i`m on the losing side

Что-то идёт не по плану. Юнги понимает это, когда видит, что всё выражение лица Чимина, вечно крутящегося возле Хосока, всё более натянутое, в то время как последний будто этого не замечает. Какая-то его часть отчаянно хочет позлорадствовать, поэтому он занимает сторону Хосока и игнорирует Чимина, старающегося всё это время наладить между ними приятельские отношения. — Друзья Хосока — мои друзья, — заявил он как-то, чем вызвал у Юнги что-то непонятное в груди, с чем он предпочёл смириться. С каждым днём это становилось всё легче: в конце концов, Чимин не был виноват в том, что Хосок выбрал его. Так Юнги себе повторял, когда его всего охватывала тревожная яростная ревность. Он не хотел окунаться с головой в ненависть: Хосок вряд ли был бы рад. Наверное, для него это было важным: сдружить свою вторую половинку и близкого друга. Друга, который почему-то не перестал им быть после случившегося. Юнги пытался начать разговор, ещё как пытался. Он многого не понимал, но Хосок желанием объяснять совсем не горел. Он лишь отмахивался и одаривал Юнги тёплой улыбкой, как будто ничего не было. «Если ничего не было, — спрашивал мысленно Юнги, — почему ты тогда завёл парня именно тогда, когда мы оказались далеки друг от друга?» Может, Хосок думал, что это всё исправит? Наставит Юнги на истинный путь, даст ему некий толчок к пониманию, что им не быть вместе ни в одной из сотен вселенных. Подумать только, даже в этой, где Хосок клялся, что романтические чувства ему чужды, он в итоге оказался с кем-то, лишь бы этим «кем-то» не был Юнги. Страшно было представить, что происходило в других мирах, где шансов на взаимность было изначально в десятки раз больше. До какого абсурда могло всё дойти? Вероятно, до безграничного, потому как однажды к нему в квартиру безо всякого приглашения заявился Чимин. Не то чтобы он раньше тут не бывал: под прицелом сияющих глаз Хосока Юнги переступил через себя. Но если здесь был Чимин, за ним неизменно следовал Хосок. Остаться наедине вдвоём не казалось хорошей идеей ни для кого из них, но, похоже, это всё-таки случилось. Юнги недолго корил себя за проявленную мягкость: у Чимина во всей позе угадывалась тень тёмной печали, которая бесконечно не шла его мягким чертам лица и всегда слабо дрожащим рукам. — Ну? — первым делом спросил Юнги, застав того на пороге. — Мы можем поговорить? — выпалил Чимин так, будто готовился к этому, а потом добавил тихое «пожалуйста», ну и в общем… Юнги никак не мог сейчас даже про себя назвать его глупым или раздражающим, потому что, наверно, никто бы не смог, но правда была в том, что он понятия не имел, как утешать людей, особенно тех, которых, вроде как, следовало бы занести в чёрный список в реальной жизни, но которые при этом больше всего сейчас напоминали брошенных грустных котят. Ладно, по крайней мере, это он признавал. В итоге они оказались сидящими на одном диване на небольшом расстоянии друг от друга. Юнги расщедрился аж на чай, к которому Чимин притронулся с некоторой опаской, будто ожидал, что его отравят. «Неужели я настолько его запугал?» — Не пойми неправильно, — тихо начал Чимин, — я знаю, что не нравлюсь тебе. — Так, — Юнги моргает. — Но это касается нас с Хосоком и… ты единственный, кто знает его по-настоящему, так ведь? — Ты не думал, что куда лучше поговорить с ним самим? — Юнги недоверчиво вскидывает бровь. — Он наверняка не знает, что ты здесь. — Не знает, — Чимин кусает губы. — Я не могу, такое так просто не спрашивают. Он может не то подумать, может решить, что я ему не доверяю, что со мной что-то не так. Он глубоко вздыхает, словно пытаясь успокоиться, и весь подбирается, отводя глаза. Юнги впервые за сегодня замечает его взъерошенные волосы и нездоровый цвет лица. — Я пытался справиться, правда, — а ещё у него голос будто надламывается, — не думай, что я слабый. Но это меня так сильно мучает, что я не могу думать ни о чём другом, я не могу нормально спать. Мне… так страшно. Последние слова его едва слышны, но у Юнги всё равно слегка расширяются глаза. Ему знакомо это чувство. Чимин боится Хосока потерять. — Просто скажи, — ещё один вздох, — у Хосока прежде были отношения? Это не совсем то, что Юнги ожидал услышать, но где-то глубоко внутри он понимает, к чему всё идёт, и это сбивает с толку. — Серьёзных не было, — он решает быть честным. — До тебя. — А он… влюблялся когда-нибудь? Вот оно что. — А как тебе самому кажется? — Мне кажется, что со мной что-то не так, — Чимин нервно усмехается и поднимает на Юнги глаза, — потому что я не чувствую этого. Я чувствую только холод. Как будто всё не по-настоящему. — То есть? — Юнги напрягается. — Он замечательный, — Чимин поджимает губы. — Он заботливый, мягкий, бесконечно очаровательный и честный, с ним рядом я чувствую себя в безопасности и могу ни о чём не волноваться. Но я не вижу у него во взгляде того же, что у себя. Он осекается, прежде чем продолжить: — Я не могу и не хочу ничего требовать, я счастлив быть рядом с ним, я так хотел этого ещё с первой минуты, когда впервые его увидел, — он проговаривает это быстро, как нечто само собой разумеющееся, — но зачем ему встречаться со мной, зачем ему я, если он ко мне ничего не чувствует? И в этот момент Юнги, совершенно потерянный в том, что только что услышал, понимает, что от него ждут только одного ответа. От него ждут чего-то, что всё исправит, склеит трещины и даст Чимину не просто надежду, а уверенность в том, что уже завтра они с Хосоком будут наконец-то близки, как никогда прежде. Сколько правдоподобной лжи можно было бы придумать, чтобы спасти эти отношения хотя бы на время! — Скажи мне правду, — вдруг шепчет Чимин, словно прочитав его мысли, и Юнги ощущает неожиданно волну стыда. Хорошо, он скажет. Наверно, он должен быть рад тому, что правда, как минимум, надломит ситуацию ещё сильнее. Но почему-то внутри только скребется что-то мерзкое, влажное, как кровь, и острое, как игла, словно увеличиваясь с каждой секундой. Что бы он ни сказал, счастья это не ни одному из них троих не принесёт. Как бы Юнги хотел перемотать время назад, чтобы вообще не впускать Чимина к себе в дом и не оказываться в этом подвешенном состоянии, когда всё, что угодно, и даже его молчание, принесут боль. Чимин слушает внимательно, почти не шевелясь, когда Юнги, не найдя в себе смелости перейти сразу к сути, начинает откуда-то издалека, едва ли не с начала их с Хосоком дружбы. Он рассказывает о том, как они сбегали вместе с уроков, рассказывает о бесконечных наказаниях, которые они получали за дело, рассказывает о том, как Хосок однажды притащил домой двух бродячих собак и полторы недели прятал их в комнате, зная, что родители его за это, как минимум, убьют (собак в итоге забрала сердобольная соседка), рассказывает о том, как они, не сказав никому ни слова, просто от балды купили билеты на поезд в другой город и уехали с какими-то грошами в кармане, просто потому, что им этого хотелось. Он рассказывает о том, откуда у Хосока шрам на подбородке и почему он терпеть не может сладкий кофе. И Чимин, слушая безмолвно, только улыбается уголками губ так искренне, что Юнги совсем не замечает за этой улыбкой осознания. Когда он, помрачнев, наконец отвечает на заданный ему вопрос, вынужденно опустив половину деталей (самого себя в этом разговоре), то эта улыбка пропадает, и то, что за ней скрывалось, отчётливо проступает на лице Чимина. — Ясно, — он как будто не реагирует поначалу совсем никак, просто отвернув голову в сторону. Юнги тем временем спрашивает себя, зачем он всё это выложил, как будто не он еще пару часов назад с Чимином сближаться ни за что бы не стал. С каких пор он стал настолько одиноким? — Юнги, — Чимин так ровно зовёт его по имени, что Юнги совсем не ожидает увидеть дорожки от слёз на чужом лице, когда они вновь встречаются глазами. — Я могу задать ещё только один вопрос? Чимин плачет беззвучно, его плечи даже не содрогаются и голос не дрожит, когда он говорит. Но слёзы капают одна за другой, и он торопливо стирает их рукавом свитера. — Спрашивай, — и Юнги кажется это неправильным. — Ты влюблён в Хосока? Так вот, что это было. Чимин всё понял. Понял по покрасневшим скулам и блестящим глазам, по тому, как Юнги всё не мог умолкнуть, перескакивая с истории на историю: было неважно, о чём говорить, пока центром её оставался ХосокХосокХосок. Могло ли существовать на свете что-то более очевидное? Юнги не было смысла врать. — Да, — спокойно отвечает он. — Юнги, он знает? — Знает. — Господи, — Чимин прячет лицо в ладонях, качнув головой. — Господи, как же тебе больно. Юнги оторопело замирает, не ожидав этих слов. Он вдруг думает, что, возможно, Чимин не испытывал к нему и десятой доли той неприязни, которой пропитался Юнги. Он был, наверно, одним из самых добрых людей на всей чертовой планете. — Прости меня, — Чимин отнимает руки от лица и хватает Юнги за предплечье, придвигаясь ближе. — Прости, если бы я знал, я бы никогда… — За что ты просишь прощения? — Юнги чувствует что-то, похожее на дереализацию. — Перестань. Чимин бегает глазами по его лицу, будто слабо паникуя. За окном уже сгустились сумерки, и в полумраке его влажные глаза блестят почти неестественно. — Я ведь тоже… в него. Это то, что Юнги слышит, перед тем как Чимин наклоняется ближе и целует его. Он чувствует очень много вещей сразу. Шок перебивает жуткая усталость, в голове всё сбивается в кучу, а ещё у Чимина губы солёные, потому что он буквально всхлипывает, притягивая Юнги всё ближе, и тот не знает, почему не отстраняется, слабо проводя ладонью по чужим волосам будто в попытке успокоить. Юнги почти уверен, что они оба сейчас представляют кого-то другого. Хотят кого-то другого. Любят кого-то другого. Но этот другой, кажется, не хочет ни одного из них в ответ, и это так ранит за двоих, что нет сил бороться. Юнги тянет его к себе, чуть ли не затаскивая на колени, и жмурится изо всех сил. Хосок целуется иначе, он помнит. Но от Чимина пахнет им, как будто он только что выскользнул из его объятий, и этого достаточно, чтобы забыться на мгновение. Они едва дают себе короткие передышки, чтобы набрать немного кислорода в лёгкие, прежде чем снова прижаться друг к другу. Чимин цепляется пальцами за его одежду, словно чего-то отчаянно боится, и стоит Юнги отстраниться слабо, сразу жмётся к его плечу, пряча заплаканное лицо. У Юнги пульс стучит набатом где-то в голове, и от этого тошнит. Он машинально облизывает влажные губы, сглатывает и дёргается, когда Чимин заходится крупной дрожью на мгновение. Он что-то бормочет, и через время до Юнги доходит, что это извинения. — Ладно, прекращай, — отзывается он тихо. — Слышишь, Чимин? Мы оба хороши, успокойся… — Я не хотел. — Я тоже. — Не говори только ему, хочешь, ненавидь меня, но только не рассказывай, что я так поступил с ним… Юнги невольно задумывается, сильно ли расстроился бы Хосок, узнав, что человек, с которым он в отношениях не пойми ради чего, поцеловал его лучшего друга. — Не скажу, — обещает он. — Только прекрати вытирать лицо о мою одежду, ее уже выжимать можно. Чимин нервно улыбается ему в ответ.