i`m on the losing side

Произошедшее между Чимином и Юнги казалось последнему чем-то из разряда сюрреализма. Трудно было поверить, что подобное могло случиться, учитывая их предыдущие взаимоотношения. Оно не нуждалось в том, чтобы его обговаривать: они оба настолько изголодались, что не нашли ничего лучше, чем попытаться утолить голод друг другом. Будучи буквально противоположностями, в этом их души отзеркаливали одна другую: обе полупустые, вечно натыкающиеся на недостаток тепла, близости, понимания. Обе надламывались по Хосоку и его хроническому неумению любить. То, что чувствовал Чимин, было гораздо более свежим, но оттого и ощущавшимся в разы острее, окутывая каждое ребро колючей проволокой. Влюбленность на этой стадии удивительно маниакальна, и, не находя встречного чувства, она была вынуждена метаться в пределах тела, бурная и отчаянная. Юнги прекрасно знал, каково это. Сам он давно пережил ту кульминацию, с высоты которой его швырнуло вниз, к плоскости смиренного принятия. Шторм успокоился и лишь порой напоминал о себе резко подходящими к горлу волнами. Хосок сильно удивился тому факту, что стена, нарочито отделяющая Чимина от Юнги и Юнги от Чимина, вдруг как-то незаметно рухнула, сблизив их до друзей. Он чувствовал, что происходит что-то, недоступное его глазам, но со всей прямотой и незапятнанностью своего сердца отказывался сомневаться хоть в ком-то из двух близких ему людей. — Он кажется таким безразличным, — замечает Чимин. — Как будто ожившая картинка. На улице кто-то оглушительно разбивает бутылку, и Юнги, привстав, свешивается с перил собственного балкона, силясь рассмотреть нарушителя тишины в почти непроглядной темноте. Сегодня, несмотря на время года, не так холодно, чтобы отказываться от идеи меланхолично торчать здесь, пусть даже и одевшись в несколько слоев одежды. — Четыре утра, а людям заняться нечем, — буркает он, плюхнувшись обратно. — Хосок-то? Нет, от безразличия в нём целое ничего. Можешь быть в уверен, в его голове тревожных мыслей не меньше. Он просто многого не хочет замечать. — Почему так? — Он всегда был таким. Простым, не ищущим подвоха в мире вокруг себя, довольствующимся малым. Он любит чувствовать, любит, когда о нём волнуются так же, как он сам о ком-то. Я всегда его на дно тянул своими сложностями, от которых мозг пухнет. — Давно ты его любишь? — Чимин спрашивает неосторожно, будучи единственным, кто может себе это позволить. — Столько, сколько себя помню. Уже и перестал замечать это, да только долбаный случай все изменил. Он тут же поясняет: — Может, всё бы продолжалось так, как продолжалось, да вот Хосок взял и на чистую воду меня вывел. А когда тебя в лоб спрашивают, ляжешь ты ради человека под поезд во имя своей большой и чистой к нему, врать как-то уже несвоевременно. Чимин трогает его за пряди волос, убирая их со лба. Юнги закуривает. — А ты? — А я им стал будто одержим, ещё когда мы познакомились. Это ведь так удачно совпало, что мы с ним спустя очень долгое время оказались наедине и заболтались до того, что он решил предложить мне встречаться. Сам-то я и не надеялся. — А что так? — Так ведь Хосок, он… — Чимин возводит глаза куда-то к ночному небу. — Он откуда-то оттуда, понимаешь? Как будто спрыгнул с полярной звезды. Другого такого человека не существует. А я — заурядный. — Для заурядного у тебя душа больно сложная. — Я это не специально. — Знаю. — И всё же всё это зря. — Мне кажется, он тебя по-своему любит. — Любит? Разве только… краешком сознания, знаешь? Тебя куда сильнее. Тебя он крепко. — Это меня должно обрадовать или огорчить? — Юн. — Юн… Просил ведь так не называть меня. — Хосок так не зовет? — пальцы Чимина почти невидимо двигаются над раскрытой пачкой на коленях Юнги. Тот сверкает темными глазами вниз и обратно к чужому лицу. — Куришь? — Нет, — выпаливает тут же Чимин. Глаза его натурально расширяются. — Вот и не начинай, — Юнги забирает у него сигарету. — Потом не слезешь и будешь кашлять, как туберкулёзник на смертном одре. — За тобой я этого не замечал. — А ты моим сталкером заделался? — Если надо будет, заделаюсь. — Какая-то дофига токсичная у нас дружба, — изрекает Юнги. Они оба тихо смеются до тех пор, пока у Чимина в кармане не начинает вибрировать телефон. — Он? — Он. — Так что? — Страшно. — Хорошо, что страшно, а не больно до трясучки. — Да я уже отпустил эти отношения, — пожимает плечами. Телефон не умолкает. Руки Чимина слабо подрагивают. — Правда? Может.? Юнги осознаёт, что перестал понимать, чью сторону он занимает. — Не может. Меня прежде уже любили, и это не то. — Меня нет, так что советчик из меня плохой. — Как же так? — А кому в здравом уме придет в голову меня любить? Чимин окидывает его неопределённым взглядом. — А ты хочешь, чтобы тебя любил кто-то, кто не Хосок? — Подловил, — спокойно признаёт Юнги и усмехается кошачьим уголком губ. — Возьми уже, он же волнуется. Чимин тут же прикладывает телефон к уху. — Алло? Хорошо, всё хорошо… Прости. А почему ты среди ночи звонишь? А. Да, и мне не спится. Мы с Юнги тут… Да, с Юнги засиделись. Он уже ушёл. Чем? Да ничем, фильм смотрели, ели что-то… Слушай, а давай расстанемся? Юнги вскидывает прямую бровь, выдохнув дым. Хосок по ту сторону провода так долго молчит, что Чимин в какой-то момент подносит экран к лицу, чтобы посмотреть, не сбросил ли он. — Давай, — отвечает в конце концов на громкой Хосок и кладёт трубку. — И всё, что ли? — вслух интересуется Юнги. — Похоже на то, — Чимин часто моргает, уставившись куда-то перед собой. Юнги притягивает его к себе за плечо, приобнимая. — А говоришь, перегорел. — Не до конца, — Чимин быстро вытирает глаза. — Знаешь о таком, как влюбляться не только в него, но и в то, чего у вас никогда не было? — Это ты по адресу, — Юнги многозначительно кивает. — Пальцев не хватит, чтобы перечислить все те разы, когда я чувствовал себя жалким из-за собственных глупых надежд. А потом шёл и портил Хосоку жизнь собой. — Ты напрасно так говоришь. — Да нет, не напрасно. Я недавно наговорил ему того, от чего потом чуть не вскрыл себе грудную клетку кухонным ножом. — А он? — А он наказал меня молчанием. Хуже и не придумаешь: долго быть вдали от того, кого обидел, и по кому всё внутри с ума сходит. — А потом? — А потом он привёл за руку тебя, — кисло ухмыляется Юнги. — Будто говоря: «Вот, гляди, все сто четырнадцать миллионов причин того, почему ты мне не подходишь, наглядно». Чимин медленно отстраняется. — К тебе невозможно не ревновать, — полуотчетливо добавляет Юнги с сигаретой, зажатой в зубах. — По крайней мере, такому, как я. — Я к тебе тоже ревновал, — смотрит Чимин исподлобья. — Понимая, что никогда не стану таким же близким ему, как ты. — Да кому сдалась эта близость! — восклицает вдруг Юнги, как-то зло махнув рукой. — Кому сдалась эта близость, когда толку от неё ноль? — Не надо так… слишком. — А ты предлагаешь дифирамбы петь своей несчастной участи? — Может, так легче? — Может, если ты только ступил в это болото, — косится на Чимина Юнги. — А я уже стал его неотъемлемой частью. Чимин вдруг кладёт голову ему на плечо, доверчиво и печально. — Жаль, что мы не можем полюбить друг друга, — грустно произносит он. Юнги давится дымом и коротко содрогается. — Это ещё зачем? — Может, мы были бы счастливы вместе. Тебе нужен кто-то, кто умеет с головой нырять в чувства, а мне — тот, кто сможет эти чувства принять и вернуть. — С чего ты взял, что я сгодился бы на эту роль? — Ты только снаружи колючий, — уверенно отвечает Чимин. — А на самом деле нутро у тебя мягкое. Ты безумно жертвенный, я бы даже сказал, что ты любишь отдавать сильнее, чем принимать. — А ты, неприметный снаружи, на деле весь из себя страстный и любишь саму мысль о любви, — парирует Юнги, отчего-то задетый чужими словами. Чимин обиженно поднимает голову: — Для меня это всё ни капли не игра и не спектакль. — Знаю я, чего вскинулся-то? — Ты иногда чересчур грубый. — Вот поэтому Хосоку я и не нравлюсь. — Бросай играть в жертву, я серьёзно. — Сказал тот, кто бросил его, при этом больше всего на свете желая быть рядом, — фыркает Юнги. — А что, надо было остаться? Тебе бы это понравилось? — Скажи ещё, что ты ради меня это сделал, и я тебя ударю. — Хватит мне язвить, — Чимин поднимается на ноги и шагает вперёд, вплотную к перилам. — Я устал. — Будто я нет. Чимин вдруг замер, буквально словно перестал дышать на мгновение, прежде чем через плечо оглянуться на Юнги стеклянными глазами: — Не представляю, что это за жизнь такая. Твоя. — Несложно проигрывать, когда только это и умеешь делать, — Юнги пожимает плечами, но почему-то в горле у него странно першит. — Сначала я и мой поганый характер проиграли Хосоку и его жизнелюбию и упорству, потом — его красивым глазам и желанию быть ближе, потом — самому себе и собственным чувствам. Потом я проиграл Хосока тебе. — А я, наверное, собственной глупости, — Чимин хмыкает. — Да нет, — тихо отзывается Юнги, склонив голову. — Просто с Хосоком нельзя ни в чём выиграть. Даже если кажется, что это так, ты в конечном итоге остаёшься ни с чем и… Он вдруг всхлипывает и тут же пугается этого, расширив влажные глаза. Трёт их дрожащими руками в бессилии, но слёзы только подступают снова и снова, обжигая кожу. Чимин тут же оказывается рядом, обнимает его за плечи, бормочет что-то непонятное успокаивающим голосом. — Я наверно, звучу так, будто ненавижу его, — упорно продолжает говорить Юнги срывающимся голосом, — но на самом деле я ненавижу себя, ненавижу то, каким жалким и никому не нужным я являюсь. Никому я не сдался, слышишь? Собственная семья меня ненавидит, кроме мамы… А маму я больше никогда не увижу, наверное, ей я тоже был не нужен. Я по ней так скучаю, — он еле выговаривает слова, от горечи согнувшись пополам. — Так скучаю по её рукам, по глазам, по голосу… Её больше нет у меня. И Хосока тоже нет. Нет и никогда не было. Как я мог вообще подумать, что он влюбится в меня, Чимин? Я же отродье, я бы сдох хоть десять лет назад, хоть пять, хоть сейчас же, никто бы и не вспомнил, никто бы и не сказал, что ему жаль. А я возомнил, что моей тупой любви хватит, чтобы стать ему нужным. У меня внутри пусто, ничего нет, кроме воздуха и Хосока. Я просыпаюсь и думаю о нём, дышу и вижу его перед глазами, он мне снится, я выучил наизусть всё о нём, как какой-то долбанный псих, и зачем? Чтобы лишний раз убедиться в своей никчёмности? Чтобы снова и снова, каждый, каждый чёртов день, когда мы рядом, смотреть на жалость в его глазах? Мне душу рвёт от неё, от того, какой я беззащитный перед каждым его взглядом и словом… Ненавижу жалость, ненавижу, ненавижу, слышишь? Лучше бы в тот день, когда я признался, он бы назвал меня уродом и придушил бы собственными руками, да хоть бы избил до потери пульса, лучше бы я подох, чем остался бы возле него, близко и одновременно так, блять, далеко. Как же я задолбался от всего этого… Он поднимается на ноги, уже не пытаясь стереть слёзы с лица, захлёбываясь и давясь ими, срываясь на едкий кашель, исходящий из самой глубины испорченных курением лёгких, задыхаясь и не видя ничего перед собой. Он бесцельно шагает куда-то, пока Чимин не обнимает его со спины, крепко и уверенно, хотя у него самого всё лицо красное и в солёных дорожках, а пальцы дрожат. — Ты нужен мне, — хрипло шепчет он, — и Хосоку тоже нужен, ты не жалкий, ты не никчёмный, слышишь? Ты просто любишь, в этом нет ничего плохого… Остановись. — И зачем я тебе сдался? — рычит Юнги обессиленно, пытаясь вырваться из его рук. — Ты меня ненавидеть должен, как я тебя ненавидел раньше. — За что мне тебя ненавидеть? — Чимин непонимающе качает головой. — Юнги, я никогда в жизни не буду тебя ненавидеть. Я буду рядом с тобой, я не дам тебе сорваться, я обещаю… У Юнги уже нет сил что-то отвечать, когда он садится прямо на пол, не выдерживая напряжения и боли в груди подозрительно рядом с сердцем. «Отлично, сдохну здесь и сейчас», — насмешливо думает он про себя, прежде чем провалиться в темноту.