Влечение

Нокаут провел голой пяткой по дну ледяной журчащей реки, чем взбаламутил мягкий скользкий ил. Прозрачно серая вода в миг стала темнеть и мутнеть, а пальцы на ногах — потихоньку неметь от холода. — Простынешь же, — раздается сзади лениво спокойный голос командира, но хирург успевает расслышать нотки скрытого беспокойства. — Переживаешь? — Нокаут разворачивается к Старскриму, сильнее сжимая в дрожащих пальцах обувь, и тут же сталкивается с неприкрытым недовольством. Командующий ВВС удобно уселся на капот красной спортивной машины, которую припарковал на укутанной мхом лесной опушке, и стащил с себя китель. — Наитупейший вопрос, — хмыкает зам, подставляя желтоватое лицо жаркому солнцу. Рассвет был около трех часов назад, и сейчас яркий диск согревающей звезды медленно перемещался по небосводу, изредка прячась за толстыми стволами сосен. Слышится тихий переливистый смех Нокаута, от которого у Старскрима сначала внутри что-то замирает, а потом обрывается. Его снова давит к земле неподъемная вина. Ему хочется встать на колени и плакать, кричать, умолять хирурга найти в себе силы снова не взяться за бутылку после этой операции. — Выходи из воды, пожалуйста, — это все, что зам может сейчас из себя выдавить, не меняя позы. Капот быстро нагревается и уже через двадцать минут заставляет десептикона отдернуть руку. Нокаут послушно передвигает ногами к берегу, попутно неуклюже снимая с себя промокший у подола медицинский халат. — Почему ты все время думаешь, что я хрустальный? — Нокаут кажется спокойным и даже немного разомлевшим от горячего солнца. Старскрима это триггерит не хуже припрятанной на заднем сидении бутылки второсортного виски. Он нашел ее, когда хирург притворно радостно умывал бледное лицо в ледяной канаве. — Отъебись, — обижено буркает зам, скашивая взгляд на то, как молочная голая кожа чужих ступней утопает в податливом влажном ковре мха. Тут, в лесах Орегона, куда их выбросил мост, стояла морозная утренняя свежесть, а за белоснежными облаками изредка мелькали черной россыпью стайки неизвестных птиц. И среди этой чужой красоты Нокаут смотрелся, как ебанное произведение искусства, обреченное страдать от собственной расшатанной психики долгие и долгие столетия. Его алые волосы в солнечных лучах отдавали неестественной рыжиной, которая переливами спускалась к едва вьющимся влажным концам. — Ты опять хочешь меня поцеловать? — Нокаут неловко чешет затылок, оставляет халат и обувь на земле и подходит чуть ближе к чересчур напряженному командиру. Старскрим слегка отшатывается в сторону, вздергивая выразительно бровь и складывая руки на груди. — Я всегда этого хочу, — безапелляционно заявляет он, в ответ наклоняясь ниже, чтобы быть на уровне растерянного лица врача. — Ты думал меня смутить этим? — Старскрим хмыкает, почти вплотную прижимаясь предплечьем к доктору. Тот вздрагивает, краснея, и прячет лицо, опуская глаза на мягкий мох. Командир смеется совсем беззлобно и, поддавшись необдуманному порыву, нежно обхватывает подбородок Нокаута, заставляя хирурга обратить на себя все внимание. — Поцелуешь? — от почти живой, пробирающейся под кожу неловкости врач оседает на капот красного спорткара. — Да, пожалуй, так и сделаю, — Старскрим касается своими обветренными губами сначала пунцовой сухой щеки хирурга, а потом целует того по-настоящему, пытаясь привыкнуть к новой боли в груди. Это как дразнить запертого в клетке голодного зверя куском свежего, напитанного кровью мяса. Садистское удовольствие — трепать свою потасканную любовью искру — просачивается в легкие, не дает дышать, сдавливая шею под подбородком. Старскрим с хриплым стоном наслаждения углубляет поцелуй, слегка сжимая пальцами щеки доктора и заставляя того податливо приоткрыть рот. Воздух вокруг будто накаляется, оставляя ожоги где-то в районе горла и неба, от чего Нокаут истерично хватается за белоснежную рубашку командира. Страх перед совсем неизведанным ему взаимодействием парализует ноги, и хирург вынужден облокотиться на заместителя. Необдуманно страстные поцелуи, полуинтимные аккуратные касания и горячее дыхание — все это может привести их к точке невозврата, когда никто не сможет остановиться. Нокаут пугается, пытаясь отстраниться, но командующий настойчиво перехватывает хирурга за запястья и тянет к себе. Сегодня ему явно везет чуточку больше, потому как врач пусть и тушуется, но особо не оказывает ярого сопротивления. Старскрим дергает мужчину, заставляя того упереться поясницей в капот автомобиля, и наконец разрывает долгий невыносимо жаркий поцелуй. Да уж… пара десятков тысяч лет войны и нервотрепки стоили того, чтобы сейчас стоять напротив своей единственно верной любви и с упоением рассматривать его отросшие спутанные волосы. — Кхм, — Нокаут отчего-то пытается сжаться, оттягивая рубашку. — Оу, у тебя встал, — Старскрим удивленно вскидывает брови, а после расплывается в хитрой улыбке, от которой доктор белеет. Незнакомый, щекочущий нервы страх ползет вдоль позвоночника, концентрируясь в груди, под искрой. К сексу Нокаут уж точно сегодня готов не был хотя бы потому, что вообще не представлял, как он будет с этим придурком им заниматься. — И что? — нарочито смело фыркает, но тут же прикрывает рот рукой, чтобы не издать слишком пошлый — по его скромному мнению — скулеж, когда горячие тонкие пальцы умело отлаживают ширинку. — Эй, я не сделаю ничего такого, — Старскрим хмыкает, задвигая свое смущение куда подальше, и принимается расстегивать молнию. Ничего такого? И это, по его мнению, ничего? Нокаут задыхается от нарастающего в груди напряжения, вцепляясь в плечи зама мертвой хваткой. Это кажется неестественным, неправильным, но почему-то очень желанным. А еще… в какой-то степени безопасным. Последнее хирург бы отнес больше не к самому процессу, а к Старскриму и его нахально-родному алому взгляду. — Ну и… совсем не страшно, — вдруг раздается перевозбужденный хриплый шепот над ухом. Нокаут вздрагивает, наконец фокусируя свое внимание на стоящем перед ним командире. Тот облизывает обветренные губы и наконец стаскивает с мужчины брюки, вызывая возмущенно-смущенное мычание. Старскрим обхватывает пальцами горячий член и плавным движением ведет рукой вверх-вниз, от чего у хирурга по спине пробегает стадо приятных мурашек. Если Нокаут сейчас перестанет так яростно до треска сжимать чужую рубашку, то это будет означать его полную покорность и принятие ситуации. Ситуации, которая, как он думал, с ним никогда не должна была произойти. — Расслабься, — Старскрим открыто смеется над тем, как доктор активно борется сам с собой, и снова его целует, отвлекая от назойливых ненужных мыслей. Командующий ВВС ласкает чужой член, а после неожиданно для Нокаута опускается на колени, обдавая теплым дыханием чувствительную кожу. Хирург уже собирается сказать что-то в ответ на такую выходку, как сухие губы касаются головки, выбивая из легких все скопившееся возмущение. — Ты…! — Нокаут спешно оттягивает за седые волосы командира, заглядывая в до ужаса довольное лицо. Старскрим почти мурчит от вида смущенного доктора и, как бы невзначай, чуть сжимает пальцами член у основания. Возбуждение острой вспышкой пронзает сознание, заставляя зама вновь с придыханием коснуться губами головки. Когда ему еще раз доктор позволит так над собой издеваться? Нокаут сглатывает, потому что Старскрим, опьяненный видом возбужденного хирурга, пугал своей сексуальностью, заставляя хотеть большего. Ему первый раз отсасывал мужчина. И не какой-то там прохожий с улицы, а тот, с кем он бок о бок прошел многовековую войну. Старскрим был тем, кто из раза в раз на протяжении полугода вытаскивал Нокаута из страшных запоев. Он был тем, кто ночами слушал его бессвязный пьяный бред и всегда оставлял на тумбочке таблетки. Именно командир всегда прислушивался к его желаниям, стремясь угодить. И после всего этого он все еще почему-то в нем сомневался. То ли все дело в известной эгоистичной натуре командира, то ли в его старой, въевшейся в кожу репутации местной шлюхи Совета. Старскрим резче, чем надо ласкает член, от чего доктор тихо скулит, двигая навстречу бедрами. Влажный язык, щекоча, проходится по уздечке и игриво обводит головку. Нокаут млеет от такого, запуская пальцы в чужие волосы и принимаясь медленно перебирать пряди. Старскрим берет в рот, помогая себе рукой, и чувствует, как по горлу прокатывает неприятный, давно забытый мышечный спазм. Нокаут сильнее сжимает его волосы на затылке, сам направляя голову командира и регулируя темп. И зам ему, конечно же, позволяет, стараясь расслабить горло, чтобы член вошел как можно глубже. Хирург в последний раз глубоко толкается, резко выдыхая, и кончает командиру в рот. Старскрим глотает и даже не морщится, наблюдая за тем, как Нокаут тяжело дышит. Его блеклый расфокусированный от возбуждения взгляд наконец приобретает осознанность. — С почином, дорогуша! — тихо смеется зам, вставая с влажной земли и ероша хирургу уже и так растрепанную прическу.

***

Арси открыла глаза, когда за круглым толстым стеклом иллюминатора была глубокая звездная безоблачная ночь. Девушка блаженно улыбнулась, чувствуя в груди невообразимую легкость и спокойствие, и уже хотела перевернуться на бок, чтобы привычно закинуть ногу на ученого. — Доброе утро, солнышко, — недовольно буркнул Рэтчет, прокручиваясь на несчастном визгливом стуле. — Что? — автоботка потеряно заозиралась, медленно вспоминая события прошлой ночи. — А, Рэтчет. — Не слышу в твоём голосе энтузиазма и бесконтрольной радости при виде меня, — доктор расслабленно улыбнулся, приглаживая растрепавшиеся волосы. Арси одарила его снисходительным взглядом. Если медик ведет себя так, значит все хорошо? Значит, все живы? — Предвидя все твои вопросы, да, пока обе искры стабильны. — А Шоквейв? — Арси завозилась в постели, удобнее устраиваясь на подушках, и покрутила головой, в надежде увидеть рядом ученого. — В ближайшую неделю его не жди, — Рэтчет как-то сразу мрачнеет, любезно подавая девушке бокал воды и пару каких-то неоновых таблеток. Их Арси пьет без вопросов. — Пентагон прижал нас к стене. Через две недели мы должны улететь отсюда, поэтому Прайм подкинул Шоквейву работы. — Всего две недели? — девушка растерянно осматривает свои дрожащие пальцы. Мимолетное счастье, в которое ей позволили окунуться, снова издевательски юрко покидало руки и просачивалось сквозь кожу, оседая где-то под ногами. Рэтчет бросает на автоботку напряженный суровый взгляд и возвращается к работе. Арси медленно сползает с койки, не забыв прихватить с собой штатив с капельницей на шумных пластиковых колесиках, и подходит ближе к инкубатору. Мягкий равномерный свет искр манит к себе, вызывая в груди давно забытое чувство нежной любви и нетерпения. — Ноа и Нелли? — она вчитывается в кривоватый почерк, которым на боковой стенке, на карточке, были выведены незнакомые имена. — Он их так назвал. Если хочешь, можем поменять, — Рэтчет машет рукой в сторону выхода, когда речь заходит о Шоквейве. — Нет, — Арси улыбается сама себе, проводя пальчиком по прозрачной нагретой крышке. — Мне нравится. Вопреки прогнозам рыжего медика ученый появляется на пороге через сутки, принося с собой запах пыльного холодного воздуха и хвои. Арси любила вдыхать полной грудью этот аромат эфемерного леса, от наслаждения прикрывая глаза. Шоквейв ступает тихо, напряженно косится на искры и усаживается в кресло напротив Арси. — Работает? — кивает в сторону инкубатора. — Да, работает, — автоботка благодарно кивает, кутаясь в одеяло. Разговор отчего-то не шел совсем, и Арси почти задыхалась от ощутимой вязкой неловкости. Шоквейв устало провел здоровой ладонью по лицу. Спать хотелось страшно, но сон у него выходил поверхностный и беспокойный, а потому от безысходности он пришел сюда. В медотсеке пахло спиртом и чем-то, что неприятно щекотало нос. Ученый поморщился, снимая с себя пропитавшийся холодом китель, и лениво откинулся на спинку кресла. Фоновая пульсирующая боль в плече усилилась, и мужчина неосознанно сжал протез, вонзая когти в мягкую велюровую обивку. — Нокаут не оценит твоих стараний, — девушка кивает на оставленные немаленькие дыры. — Пошел он нахуй со своим хламом с барахолок, — огрызается Шоквейв, слегка наклоняясь вперед, от чего контакты в протезе перемыкает еще сильнее и плечо немеет от резкой боли. — Шоквейв? — Арси подлетает к нему, обеспокоено заглядывая в побелевшее лицо. — Ты как? Вместо слов у него изо рта вырывается невнятный хрип, и в районе предплечья теплой неоновой струей начинает вытекать энергон, пачкая рукав рубахи и дорогое искре Нокаута кресло. — Надо снять протез, — Арси тянется к пуговицам у горла, но ученый перехватывает женское запястье, отводя в сторону. — Нет, я потом починю. Его нельзя просто снять, а потом надеть, — Шоквейв выдыхает, сквозь плотно сжатые зубы, а после — когда боль чуть стихает — снова расслабляется. Арси смотрит на него испуганно и как-то злобно и, чуть погодя, с силой пихает в бок. Ей хочется орать о том, что он больной ублюдок, который совершенно точно не осознает, что теперь в его жизни появились те, кто от него зависит. — Прекрати так смотреть. Это нервирует. — Какие мы нежные, — хмыкает Арси. Да, она будет смотреть на него такими злобными глазами, чтобы ученый наконец понял, что не обязательно все терпеть в одиночку. Шоквейв едва заметно дергает уголками губ в подобие улыбки, говорит Арси о том, что пора бы уже лечь спать, а сам остается дальше гипнотизировать запыленный иллюминатор. Ученый понимает, что такая вот домашняя ругань станет его обыденностью, потому что с автоботкой по-другому нельзя. Нельзя приказать Арси сидеть в отсеке и присматривать за близняшками, потому что рискуешь получить порцию отборного мата и пару болезненных тычков в бок. Нельзя сказать ей о том, что она женщина и по закону жанра должна — читай «обязана» — быть слабее, потому что это будет ложью. А десептикон терпеть не мог ложь. Зато Арси можно было долго гладить по голове, пока она сама перебирала пальцами соединения проводов протеза. А потом сделать посредственный — по мнению ученого — комплимент, который вызывал у автоботки бурю противоречивых эмоций. Может, поэтому они так быстро ужились вместе? С самого начала их отношения были чем-то обычным и само собой разумеющимся. Шоквейв знал, что так не бывает, но они с Арси — эмоциональные, вытраханные войной калеки и, возможно, именно желание обрести стабильность и спокойствие помогло им прийти к такого рода отношениям. — Дерьмо, — Шоквейв скользит внимательным взглядом по красивому женскому лицу, задерживает внимание на длинных подрагивающих ресницах и сам прикрывает глаза.

***

Следующие пять дней Шоквейв не вылезал из лаборатории. Старые чертежи двигателя пришлось частично восстанавливать по памяти, кое-где надо было заменить запчасти на те, какие были у них под рукой. Немезида обязана взлететь уже через неделю, и знание этого лишь сильнее нервировало ученого. Он терпеть не мог заоблачно короткие сроки. Рэтчет ежедневно появлялся на пороге его лаборатории, принося с собой пару тройку бутербродов, чтобы ученый не сдох от голода, новости из Пентагона и вести о близняшках. Про последнее Шоквейв сам никогда не спрашивал, потому как считал, что если врач не ходит мрачнее тучи, то с Ноа и Нелли все в порядке. — Хах, — он снимает очки, устало потирая здоровый глаз, и отстраненно смотрит на раскиданные на полу чертежи. Сегодня. Рэтчет должен был выписать Арси и близняшек сегодня. Об этом Шоквейв, как ни старался, забыть не мог. Что-то внутри него самого трепетало от страха только при одной мысли о детях. Он все еще не смирился с тем, что это его дети. И когда двери лаборатории с тихим, но таким жутким шипением отворились, ученый замер. Из него внезапно будто весь воздух выкачали, а вместе с ним и хрупкую уверенность. Мужчина разворачивается, наконец обращая свое внимание на вошедших. Арси выглядела здоровой и отдохнувшей, что не могло не отозваться в душе ученого слабым облегчением. Он уже давно не был способен на бурное проявление чувств, но… он бы хотел хотя бы попытаться вернуть того себя из прошлого. Того, кто мог бы подарить этим детям настоящего отца, а не манекена, изуродованного вековой войной. — Познакомься, это твое, — Арси опускает глаза вниз, легонько подталкивая к мужчине девочек. Шоквейв вздрогнул. Впервые увидев близняшек, он понял, чего боялся больше всего. Ноа и Нелли ни при каких обстоятельствах не должны были быть похожи на него. Слава Праймусу, так оно и оказалось. Девочкам от матери достались большущие насыщенно голубые автоботские глаза, а от отца — густые смоляные волосы, которые мелкими забавными завитками спадали на плечи. — Мое… — ученый сделал шаг вперед, с интересом заглядывая в лица детей. Совсем на него не похожи. И это замечательно. Первая девочка нахмурилась, смешно поморщила нос и сделала смелый шаг вперед. А потом еще один и еще, пока не оказалась возле мужчины. — Ты… — Шоквейв хотел было начать разговор, как девочка, шумно втянув носом воздух, со всей силы обняла новоиспеченного отца за ногу, потому как выше просто не дотягивалась. — Это Нелли, — Арси тихо хмыкнула, когда на лице ученого отразился весь спектр молчаливого шока. — А ты папа! — звонкий, наполненный какой-то странной необоснованной гордостью голос Нелли засел у Шоквейва в районе искры. Ему это ее «папа» было столь непривычно, что хотелось сбежать и больше никогда не слышать, потому что бок о бок с этим словом шла огромная ответственность за чужие искры. Все, на что хватило ученого, это просто погладить ребенка по маленькой голове и неосознанно почесать пальцем где-то за ухом. Нелли доверчиво прикрыла глаза, чуть ли не мурлыча от внезапной ласки. — А это Ноа, - Шоквейв обратил своё внимание на вторую дочь. И если с первого взгляда Ноа и Нелли были похожи как две капли воды, то через минуту усиленного изучения становилось понятно, что это вовсе не так. Нелли была крупнее сестры, черты лица у нее были мягкие и плавные, а глаза горели живым огнем и с интересом разглядывали лабораторию. А Ноа…. У Ноа был тусклый взгляд перепуганного оленя, впалые бледные щеки и лицо строгое с полупрозрачной кожей. Она была похожа на нездоровую куклу, хлопающую большущими ресницами. Именно поэтому девочки не выглядели как близняшки. Арси заметила, как пристально Шоквейв разглядывает неловко топчущуюся у порога Ноа, и поспешила разрядить обстановку. — Рэтчет сказал, что все в порядке. — Он много чего говорит, — удивительно жестко парирует ученый, чем пугает дочь еще сильнее. — Прекрати, — Арси тихо рыкает на него, настойчиво дергая за рукав. Шоквейв выдыхает, наклоняется, чтобы подхватить замершую у его ног Нелли, и вместе с ней присаживается на корточки возле Ноа. — Привет? — мужчина неловко протягивает ей коготь, который тут же привлекает внимание детей. Со стороны, наверное, дикая картина. — П-п-пап, а это ч-ч-что? — когда Ноа впервые подает голос, указывая пальчиком на протез, Шоквейв сразу понимает, что заикание ее не от страха. Это был врожденный дефект. — Протез. — Он болит, — Нелли неожиданно гладит отца по предплечью, заглядывая ему в лицо. Арси сглатывает. Вот почему Рэтчет перед выпиской сказал ей, что с ними будет жутко. Ноа и Нелли — раздробленная часть их соединенных душ. Две искры, которые сохранили в себе мышечную память и воспоминания родителей. Ноа и Нелли знали об Арси и Шоквейве даже больше, чем те могли себе представить. — Да, болит, — ученый стойко выдерживает девичий напористый взгляд. Ноа срывается с места, цепляется за острый коготь и тут же рвет себе кожу на тонких ладонях. Арси испуганно замирает, видя как обильно вытекает из порезов энергон. — П-п-пап, так и д-долж-жно б-быть? — Ноа отступает, с ужасом смотря на крупные неоновые капли на полу. — Твою ж… — ученый отпускает обеспокоено ерзающую Нелли, подхватывает вторую дочь и направляется в медотсек. Он чувствует, как маленькие пальчики с силой сжимают его рубаху, от чего жесткая белая ткань быстро напитывается энергоном. — Б-б-больно, п-пап. — Потерпи, Ноа, — Шоквейв опять тянется к кудрявой голове, аккуратно ероша густые волосы. Протез отзывается острой болью на каждое движение, вызывая у ученого лишь желание содрать его с себя как можно быстрее. И когда мужчина влетает в медотсек, Рэтчет встречает его с бинтами и пачкой сигарет. Вероятность того, что маленькая хрупкая девочка до конца своей недолгой жизни будет вынуждена существовать подле врачей, росла с каждой минутой. — Покури иди… для психического здоровья полезно, — врет, не краснея, Рэтчет, выпихивая ученого за дверь. — Нет уже этого вашего психического здоровья, — недовольно фыркает в сторону закрывающихся дверей дес, но пачку охотно забирает. Ему надо покурить. Покурить и подумать над тем, как теперь жить с таким количеством проблемных женщин.