i`m on the losing side

Кожа к коже, губы к губам, тело к телу. Дыхание, оседающее мурашками на шее, мутный взгляд и тёплые пальцы, скользящие по спине. — Поцелуй меня, — хрипло просит Юнги, пытаясь придвинуться ещё ближе. Хосок молчит, но приближается послушно. Целует сладко и крепко, именно так, как нравится Юнги, словно пытается перекрыть доступ к кислороду. Юнги и без того задыхается: Хосок красив до умопомрачения, а главное — рядом, так близко, так безумно близко… «Я тебя люблю, — думает Юнги очень громко, надеясь, что он услышит. — Люблю, люблю, люблю, люблю». Хосок целует его самозабвенно, а у Юнги горят щёки и сводит желудок, а ещё сердце отзывается бешеным ритмом где-то в голове, выбивая остатки здравого смысла. Хосок — его болезнь, его смерть, его самое дорогое на всей чертовой Земле. Его хочется себе пустить по венам и забить татуировками с его именем каждый сантиметр тела, которое его, Хосока, любви недостойно. — Что мне сделать, с какой крыши шагнуть, кому себя в жертву принести, чтобы ты посмотрел на меня иначе? — сумбурно шепчет Юнги. Хосок всё так же будто глух к его словам, и лишь тянется прижать к себе плотнее, обнять крепче. Глаза у него пустые-препустые, с отголоском желания на границе зрачков, совсем как в тот день, когда случился их первый неосторожный поцелуй. Если бы Хосок знал, как сильно в ту ночь Юнги хотел ещё. — Я хочу тебя, — сбивчиво, пока картинка перед глазами плывёт и позорно мокнут глаза, — хочу тебя себе, всего, хочу твоё тело и душу, хочу, чтобы ты был моим, хочу твой смех, твои длинные пальцы и крепкие бёдра, излом твоих бровей, линию ключиц и маленький шрам на пояснице, каждую твою родинку и каждое твоё слово. Юнги разбивается на части, пока выговаривает всё это, а Хосок лишь продолжает быть немым свидетелем его боли. Как и всегда. — Скажи же что-нибудь, — Юнги колотит. — Скажи, что я тебе нужен. Скажи, что больше никто в целом мире не посмеет занять моё место. Скажи, что та ночь не ошибка. Пустота — всё, что звучит в ответ, всё, в чём тонет Юнги, и всё, чем он себя ощущает, когда, резко вздохнув, как после выныривания из воды, просыпается. — Всё в порядке? Хосок из плоти и крови заботливый, сонный и с растрепанными после сна волосами. Совсем не похож на ту сладкую боль в человеческом обличье, которая снова и снова является Юнги во снах. — Просто кошмар приснился, — хрипло бормочет в ответ Юнги. — Ох, — Хосок мгновенно мрачнеет и протягивает руку, чтобы погладить Юнги по голове. Ему легко дотянуться — они вырубились на одной кровати, достаточно большой, чтобы вместить два тела, но слишком маленькой, чтобы Юнги мог съежиться и уйти от прикосновения. Так ему хочется думать. — Ты мне не говорил. Что тебе снится? Юнги смотрит ему в лицо, от и до выражающее сочувствие, нежность, тепло. Хосок из плоти и крови тоже знает, как ранить. — Пустота, — он даже не врёт. — Боль, темнота. Жар. Хосок глядит так, словно знает, о чем тот говорит. — Всё хорошо, — бормочет он и повышает слабо голос, когда Юнги спешно отстраняется и выбирается из кровати. — Всё хорошо, Юнги, всё хорошо… — Всё прекрасно, — отзывается тот, подбирая с пола неаккуратно брошенный туда несколько часов назад рюкзак, оглядываясь вокруг в поисках других своих вещей. Уйти, уехать куда угодно, лишь бы больше не чувствовать ничего. — Куда ты сбегаешь? — Хосок неуклюже слезает на пол, путаясь в простынях и хмурясь. — Я не сбегаю, — сухо бросает Юнги. — Просто мне уже пора. — Всё ведь в порядке? Это просто кошмар, ты же понимаешь? — Да, просто кошмар. — Такое бывает, — Хосок вдруг запинается, словно нервничая. — Мне тоже… снятся. Часто. — Ясно. — Да послушай же ты! — Хосок хватает его за запястье почти грубо. — Отпусти, — Юнги смотрит исподлобья волком. Почему-то в эту самую секунду реальность таковой не кажется. — Объясни мне, что не так! Я не могу отпустить тебя, когда ты в таком состоянии. — А что произойдёт? — Ты снова исчезнешь на чёрт знает сколько дней! — И что с того? — Ты издеваешься надо мной?! — рявкает Хосок, сжимая чужую руку до боли. — Тебе вообще по барабану на то, что я тебе ещё в тот раз сказал?! — Да, по барабану! — Юнги просто не хочет больше здесь быть, не может смотреть Хосоку в глаза, не может дышать с ним одним воздухом. — А ничего, что я о тебе волнуюсь?! С Юнги хватит. — А ничего, что я так больше не могу? — отчётливо спрашивает он в ответ нарочито тихо. — Ничего, что я устал задыхаться от одного твоего присутствия? Ничего, что меня по тебе изломало всего? Хосок смотрит на него во все глаза. — Ты же всё видишь, — хрипло. — Видишь и понимаешь, да только дураком прикидываешься постоянно. И рядом быть не даешь, и далеко не отпускаешь. Чего тебе от меня надо? — Не отпускаю? А как мне без тебя быть? — Хосок звучит так, будто что-то в нём надломилось. — Так же, как был до этого, — Юнги шагает к нему ближе. — Так же, как будешь потом. Не всё ли равно? Со мной же сложно. — Сложно? — Если бы у тебя была возможность заменить меня кем угодно, для кого ты только друг, ты бы сделал это, не раздумывая, не так ли? — Нет! — Хосок в недоумении отшатывается, отпустив чужое запястье, и это словно срывает у Юнги тормоза. — Не ври мне! — рявкает он, напрягшись всем телом. — Не смей мне врать! — У тебя крыша поехала?! — Хосок кажется почти напуганным, но с места не двигается даже тогда, когда Юнги, схватив первый попавшийся предмет — пустую рамку для фотографий — запускает его в стену в полуметре от чужой головы. — Юнги, прекрати! — А то что?! — следом летит собственный рюкзак, от веса гулко встретившийся с полом. — Что ты мне сделаешь?! Думаешь, станет хуже?! Давай, ударь меня, сломай мне нос, сверни шею — всё лучше, чем тебя любить! Он резко замолкает, когда слова, крутившиеся в голове бесконечное число месяцев, вдруг язвительно повисают в воздухе. Хосок не говорит в ответ ни слова, и только смотрит совсем иначе. У Юнги к горлу подкатывает тошнота, когда он подходит почти вплотную и в отчаянии вскидывает руки. Пальцы замирают около чужого лица — совсем близко — дрожащие в бессилии. Хосока в его бесконечном сожалении во взгляде и мятой футболке хочется поцеловать. — Я тебя ненавижу, — шепчет Юнги и отворачивается, чтобы продержаться ещё немного, хотя бы до момента, когда за ним захлопнется дверь. Хосок нагоняет его в прихожей, ловит за шиворот грубо и сует в руки рюкзак: — Забери. Юнги не поднимает головы, когда берёт вещь, и только шмыгает еле слышно носом. Украдкой бросает взгляд: Хосок смотрит в упор. Говорить и делать больше нечего — Юнги облажался.