Чонним-Дон

В комнате витает напряженность. Хосок сидит за столом, ссутулившись над тетрадью, пытаясь сосредоточиться на чтении. За спиной раздаются голоса друзей — Тэхен и Чимин шумно обсуждают что-то на диване. — И как он вообще стал твоим другом? — внезапно спрашивает Тэхен, не выдержав, когда Хосок упоминает очередную деталь о Мин Юнги. — Ты вообще заметил, как он похож на… ну, ты знаешь, кого? В комнате наступает тишина. Чимин отрывается от телефона и хмурится, бросив настороженный взгляд на Хосока. Слова Тэхена зависают в воздухе, превращаясь в колкие шипы, от которых невозможно уклониться. Парень не сразу отвечает. Он встает с места и медленно подходит к окну. За занавеской прячется вечерняя тьма, но в отражении стекла он видит себя: сжавшегося, уставшего, отчаянно пытающегося скрыть боль. — Похож, да, — бормочет Чон, почти не разжимая губ. В голосе нет уверенности. Тэхен сдавленно кашляет, чувствуя себя виноватым. — Слушай, извини, я не хотел… Я просто… ну, ты же знаешь меня, — он неуклюже пытается разрядить обстановку. — Я ведь не имел в виду ничего такого. Хосок резко поворачивается к ним, выдавливает натянутую улыбку, от которой даже у него внутри все сжимается. — Все нормально, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Правда. Чимин переглядывается с Тэхеном, но больше вопросов не задает. Чон стоит и смотрит на своих друзей, осознавая, как легко они задевают самые больные места, даже не подозревая об этом. Бросив напоследок неправдоподобную отмазку, он выходит в коридор, ощущая, как сердце стучит в груди. Ему нужно побыть одному, чтобы собрать мысли, проглотить ком в горле. Шаги эхом раздаются в пустом коридоре общежития. Воздух здесь пропитан запахом давно не открывавшихся окон и моющего средства. Шатен прижимается к прохладной стене, опускает голову и пытается выровнять дыхание. Внезапно раздается вибрация телефона в кармане. Хосок машинально вытаскивает его и видит на экране сообщение от Юнги: «Как ты? Можем встретиться, если хочешь.» Парень невольно стискивает зубы. Почему Юнги всегда так чувствителен к его состоянию, так интуитивно понимает, что что-то не так? Словно… словно это Ли снова рядом, как прежде. Пальцы предательски дрожат, пока он пишет короткий ответ: «Все нормально. Да, давай.» Городская весна щедро делится запахом липкой, еще сырой земли и первых цветов, разбрасывая свои дары в каждом порыве ветра. Улица, вымощенная брусчаткой, отсвечивает влажным блеском, пряча между камнями крошечные лужицы. Хосок стоит у светофора, и как бы иронично это не звучало, напрягает все мышцы, чтобы не выдать напряжение. В нем копошится странное чувство: горечь, смешанная с растерянностью, почти болезненные уколы знакомых ассоциаций. Он краем глаза замечает Юнги, и тот идет чуть впереди, с привычной легкостью перекидывая сумку через плечо. Движение будто вызывает сжатие в груди Хосока, как пружину, вот-вот готовую лопнуть. «Черт», - думает он, стиснув зубы. Слишком много совпадений, слишком остро. — Ты сегодня какой-то… — Мин замолкает на полуслове, внезапно меняя тон, будто понимает, что его прямота может вонзиться больнее, чем предполагалось. — Устал, да? Голос Юнги мягкий, почти музыкальный, с той же интонацией, с которой Ли когда-то спрашивал о чем-то совершенно обыденном. Хосок чувствует, как по его спине прокатывается холодный пот. Он даже не сразу понимает, что на лице его застыло выражение полного отчаяния. Обычные слова вдруг превращаются в шипы, с каждым разом пронзая воспоминания, которые он пытался закопать поглубже. — Нет, все нормально, — отвечает Хосок, звучит неубедительно. Он старается вложить в голос больше уверенности, но не может победить предательскую дрожь в горле. Они переходят дорогу, и Чон будто бы слышит, как мокрые камни скрипят под подошвами. Он идет медленно, каждый шаг отдается в висках пульсацией тревоги. В голове мелькают сцены из прошлого: Ли Юнги, смеющийся где-то рядом, его голос, расплескавшийся в солнечных лучах, вроде искры. От воспоминаний становится тяжело дышать. — Знаешь, — Мин вдруг останавливается, и Хосок, не успев затормозить, чуть не налетает на него. Резко поднимает голову, чтобы встретить его взгляд, и тут же отшатывается. Сердце сжимается болезненным спазмом. — Ты точно уверен, что у тебя все нормально? — настаивает Юнги, и в глазах читается неподдельная забота. Хосок не знает, что ответить. Молчит, глядя на лицо впереди. Легкость в том, как Юнги стоит, а в глазах дрожит мягкая печаль, сводит с ума. И еще — эти самые чертовы привычки, будто резьба по памяти, которая отзывается болью. — Просто… мысли, — еле слышно произносит он. Он отступает на шаг, стараясь не выдать дрожь в руках. Внутри все горит и крошится, и он почти ненавидит себя за эту слабость. — Ты говорил, что тебе завтра рано вставать? Мин фокусирует взгляд на Хосоке. Он медлит, будто взвешивая каждое слово, будто может сказать что-то, что изменит все. Но потом просто кивает: — Да. Новая подработка.  Даже такие простые слова звучат слишком знакомо, как эхо из прошлого, и Хосок отводит взгляд, чувствуя, что в горле нарастает горечь. Откуда это чувство — быть в ловушке воспоминаний? Кажется, что сейчас, прямо здесь, он утонет, погрузившись в зыбучие пески былого. Ветер приносит запах сирени. Воздух тяжелый, влажный, как душа Чона, полная грозы, но не способная разразиться. Когда встреча подходила к концу, и минута, казалось, превращалась в вечность, Хосок все больше ощущал давление. Мин стоял перед ним, спокойно, будто все, что происходило между ними — нечто совершенно обыденное. Это и было проблемой. Внешне все выглядело как обычная прощальная сцена после пары часов общения, но для Хосока каждая секунда тянулась, как натянутый канат, готовый порваться. — Ну что, — произнес Юнги, останавливаясь в шаге от парня, — приятно провели время. Спасибо, Хосок. Он кивнул, но не мог сказать больше. Его глаза, избегающие глаз напротив, едва стремились избегать этого мимолетного контакта. Хосок всегда знал, как говорить, но в эту минуту его слова теряли всякую форму. — Да, конечно, — почти беззвучно ответил он, сжимая руку в кулак. Хосок ощущал, как боль сжимает грудь, как её тяжесть начинает подступать. — Я… тоже рад был встретиться. Мин улыбнулся, а эта улыбка была одновременно теплой и далекой, будто он не видел, что происходит в глазах Хосока. Для него это была простая встреча, обычное времяпрепровождение, в то время как для Чона каждый взгляд, каждый момент с ним теперь обретал почти болезненную значимость. Хосок не мог больше смотреть ему в глаза. Он стиснул зубы, повернувшись в сторону, чтобы укрыться за стеной. В его груди что-то беспокойно клокотало, не давая покоя. — Ну тогда… пока, — сказал Юнги, его голос не утратил своей мягкости, он повернулся и пошел в сторону выхода из кафе. Хосок наблюдал за ним, но, как только тот оказался в дверях, сжался, будто бы внутренне готовился к удару. — Пока, — его голос был глухим, сдавленным, будто не мог вырваться наружу. Парень сам этого не понял, но слова прозвучали так, словно прощание было не для Юнги, а для него самого. Прощание с чем-то, что он не хотел отпускать. Вернувшись лучше не стало. Кареглазый стоял в дверном проеме еще пару секунд, а затем резко закрыл её за собой. Он оперся спиной на стену, чувствуя, как его тело, только что наполненное чувством напряжения, теперь освободилось, но эта свобода была обманчива. В его груди продолжала звенеть пустота. Отдаление. Страх перед тем, что он не смог остановиться. Он не знал, что делать с этим, что именно он ощущал, но это чувство захватывало его целиком. Дома он оказался в полной тишине. Порой в такие моменты Хосок ощущал, как громкие звуки в голове затмевают этот покой, который на самом деле был обманчив. Он снял куртку, бросил её на кресло, пошел в ванную и включил воду в раковине. Тело, казалось, двигалось автоматически, но ум остался где-то далеко, думая о том, что он только что пережил. Чон не мог избавиться от ощущения, что что-то пошло не так. Он был уверен, что должен был сделать что-то по-другому. Он не мог понять, что именно не так с этим человеком, с Мин Юнги. Или, может быть, он все понял? Или его собственные чувства, которые не должны были возникать, все равно пробрались в его жизнь? Он подошел к зеркалу, и его взгляд встретился с собственным отражением. Глаза, усталые и напряженные, пытались понять, что творилось с ним внутри. Он был испуган. Не столько самим этим чувством, сколько тем, как оно появилось — точно нарастающая волна, которая не отпускала его. Чон сжался, прикрыв глаза руками. Дыхание было тяжелым, а мысли все запутывались. Он был подавлен, но в то же время не мог найти покоя. Мин Юнги… каждый момент с ним вызывал у него дежавю, но это не было приятным ощущением. Оно обжигало, потому что напоминало об утраченном, об исчезнувшем, о том, что когда-то было настоящим и больше никогда не вернется. — Почему он так похож на него? — прошептал он, не обращая внимания на себя в зеркале. Слова были едва слышны, но они вырвались, как исповедь, без всякого запрета. — Почему Мин вечно напоминает мне его? Это так нелепо… Хосок почувствовал, как грудь сжалась, и с каждым моментом он не знал, как справиться с этим чувством. Этого было слишком много для него. Переполняло. Внутренний голос вел Чона по кругу, но ему не было легче. Он встал, бросил взгляд на свою комнату, на мебель, на пустое пространство, которое не могло дать ответа. Парень пытался скрыть боль, но она не исчезала. И, пожалуй, он сам не хотел её отпускать. В какой-то момент стало ясно, что если он продолжит избегать этого, если он продолжит прятаться от самого себя, то когда-нибудь окажется, что не сможет различить, где заканчивается его боль и где начинается что-то другое. Чон снова подошел к окну. За ним, как всегда, тянулась бесконечная городская суета, но сейчас это всё казалось ему чуждым. Там были люди, машины, был свет, но он не мог ничего чувствовать. Мин — человек, который не знал, что его имя было меткой на сердце Хосока — был всего лишь отражением боли, которую он сам пытался пережить.