Like dragonfly wings

      — Ты прекрасно справился, выше всяких похвал, — вновь начинает Главный, словно невзначай, — но дело ещё не окончено.       — Фэйри в клетке, — разъясняет Чан, как маленькому, едва размыкая зубы. Ему хочется упасть в постель и забыться. Проспать до утра, утопить видения мерцающей светлой кожи в грубых простынях и стереть крепким сном из памяти беспечные голубые глаза. — На этом моя работа закончена. Он разворачивается, чтобы уйти, но вкрадчивый голос останавливает его:       — Не тот.       — Что? — Не оборачивается, только слегка наклоняет голову, как будто надеясь, что ослышался.       — Ты поймал бабочку, но не ту, которую выслеживал, верно? — усмешка беззвучная, но Чан чувствует её лопатками.       — И? Что это меняет? Люди не видели разницы. Не знали, чем отличаются фэйри друг от друга — они даже были все, кажется, одного пола, и разве что неестественный цвет волос мог как-то между собой их отличить. Чан не знал, чем тот, который сейчас сидел в клетке, был хуже того, которого ему так и не удалось поймать, но…       — А то, что второй всё ещё на свободе. Что?       — Он больше не покажется. Тот, за кем мы следили, был не так глуп.       — Да, надо полагать, он не совсем дурак, раз сумел от тебя ускользнуть, — насмехается, но Чана это не трогает. Он него уходили множество раз, и не сказать, что он так сильно об этом жалел. — Но он покажется, я уверен. Чану всё же приходится обернуться, чтобы посмотреть Главному в глаза:       — Почему?       — Потому что у нас будет то, что ему нужно.

***

Он не всегда ненавидел фэйри. В детстве, как и всем остальным людям, они казались ему невероятной сказкой, красивой историей, которая зажигала звёзды в глазах и рождала в сердце нежный трепет. У Чана — как это и полагается детям — было два заветных, но совершенно наивных и неосуществимых желания: найти поле невянущих цветов, чтобы подарить их матери и сестре, и вживую увидеть мерцающие на солнце как тысячи крошечных звёзд собравшихся вместе волшебные крылья. Чан болел ими. Все его мысли, всё, что он делал, так или иначе вело к фэйри. И если никто никогда не видел фэйри даже издалека, не говоря уже о том, чтобы говорить с ним или дружить, совсем не значит, что у него не получится. Его мать, ох, его драгоценная мать, была той, кто поддерживал своих детей во всём. Любые безумные идеи и невероятные мысли. Каждое новое их желание она воспринимала как личный вызов, стремясь исполнить его. Она была самой яркой, самой чудесной, самой-самой. Путеводной звездой для Чана и его сестры. Чан действительно думал, что иногда она сияла — как те самые фэйри, которых он так мечтал увидеть. Кто бы мог подумать, что вместе с болезнью матери его мечты покроются пеплом, а то, что казалось сказочным сном, станет жестокой реальностью, от которой его так старались уберечь. Реальность в том, что как только отчаявшемуся мальчику удалось приблизиться к лесу, в котором (как он предполагал) живут добрые и милостивые фэйри, которые помогут ему, которые точно справятся с недугом, поразившим его мать, его ждало полное разочарование. Тот фэйри, безусловно, был красив и грациозен, во много раз прекраснее, чем любое существующее слово, но он не собирался помогать Чану, как обычно пишут в книгах об этих крылатых существах, он даже не желал слушать его. Он хотел его крови. Хотел убить его и сожрать, разделив на мелкие кусочки, чтобы поделиться с остальными. Его когти резали дерево, а зубы рвали плоть. Если бы не браконьер, преследовавший его, Чан прямо там и погиб бы. Шрам, уже давно затянувшийся, ноет от одной только мысли о фэйри, и пальцы невольно касаются щеки. Чан уже давно не тот ребёнок, который верит в чудеса и бежит за своей мечтой. Больше нет. Его не одурачить, не заставить поверить, что какая-то магия, в существовании которой он убеждался не раз, сможет помочь ему или кому-то ещё. Он верит только в себя. В собственные силы и в силу денег. Всё остальное просто бред. Он держится за эту мысль уже многие годы, и пожалел о своём образе жизни лишь раз. Когда она умерла, а он не смог быть рядом. Когда его сестры, вслед за матерью, не стало. И Чан продолжает уверять себя в том, что если бы не фэйри, то ничего этого не случилось бы. Подвал, где за решётками заперты все пойманные браконьерской шайкой (именно так их называли, просто потому что любая торговля считается незаконной, пока вы не платите государству налог на сделку), окутан мраком. Естественного света нет вообще, и время, проведённое здесь, кажется бесконечной пыткой. Фэйри не могут без света, без солнца — сияние их становится всё тусклее и в итоге со временем гаснет, забирая с собой все силы сопротивляться. Феликс чувствует страх, холод: колкие мурашки на загривке и мелкую дрожь в пальцах. Он никогда так не боялся раньше, никогда не был так напуган. Сидеть на холодном полу неудобно. Забравшись с ногами на твердую койку в стене — тоже. Ждать, не зная чего, не зная сколько ещё осталось и сколько уже прошло — невыносимо. Феликс хотел бы иметь часы — следить за крошечной медной стрелкой, дрожащей на циферблате. Но мысли о часах приносят с собой лишь больше грусти — напоминают ему о Сане, так трепетно любящем все человеческие штуки. Как там сейчас Сан? Заметил ли он, что его нет? Заметил ли кто-нибудь, что он пропал? Кто-то должен был заметить точно. Его ведь начнут искать, правда? Начнут. В этом он был уверен точно, и ему стоило просто подождать, но… Что люди собирались с ним сделать? Правда ли его собирались продать? Разделать на части? А что будет с теми, кто придёт за ним? Что, если и их тоже- Страхи роятся в голове, мешая успокоиться и сосредоточиться хотя бы на минуту. Ему нужно что-то придумать, как-то выбраться отсюда, всё это нечестно, неправильно и- Есть ещё одна вещь, которая пугает его больше всего: Феликс не знает, где сейчас Ёсан. Тогда, в лесу, он был перед ним, а потом внезапно исчез. Значило ли это… Значило ли это, что он успел сбежать? Или что сейчас он также заперт в одной из клеток? Или… Он не успевает подумать о самом худшем. Где-то в конце коридора скрипит тяжёлая железная дверь, затем раздаются шаги, и полупустое помещение заполняет низкий гул голосов. Феликс испуганно отпрыгивает от решётки, не зная, чего ожидать. Человек из клетки напротив — больше не заговоривший с ним ни разу, но всё время тихо напевающий что-то себе под нос — наоборот, оживляется и спешно поднимается на ноги. Просунув руки в решётку, он устремляет взгляд в сторону выхода, от нетерпения перекатываясь с носка на пятку и обратно. Остальные обитатели клеток — сколько бы их ни было — затихают. Феликс слышит, как подбирается кто-то справа от него, забираясь в дальний угол, и как всхлипывает едва различимая тень в соседней от человека клетке. В подвале и до этого было тихо, но сейчас всё будто замерло.       — ...где он? — говорит первый голос. Мужской, немного грубый и абсолютно точно рассерженный. Ему что-то отвечают — тише, так что слов даже не различить. Люди подходят всё ближе, и Феликс прижимается к стене, как будто надеется, что так его не заметят. В руках у первого фонарь, и свет в нём — яркий, живой словно светлячки в банке, он движется, отбрасывая на тёмные стены и решётки хаотичные тени- Ох. Это и есть светлячки, понимает Феликс, когда человек с лампой, вместо огня наполненной настоящими светлячками из их леса, останавливается прямо напротив его клетки. Феликс задерживает дыхание.       — Чан, дружище! — бодро заговаривает человек за решёткой, и только сейчас Феликс понимает, что с ним было не так. В отличие от обычных людей, тот всё время говорил с Феликсом на его языке. Звенящем, певучем языке фэйри. Но сейчас, в присутствии других людей, тот вновь перешёл на человеческий язык, и этот контраст был настолько ярким, что Феликс даже на секунду забыл о страхе. Тяжелый вздох вырвался из груди, и фэйри тут же заткнул рот ладонью, желая провалиться на месте. Свет фонаря покачнулся, и человек развернулся, осветив ненадолго испуганное лицо фэйри. Феликс замер, испуганно таращась на одного из своих похитителей, и молился только о том, чтобы от страха его ноги не подкосились. Лицо напротив было пугающим. Сурово сдвинутые брови, тяжелые тени на чётко очерченных скулах, яркий, пугающий шрам через половину лица. Феликс никогда до этого не видел настоящих людей, но если бы ему пришлось представить одного — он описал бы его именно так.       — С тобой я разберусь позже, — бросает человек, и Феликс не разбирает слов, но по тону голоса и тому, как через несколько напряженных секунд тишины, тот отворачивается, может понять, что сейчас его не убьют. Не сейчас, но…       — Надеюсь ты подумал над своими поступками, Чанбин. Тебя ещё не разрешили выпускать, но нам нужна эта клетка. — Грубо, но не резко и не криком обращается похититель к…кому? Феликс не знал, почему этот человек говорил на их языке. Был ли он человеком на самом деле? Нет, наверное нет, снаружи они все были похожи, да. Снаружи он мог быть человеком, но то, что внутри…       — Дела у вас идут хорошо, а? Здесь становится тесновато, — на лице (не) человека улыбка, и Феликс не понимает, как может он так спокойно говорить с кем-то настолько пугающим. Похититель скрипит зубами, хмуря брови ещё больше. Его рука ныряет в карман, выуживая оттуда связку ключей. Завидев их, пленник заметно оживляется, отлепляясь наконец от решетки:       — Ну наконец-то, — говорит он, довольно наблюдая за тем, как похититель отпирает его дверь. Феликс в отчаянии подходит ближе, тоже вцепляясь в решётку. Быть может и его тоже.?       — Вижу, ты всё никак не успокоишься? Для кого место, Чан? Ещё один несчастный ребёнок? — в подвале темно, но даже так, под светом фонаря Феликс замечает, как напрягается челюсть и каменеет чужое лицо. Ему любопытно и страшно одновременно, но он не понимает и слова из сказанного. Только сейчас, почему-то, до него доходит, что у него нет и шанса убедить своих похитителей его отпустить. Если они не говорят, как этот (не) человек на языке фэйри, то… он обречён.       — Они не дети, — почти рычит похититель, в ответ получая ухмылку. — Внешность обманчива, тебе ли не знать…       — Вот именно, Чан, — в его голосе горечь и что-то отчаянное, как будто они уже не впервые ведут этот разговор. — Я — знаю, а ты — не знаешь ни черта, и даже не хочешь зна-       — По-твоему это оставил ребёнок?! — Крик, похожий на рык животного, заставляет Феликса сжаться. Мужчина пальцем указывает на шрам, прорезавший его лицо. Говорит о том, кто его оставил? Напоминает (не) человеку о том, что он сделал? Поэтому он за решеткой? Но шрам не выглядит свежим, а… Они оба вдруг поворачиваются к нему, и похититель в два больших шага приближается к решётке, заглядывая перепуганному Феликсу прямо в глаза.       — Я тоже был ребёнком. Глупым, беззащитным, а у него, — он говорит это всё в глаза, как будто на самом деле обращается к Феликсу, а не сквозь него смотрит куда-то в свои воспоминания, — у него были зубы, оружие…и когти. — Он вдруг вытягивает руку вперёд, сквозь прутья решётки, и хватает Феликса за запястье, грубо дёргая на себя. Феликс вскрикивает, от неожиданности врезаясь в решётку со всей силы, и дёргает руку обратно, отчаянно и бесполезно пытаясь отобрать её.       — Отпустите! Что- Что вам от меня надо?! Пустите! Всё, что слышит Чан — это пронзительный звон. Раньше — когда-то слишком давно, — это вызвало бы у него восторг, но сейчас, смотря на это личико с ярко проступающими тёмными пятнами веснушек на побелевшей от ужаса коже, он ощущает только разъедающее нутро раздражение. Чану всё равно на то, что он там пищит. Он рассматривает крошечную руку, сжатую в до смешного похожий на детский кулак, древесные кольца, едва забегающие на внешнюю сторону ладони рисунки растений, покрывающие кожу каждого фэйри, которого он встречал. Но… Ему приходится усилить хватку, чтобы кулак разжался, вот только увидеть того, что он ожидает, не удаётся. У пойманного фэйри нет когтей.       — Иди домой, Чанбин. Если разозлишь наших ребят ещё раз, легко окажешься там же, где и твои сородичи, — он отпускает руку и опускает глаза, как будто разом теряя к фэйри интерес, пока говорит это. Его голос становится тише, как будто он глушит в себе те эмоции, что вырвались из-под контроля. Он отходит от клетки, снова пересекая узенький коридор, и останавливается там, где в тёмном углу тоже определённо кто-то есть.       — Вставай. — Снова звенят ключи, и дверца чужой клетки открывается. Чан проходит вглубь, вешает фонарь на крюк, торчащий из стены, и клетка озаряется тусклым жёлтым мерцанием, являя на свет скорчившееся на старом соломенном матрасе тело. — Давай, ну же, хватит спать. Обитающее в клетке существо тихо скулит и поднимается. Сначала садится — его сгорбленная фигурка, кажется, не больше самого Феликса, — затем неуверенно поднимается на ноги. Феликс осматривает его так, словно впервые в жизни видит кого-то кроме себя. В пленнике нет ничего необычного — он, как и прошлый, внешне совсем не отличается от человека. У него молодое, хоть и измученное совсем лицо, чёрные щёлочки-глаза, лохматая голова и большой железный… Большой железный ошейник. Феликс прикрывает ладонью рот, чтобы не издать ни звука. Фантомное ощущение тяжести заставляет другую руку взлететь к собственному горлу. Почему? Почему они сковали его? Пленник делает шаг вперёд и лязг цепей эхом ударяется в стены. Феликс осматривает его всего, пытаясь понять, что он такое и почему с ним обращаются так, но не находит ничего, кроме по обыкновению для лесных существ босых ног, тёмных когтей и одежды, совсем не похожей на человеческую. Мужчина отцепляет цепь, оставляя ошейник на месте, и подталкивает пленника к выходу из клетки. За ним, однако, в отличие от первого, он зорко следит и буквально дышит в затылок.       — Надеюсь, ты не забыл свой последний урок. Мне надо чтобы ты опять стал им, — существо, похоже, прекрасно понимает язык человека, потому как его лицо хмурится, а брови вопросительно сдвигаются вместе. Он смотрит сначала на своего пленителя, затем, вдруг, на Феликса, как будто без слов спрашивая что-то только им двоим понятное. Они говорят о нём? Но что?       — Поймаем ещё кое-кого. Ты всё понял? Несколько долгих секунд мальчишка молчит, пристально и с сожалением глядя на Феликса, а затем в его чёрных глазах зажигается жидкий янтарь, и голос, которым он отвечает, уж точно принадлежит не ему:       — Я всё понял, — говорит незнакомый пленник, но всё, что слышит Феликс, это знакомый звон родного голоса Ёсана.

***

Он бежал, едва дыша, босыми ногами сминая окропленную росой сочную траву, колким холодом пронзающую стопы. Вокруг было тихо — как и всегда в лесу в это время — раннее утро встречало нарушителя спокойствия только звонким щебетанием птиц. Он выбрался к ручью. Стройный, шумный поток прозрачной воды приветливо лизнул пальцы. Потом, изгибаясь, словно тонкая лента на ветру, он становился шире и постепенно, проходя через лес, стекая в овраг и потом поднимаясь вверх по полям, выходил уже стройной речкой к человеческим домам. Мальчишка бежал вдоль него, стремясь в своей спешке обогнать течение, насмешливо сверкающее в холодных пока еще лучах восходящего солнца. Добравшись до поляны, цветущей кустами сине-фиолетовых цветов, названия которых никто не знал, он наконец остановился, упираясь руками в колени, чтобы отдышаться.       — Ёсан-и! — цветы встрепенулись, потревоженные внезапным окриком, зашуршали на миг неодобрительно плети берёз, склонивших головы. Из-за ствола широкого старого дерева вынырнула маленькая, бойкая фигурка подростка. Миг — и они уже катятся, смеясь и толкаясь, по отсыревшей траве, в своей наивной детской радости не замечая ничего вокруг.       — К-крылья, Ён-а! — в панике хнычет Ёсан, обхватывая себя за плечи. Второй мальчик замирает, с благоговением и испугом глядя на сморщенное лицо перед собой:       — Они… они раскрылись? — он тут же подрывается, легко за руку поднимая Ёсана вслед за собой. — Покажи! — мгновенно раздаётся нетерпеливый указ, и Ёсан улыбается — довольное смущение заставляет лёгкий румянец на его лице мягко сиять. Он поворачивается спиной. Яркие, тёмно-зелёные, местами коричневые, словно древесная кора, линии покрывают спину: вдоль позвоночника вниз, с обеих сторон аккуратно огибая рёбра; и точно так же сверху, по лопаткам на плечи, и оттуда немного на грудь, скрываясь где-то под ямками ключиц. Нераскрытые, не до конца ещё развившиеся или просто скрытые от чужих глаз крылья фэйри были похожи на причудливые, тонкой работы тату. Ёсан повел плечами, настраиваясь, и через секунду Уён испустил восторженный вздох: никогда ещё он не видел чего-то более потрясающего, чем это. С крыльями — почти прозрачными, испещрёнными паутиной прожилок и сияющими в свете поднявшегося солнца, — Ёсан был похож на большую, в человеческий рост, стрекозу. Крылья раскрылись без труда, беззвучно отделившись от кожи, и вздрогнули, словно сгоняя с себя пыль и марево сна. Ёсан обернулся, пытаясь заглянуть себе через плечо, и тут же спрятал лицо руками, смутившись чужого восхищённо раскрытого рта.       — Это…это круче, чем я себе представлял, — наконец говорит Уён, и уже то, что он так долго не мог найти слова, говорило о том, насколько сильно он поражён. — Они потрясающие, Ёсан-и.       — Не…не трогай, — предостерегает он, когда человек протягивает руку. Ёсан оборачивается и качает головой, как вдруг… Мысль настолько ясная и тревожная поражает его, что дымка сна рассеивается, заставляя вздрогнуть и проснуться. Вокруг совсем темно, и приходится схватиться за край стола, чтобы не упасть: от неожиданности он едва не слетел со стула, на котором сидел.       — Что такое? — Сан встревоженно округляет глаза, неловко замирая с зажатым часовым механизмом в руке — должно быть, пока Ёсан видел сны, тот тревожно считал минуты до возвращения Хонджуна (или их наказания).       — Я уснул… — отмечает итак очевидное Ёсан, пытаясь понять, сколько времени прошло. Было темно, так что, наверное, солнце уже ушло за горизонт. Они послушались совета Хонджуна и не стали никуда выходить, затаившись, словно мыши, в его доме. Тут их, по крайней мере, не станут искать ещё какое-то время. — Нужно было разбудить меня. Ёсану немного совестно за то, что он позволил себе заснуть в такой ситуации, к тому же, произошедшей из-за него. Сан вообще был ни в чём не виноват, и…       — Ну. Ты улыбался во сне, так что, — Сан качает головой и тянется к чужому лицу, чтобы краем своего рукава стереть след от слюны. И если лицо Ёсана краснеет до самой шеи, то в сумерках этого, конечно, никто не видит. Какое-то время они молчат — Ёсан неловко оглаживает одежду и проходится рукой по волосам, а Сан возвращается к своим часам — маленькому тикающему механизму в серебряном корпусе. Цепочки, когда Ёсан нашёл их и подарил, как и все остальные человеческие вещи, Сану, уже не было, но сейчас они надёжно крепились к поясу фэйри на тугой шнурок. Сан никогда не расставался с ними, во-первых, потому что это был подарок Ёсана, а во-вторых, потому что ему безумно нравилось мерное тиканье, позволяющее подумать и успокоиться, если вдруг что-то сильно волновало его. Последний час, пока Ёсан спал, прислонившись щекой к твёрдой поверхности стола, он занимался именно этим — следил за крошечной стрелкой. Наконец, Ёсан встаёт и делает шаг по направлению к двери:       — Я пойду. Мне…очень нужно проверить кое-что, — скомкано объясняет он, усиленно отводя глаза. Сан растерянно моргает, ничего не понимая:       — Что? Хонджун же сказал-       — Хонджун будет не в восторге от того, что я собираюсь сделать, поэтому лучше расправиться с этим пока он не вернулся, — улыбка Ёсана совсем не успокаивающая, нет. Скорее нервная, натянутая. Такая, какую он всегда давит из себя силой, просто потому, что так нужно. Сану не нравится, когда такой улыбкой пытаются отделаться от него. Осознание того, что с ним снова не хотят чем-то делиться, больно жалит где-то в груди. Там, где по многим человеческим сказкам, у фэйри сердца нет.       — Нет! — выпаливает он, преграждая дорогу. В темноте он едва не спотыкается о разваленный Хонджуном хлам (поломанные корзины, разодранные в клочья тряпки, проржавевшие человеческие железки…). — К Матушке ты собрался или снова в лес — я тебя одного не пущу, Ёсан-и. Я…итак уже Феликса упустил. Тебя я браконьерам точно не отдам! — он воинственно сводит брови и разводит в стороны руки, как если бы Ёсан мог просто прошмыгнуть мимо него, поднырнув под локтем. Выглядит уверенным и смелым, на деле же жутко надеется, что Ёсан сдастся без всяких уговоров. От них двоих и правда мало толка, и Сан боится до смерти, что их обоих тоже может постигнуть та же участь, что и Феликса. Бедный, бедный Феликс…       — Уён. Ёсан, вопреки ожиданиям, остаётся на месте. В глаза всё ещё не смотрит, только нервно перебирает свисающие с уха в сережках драгоценные камни.       — Что? — не понимает Сан, но от чужого тона в горле почему-то вязкий ком.       — Моего друга-человека так зовут. Уён. — Поясняет Ёсан тихо. — Я просто… мне… Мне нужно убедиться, что с ним всё в порядке. Сан издаёт тихое «ох» и уже не выглядит так уверенно, опуская руки и не зная, куда их деть. Становится снова как-то неловко, и ему это состояние отчаянно не нравится.       — Может не стоит? Что могло с ним случиться? Хонджун же сказал, что браконьеры охотятся на фэйри. А он — не фэйри, так что…       — Зато я — да, — с каким-то непривычным упрямством отвечает Ёсан и наконец поднимает голову, чтобы посмотреть в чужие глаза. — И если они поймут, что мы с ним — друзья, то… Ёсан не договаривает, но Сан понимает и без того. Он испуганно вдыхает воздух, зажимая ладонью рот. О, нет.

***

Хонджун уже несколько часов идёт по следам. Сначала Феликса — глупого, такого глупого Феликса, чей магический след вычислить было даже легче, чем опознать отпечатки человеческой обуви на сырой земле, — а затем и по следу схватившего его браконьера. Хонджун, правда, опасался, что люди стали умнее, раз им удалось поймать Феликса, но, судя по отчётливым следам и зарубкам на деревьях, об уме не было и речи. Либо человек даже не пытался скрываться, что тоже глупо. Не думал же он, что никто не станет искать Феликса? Или в этом и заключался план? Фэйри вдруг остановился. Ведь это и правда могло быть ловушкой. Могло, но было ли в самом деле? Люди не стали бы рисковать раскрытием своего местоположения. Они отлично знают, что если их застанут врасплох, то им не одержать верх, риск слишком велик. А если они, действительно, оказались настолько смелыми, чтобы устроить засаду Хонджуну- Чтож, он готов к этому. Он продолжает продвигаться дальше, как вдруг слышит какой-то треск. Звук громкий и достаточно близкий, чтобы заставить Хонджуна напрячься. Затем снова, снова и снова… Кто-то бежит. Хонджун понимает, что этот треск — хруст веток и сухой травы под ногами бегущего по лесу существа.       — Уён! — Хонджун вздрагивает. Это голос Ёсана. Совершенно точно его чудесный голос. Раздражение на миг вымещает сосредоточенность. Он же сказал им оставаться в доме! Что за непослушные глупые дети! Снова раздаётся треск, только тише. Этот дальше, понимает Хонджун, и он уже готов кинуться к тому, кто ближе, чтобы предотвратить что-то плохое, как вдруг понимает: он не чувствует магию Ёсана. Так близко её след ощущался бы, как запах свежескошенной травы или свежесть после дождя, но была только пустота. Никакой магии фэйри вокруг. Даже когда Хонджун прислушивается к своим инстинктам — всё ещё ничего. Только пот, грязь и затхлость — землистый запах, будто кто-то только что покинул подземелье.       — Уён! — повторяется голосом Ёсана, но это не он, точно нет, теперь Хонджун уверен. Страж следует за голосом, передвигаясь как можно тише, сливаясь с деревьями и кустарниками, избегая иссохшую траву и вырвавшиеся из-под земли массивные корни деревьев, чтобы ни одна живая душа не смогла узнать о его присутствии. Когда он, наконец, видит источник звука, то убеждается окончательно. Это не Ёсан. Существо — явно не человек, но и не фэйри, точно нет. Даже несмотря на голос, он похож только издалека — куртка с капюшоном, в которой прячет своё лицо обманщик, до боли напоминает ту, что носит Феликс. По крайней мере, теперь он точно знает, что Феликс у них, кем бы эти они ни были. Но человек, в отличие от Хонджуна, определённо не замечает ничего странного, продолжая бежать на голос:       — Ёсан-и! — почти хнычет в ответ человеческий мальчишка. — Это и правда ты! Я думал, что случилось что-то плохое, раз ты- Пока не оказывается слишком близко.       — Ты не Ёсан, — голос человека, названного Уёном, ломается. Хонджун улавливает полный горечи шёпот существа под капюшоном — уже своим, не чужим голосом:       — Прости, — после чего он поднимает дрожащую руку и со всей силы вонзает в руку Уёна дротик. Фэйри нужно так много выдержки, чтобы не зашипеть и не выскочить из своего укрытия, а продолжать наблюдать. Наблюдать, как существо, подражающее голосу Ёсана, громко всхлипывает, пытаясь удержать подступившие слёзы. Как шуршит возмущённо трава, когда Уён падает на землю. И как неподалёку от его укрытия из леса выходит человек, невысокий, но крепкий и плечистый, незнакомый Хонджуну.       — Хорошая работа, щенок, — ухмыляется браконьер.       — Я лучше убью себя, чем сделаю это снова.       — Можно подумать кто-то тебе это позволит. — Он подхватывает несопротивляющегося мальчишку за ошейник, подцепляя к нему цепь. — Ты наше главное оружие. Хонджун впервые сожалеет, что понимает человеческую речь. Настолько ему противно то, что он услышал.       — Чан будет доволен. Может быть, он даже позволит тебе не садиться в клетку. Сразу. — Человек разражается громким смехом, грубо закидывает тело Уёна к себе на плечо, а существо тянет за собой за цепь. Хорошо, по крайней мере теперь Хонджун знает в каком направлении ему двигаться.