так делать, можно лишится чиновничьего звания.       Но, когда на третий день воздержания от похабных стихов, на работе на него чуть не упала деревянная балка с потолка, которая до этого держалась лучше всех, Хэ Тао понял, что нужно было что-то делать. Как оказалась, каждый день который не начинался с дурацких стихов, был таким невезучим для Хэ Тао, что тому следовало бы запереться в доме и оттуда не выходить. Хотя он был уверен, что даже в безопасных стенах дома его настигла бы какая-нибудь неудача. Поэтому в тот же вечер, Хэ Тао, вернувшись домой и даже не переодевшись, сразу же постучался к Ло Хуашэну.        — Господин Ло Хуашэн, Вы спите?        — Нет, — послышался грустный голос.        — Позволите тогда войти к Вам?        — Конечно.       Хэ Тао осторожно открыл дверь и обнаружил Ло Хуашэна сидящим на полу своей комнаты, а вокруг него были разбросаны десятки исписанных стихами, белых страниц бумаги. Комната выглядело ужасно, и Ло Хуашэн от неё не отставал: грязная голова, помятое лицо и одежды для сна, что видели лучшие времена. Он выглядел жалко, и Хэ Тао тяжко вздохнул.        — Что у Вас случилось, господин Ло Хуашэн? — осторожно спросил он.        — Я прочитал ту книгу… И не понял почему она так плоха… А потом понял… И… Хочу всё сжечь… — жалобно протянул тот.        — Почему же? У Вас ведь есть и неплохие стихотворения… Кхм, вот, например, это вполне неплохое, — сказал Хэ Тао, зацепив с письменного стола первый попавшийся лист бумаги и даже не прочитав стихотворения, развернул лист к Ло Хуашэну.

«Весенние картинки, Рассматриваешь ты. Вновь предвкушаю я, Жаркую ночь…»

      Прочитав вслух стихотворение, Ло Хуашэн округлил огромные глаза.       — Вам и правда такое нравится? — слегка смутившись, спросил он, изумлённо глядя на Хэ Тао.       Ло Хуашэн хоть и был дурачком, но не раз видел, как Хэ Тао морщится, поутру слушая его стихи, отчего предполагал, что некоторые из них ему были не по душе. У Ло Хуашэна, конечно же, был ещё один вариант, что некоторые из стихов он посвятил другому человеку, а не Хэ Тао, потому тот негодует, но чиновник Тун Сюэ, за чьим советом он обратился, смело его заверил, что до Хэ Тао у Ло Хуашэна никого не было.        — Конечно нравится, стал бы такой человек как я, Вам врать, — дав себе смачный воображаемый подзатыльник, уверенно сказал Хэ Тао.        — Спасибо, — растерянно проговорил Ло Хуашэн, глядя на то, как Хэ Тао, присев прямо на пол и освободив себе немного места от бумаг, стал искать удачные стихи.        — А вот это стихотворение про мазь лучше и правда сжечь, — хмуро сказал Хэ Тао, вглядываясь в помятый лист и прикидывая, в каких примерно обстоятельствах его написал Ло Хуашэн.        — Я тогда вообще всё сожгу! — обиженно протянул тот, указывая на ворох бумаг.        — Зачем же торопиться? Можно их оставить на зиму и использовать вместо хвороста, — невозмутимо ответил Хэ Тао, на что Ло Хуашэн обречённо схватился за голову.        — Почему всевышние боги наказали меня?! Я ведь ничего плохого им не сделал! — громко начал выть он, катаясь туда-сюда по полу.       Не в силах смотреть на всё это безобразие, Хэ Тао вновь схватил первый попавшийся листок и ободряюще сказал:        — Не стоит так убиваться по пустякам, думаю, Вам просто нужно немножко изменить уже написанные стихи, чтобы они стали звучать лучше. Менять ведь всегда проще, чем создавать с нуля. Так, давайте посмотрим, что тут у нас…       Прочитав стихотворение на помятом листе Хэ Тао тут же решился его поменять, дабы звучало оно более-менее привычно.

«Не могу я заснуть этой ночью, Ведь вокруг распустились цветы. Они как сказочные видения, В прикосновениях рук — нежность и мечты. Природа сама пробудила во мне Желание в полночи творить и вздыхать. Прекрасный лик моего возлюбленного, В моих стихах бессмертно искать.»

      Закончив со своим неожиданным потоком вдохновения, Хэ Тао остановился и удивлённо посмотрел на Ло Хуашэна. Тот восхищённо на него глядел, после чего разразился громкими овациями.        — Это было великолепно! Просто великолепно! — неустанно повторял он, после чего восторженно спросил: — Не хотите стать моим редактором? У Вас явный литературный талант!        — Нет, увы, мне не положено! – тут же отрезал Хэ Тао, у которого шея начала болеть от воображаемых подзатыльников. — Даже при всём желании, чиновникам запрещается заниматься какой-либо деятельностью, помимо основной. Исключение составляет лишь написание трудов, что восхваляют государство и правителя, — как можно сдержаннее произнёс Хэ Тао, чтобы Ло Хуашэн ему поверил.        — Жаль… Я тогда их точно сожгу… Литературного таланта у меня совсем нет… — отрешенно бросил Ло Хуашэн, вновь поникнув.        — Господин Ло Хуашэн, Вы… — Хэ Тао тяжело вздохнул, и остановив воображаемого себя от подзатыльников, решил-таки сделать неуместное предложение Ло Хуашэну. — В храме, что я не так давно посещал, на днях в дальнем павильоне должны были разместить статую богини Сяо Шо, что покровительствует писателям. Если хотите, можем туда сходить… помолиться.        — Я бы с радостью! — восторженно произнёс Ло Хуашэн, и тут же вновь поник. — Но, по правде говоря, я боюсь туда идти.        — Так в Вас всё-таки вселился демон, как я ранее и предполагал, да? — понимающе кивнул Хэ Тао, вспоминая случай с зелёной маской.        — Нет, когда мне было около пяти лет, я вместе с родителями пошел помолиться в храм и рядом со мной провалилась статуя… Я как сейчас помню, как мраморная голова богини Ци Юэ покатилась к моим ногам. Люди начали кричать, повсюду бегали монахи, а один мужчина, увидев меня, сказал, что во всем виноват только я. «Ты рассердил богов своим невежеством!» сказал он, и я сильно испугался… С тех пор предпочитаю не ходить в храмы.        — Получается Вы такой же, как и я, суеверный человек?        — Такой же? — воодушевленно спросил Ло Хуашэн.        — На меня недавно чуть не свалилась деревянная балка, — честно признался Хэ Тао. — Это произошло в один из тех дней, в которые Вы не встречали меня поутру своими…необычными стихами. Думаю, они были своего рода оберегом, и теперь, их лишившись, на меня напали всевозможные несчастья.        — Получается, мои стихи Вам теперь жизненно необходимы? — восторженно спросил Ло Хуашэн.        — Получается так, — скрепя сердце, ответил Хэ Тао.        — Тогда Вы позволите и дальше о Вас заботиться и оберегать от несчастий своими глупыми стихами? — громко спросил Ло Хуашэн.        — Был бы Вам очень благодарен, если бы Вы это сделали, — тяжело вздыхая, ответил Хэ Тао.        — Тогда я тотчас же приступлю к выбору стихов! Я должен со всей ответственностью выбрать Вам лучшие обереги, — воодушевившись, крикнул Ло Хуашэн и тут же кинулся к своим записям, начиная их отшвыривать в стороны в поисках достойных стихов.        — Благодарю, и… После обеда помойте голову, я подогрею Вам воду, — тихо сказал Хэ Тао и вышел из комнаты Ло Хуашэн, прикрыв за собой дверь.       После этого Ло Хуашэн написал дюжину стихов, восхваляя некоего заботливого мужа, а сам заботливый муж на следующий день в одиночку отправился в храм, где зажёг несколько благовоний в честь богини Сяо Шо, и встав на колени перед её статуей, тихо попросил:        — Милостивая Богиня, прошу, отберите мой литературный талант и отдайте его Ло Хуашэну. Мне он ни к чему, а ему просто жизненно необходим. Смилуйтесь над нами, и подарите каждому из нас то, что ему действительно нужно.