Борей

Время тянется бесконечно долго. Стоит Арсению обратить внимание на минутную стрелку, как та застывает на месте и не желает делать следующий шаг. «Эвр» трогать не хочется. На лицах отряда отражается усталость, и мужчины скрываются в домах, предпочитая сон. В таком ожидании вдохновение уступает место нервозности, и Арсений не может найти себе угла, меряя брусчатый пол дома широкими шагами, чем раздражает Сережу. К их общему удивлению, в доме они находят вещи предыдущего хозяина, аккуратно сложенные в коробки под кроватями и покрытые слоем пыли. Внутри в основном всякое барахло: Арсений перелистывает толстую записную книжку с желтыми страницами, где аккуратно выведены номера телефонов и ничем не примечательные имена; со дна вытаскивает несколько пакетиков с семенами петунии и бархатцев, пару мотков катушек с нитками, сборник судоку, коробочку с пуговицами. Внимание привлекает толстый томик в твердой потертой обложке. Арсений садится на кровать, ногой отодвинув коробку в сторону, и открывает книгу на заложенной странице открыткой, где проступает тусклая комета — длинные штрихи оставляют позади яркий белый хвост, по которому Арсений ведет пальцем, задумавшись. Его невольно уносит в прошлое, потому что нарисованная комета похожа на Астрею. Сердце трогает эта схожесть, и Арсений от избытка чувств неожиданно выдыхает. Красиво. Карандашом на странице обведена только одна фраза: «Увидишь комету — загадывай желание, и оно обязательно сбудется». Арсений пробегается по тексту, но ничего интересного не находит, пока не вглядывается в закладку, оказавшуюся фотокарточкой. На него смотрят две внимательные пары глаз. У юноши аккуратно уложенные волосы, сведенные на переносице брови, грустный взгляд. Даже смотря на черно-белую фотографию, Арсений различает отчетливый румянец. Сбоку от него совсем юная девушка с нежным, чуть заостренным книзу лицом и немного выдающимися скулами. Из-под низко надвинутого платка виднеются светло-каштановые кудряшки и серые, слегка раскосые глаза со спокойным и умным взглядом. Губы ее изогнуты в легкой, как бы обращенной внутрь улыбке. Арсению кажется, что та вот-вот рассмеется и он услышит ее звонкий смех. Фотографии не меньше шестидесяти лет, а то и больше. Арсений хмурится. Он переворачивает фотокарточку обратной стороной, где едва ли можно разобрать буквы. Текст в некоторых местах почти стерся, поэтому остается только догадываться, что имел в виду автор. Он цепляется взглядом за аккуратное: «Хорошо умирать, зная, что там, далеко, ты меня ждешь и хранишь в памяти…». И не может оторваться. «Милая моя, Ниночка! Продолжаю писать тебе письма на тульский адрес, так как думаю, что вы с мамой не переехали. Надеюсь, мои письма не пропадут и ты их прочитаешь. Не писать тебе не могу, думаю о тебе каждый день. Я привык к постоянному грохоту орудий, разрыву снарядов, реву моторов, но не могу принять, что не слышу твоего голоса. Помнишь, как я провожал тебя после … сказал, что нашему поколению предстоит вынести опустошительные войны? Никогда я так не печалился, как сейчас, что оказался прав. Только верить хочется, что война эта хоть и затяжная, но последняя, и после больше не будут люди убивать, разрушать белокаменные церкви, обрывать жизни детей. Каждую секунду думаю лишь о мире. Милая моя, Ниночка! Пишу тебе, и сердце сжимается, как хочу снова увидеть твое счастливое лицо. Нашей любви выпали …, но я верю, что мы обязательно встретимся. Каждый день думаю, как обниму тебя, хрупкую мою, как ты уткнешься своей головой мне в грудь, и с этими мыслями вера в скорую победу кажется все сильней. Я рад, что …. Это хорошо. Я обязательно постараюсь вернуться, но если такого не случится, то помни, что хорошо умирать, зная, что там, далеко, ты меня ждешь и хранишь в памяти. Твой Борис. 1942. В горле встает ком. Арсений вновь всматривается в глаза юноши, и те вмиг становятся еще печальнее. Это письмо глубоко влюбленного человека, который даже среди ужасов войны готов идти только к своей трогательной и светлой любви. — Что нашел? — Сережа нависает над плечом. — Бывший жилец этого дома оставил, — Арсений передает фотокарточку Сереже. У того на лице застывает задумчивое выражение. — Странно. Тут столько воспоминаний. — Да мало ли. — Сережа протягивает обратно письмо, падая на свою кровать, и смотрит в потолок. — Может, из ума выжил. Если он писал, то сколько ему лет, получается? Около ста. Ушел, забыл вещи. Мало, что ли, маразматиков? Не ищи загадки там, где ее нет, Арс. — Это моя работа — искать загадки и ответы на них. — Человек — существо непредсказуемое. Я своим поступкам порой объяснения не могу найти, а ты этого хочешь от старика. — Тут ты прав, — Арсений еще раз оглядывает содержимое коробки. На самом ее дне находит резиновый мячик размером с кулак и, подкинув его пару раз, кладет в карман. Мячик напоминает ему о родительском доме, где много-много лет назад жила собака. Арсений ее почти не помнит, зато помнит точно такую же игрушку, всю пожеванную и испещренную следами зубов. Больше в коробке ничего интересного нет. Дом хоть и кажется вылизанным к приезду новых жильцов, все равно хранит в себе частичку прежних хозяев. На дверном штапике виднеются карандашные отметки, а значит, в доме когда-то жили и дети. Подтверждением этого становится найденная книга со сказками, подпирающая тумбочку Арсения. В зоне кухни он подмечает кружку, привезенную из Костромы, и магнит со сбитым краем. На ножке кровати проступают следы зубов — здесь точно держали животных. Скорее всего, собаку. Образ хозяев дома выстраивается по кирпичикам. Расплывчатый, но он есть. По маленьким деталям Арсений вторгается в их историю.

***

За окном валит снег. Тяжелыми хлопьями падает на землю, и, выйдя на улицу и подняв голову к небу, Арсений зажмуривается — снежинки цепляются за ресницы и тают на горячих после теплого дома щеках. Он думает о том, где сейчас «Гиперборея». Как отряд пробирается к комете в такую непогоду. Слова Белого теперь кажутся рациональными, и, может, не стоило рисковать и в снегопад пробираться к зоне? Люди ошибаются, понадеявшись на себя, может, и Антон ошибся? В доме напротив горит свет. Разглядеть за шторами никого не получается. Арсений догадывается, что там живет Антон и, скорее всего, тот раненый парень, которого тащили под руки пару дней назад. На часах около пяти вечера, поэтому Арсению кажется вполне нормальным, если он познакомится. В несколько широких шагов он подбегает к крыльцу и стучит в дверь. В ответ слышится тишина. Арсений оглядывается по сторонам, но в округе нет ни души. Он стучится еще раз, неловко переминаясь с ноги на ногу. Под едва слышное ворчание дверь отворяется, и из-за нее выглядывает мужчина в очках, окидывающий Арсения взглядом с головы до ног. Тому на вид лет двадцать пять, не больше. Приземистый, чуть недовольный, невысокого роста и с небольшой проседью в волосах. — Кто такой? — спрашивает он. — Добрый вечер. Меня зовут Арсений. Я журналист, пишу статью… — Про вашего мальчика? — перебивает мужчина. — Что? Тот хмыкает. — Понятно все, — но дверь шире отворяет, пропуская внутрь. — Шаст мне про тебя говорил. Проходи. — О, и что же Антон говорил? — что тот мог о нем сказать, вызывает любопытство, и Арсений сам не понимает, как слова срываются с языка. — Что ходит тут один почемучка. Он, прихрамывая, направляется к кухонному шкафчику и выуживает из него две кружки: — Чай или кофе? — Кофе, спасибо. — Арсений садится за стол. Дом по планировке отличается от их с Сережей. Первое, что бросается в глаза, — комнаты ограждены стенами. Их же скромная хижина скорее напоминает студию. Коридор и гостиная с кухней отделены от остальной части дома. Взгляд тут же цепляется за огромный новый холодильник, явно только недавно купленный, и мягкий диван. Торшер у стены роняет мягкий свет на кофейный столик, за которым, видимо, сидел мужчина, пока Арсений его не потревожил — весь столик завален документами и газетами. Комната кажется уютной, обжитой и до больного светлой, и даже несмотря на бардак, хочется остаться здесь подольше. Перед ним ставят кружку, и Арсений еле сдерживается, чтобы не замычать в удовольствии, сделав первый глоток. Нормальный кофе. Он уже успел по нему соскучиться. — Спасибо. Мужчина садится перед ним, вытянув перевязанную ногу, и протягивает широкую ладонь. — Дмитрий. — Будем знакомы, — Арсений жмет ему руку, коротко улыбнувшись. — Как вы поняли, я пишу статью об Астрее и собираю информацию от тех, кто занимается ее охраной и изучением. — Слышал что-то такое, — Дмитрий кивает. — И как вам? Интересно? — Пока что не понял. — Комета вызывает у Арсения двоякие чувства. О ней говорят и так восхищаются на большой земле, здесь же камень становится рутиной — найди, доберись, принеси. Возможно, если он увидит ее лично, а он очень на это рассчитывает, то разделит восхищение и проникнется, но а пока… — А вы ее видели? — Издалека, да, — Дмитрий ловит его удивленный взгляд. — К комете может подходить только капитан. — Почему? — Потому что… — Дмитрий чешет чуть лысоватую макушку, явно подбирая слова, — вот так. Такие правила. — А как она выглядит? — Комета? Да обычный камень в воронке на опушке леса. Поломала деревья вокруг, выжгла поляну. Красивое и одновременно с этим уродское зрелище. — Я бы хотел увидеть. Дмитрий на его слова молчит, то ли решив не давать надежды, то ли правда не зная, что ответить. — Как же вы так рану получили? — Арсений кивает на вытянутую ногу в клетчатом тапочке. Она полностью перебинтована, марля скрывается за кромкой шорт. О масштабах остается только догадываться. Дмитрий коротко смеется. — Идиотская история, если честно, — говорит он. — Я бы с радостью послушал. Тот поджимает губы, но говорит: — У нас в последнее время зверье обезумело, — Дмитрий абстрактно машет в сторону окна, словно прямо за ним то самое зверье и бродит. — Если раньше, завидев нас, бросались наутек, то сейчас, наоборот, идут в атаку. С лисами еще можно как-то совладать, припугнув пистолетом, а с медведями сложнее. — На вас напал медведь? — от удивления Арсений подается вперед. — Да, поцарапал немного. Вылетел из чащи, когда мы уже обратно шли, и когтем полоснул по ноге. Рана неглубокая, но длинная, зараза. Шаст его быстро отпугнул, но обратно идти было тяжелее, нога не слушалась. Арсений качает головой. — Про медведей ваших я наслышан. — Да, так что в одиночку идти к комете я бы не рекомендовал. Арсений не понимает, шутит тот или распознает его шальную мысль в голове. — Я и не собирался. Ложь. — А вы с Антоном давно знакомы? — переводит он тему. — С детдома. Выросли вместе. Я, он и еще Илья Макаров с нами. Вы уже должны были с ним познакомиться, такого великана трудно не заметить. Арсений кивает. — Жили в Воронеже. Воспитательницы на нас забили, а мы всю учебу проебланили, поэтому с экзаменами вышла какая-то фигня. Деваться-то особо было некуда, в армию призвали. Мы и пошли. Да и как-то все закрутилось, завертелось. Показали себя нормально. А потом сюда направили территорию охранять. — Вы не выглядите как человек, скажем так, военный, — подмечает Арсений. — А как кто я выгляжу? — Скорее как ученый. Арсений с трудом представляет оружие в его руках, скорее книги, пробирки и обязательно белый халат. — Да, вы правы, — Дмитрий посмеивается. — Я и в университет собирался поступать. Понял, что в войнушки играть не мое, денег накопил уже, но тут эта история с кометой произошла. Сами понимаете, научный интерес. — Понимаю. — Так-то я бы в эту глушь ни за что не поехал. Тут даже телевидения нет, про интернет молчу, — он кивает себе за спину, где из макулатуры выстраиваются маленькие горные хребты. — Приходится все новости из газет узнавать. — А я сейчас этой тишиной наслаждаюсь, — признается Арсений. — Устал от новостной лавины, тем более количество грустных событий всегда превалирует. — Вы свою работу любите? — Люблю, — честно отвечает Арсений. — Совру, если скажу, что не устаю. Поездки выматывают, люди порой тоже, вдохновение не всегда есть, но люблю душой и сердцем. — По вам видно, — соглашается он. — Позвольте узнать, каким образом? — Глаза блестят, когда о ней говорите. Вот я как понял, что у меня внутри ничего не шевелится, стоит о работе заговорить, так сразу и решил бросить. Только с кометой разберемся, и обязательно буду искать другое призвание. — Никогда не поздно. Дмитрий ему со всей серьезностью кивает, словно Арсений услышал ту самую мысль, что вертелась у него на языке. Он Арсению нравится. Прямолинейный, простой, чуть серьезный. Встреться они в другой обстановке, обязательно подружились бы, но сейчас все же чувствуется, что его рассматривают как хищника, как того, кто «запишет себе в блокнот любую мелочь», кто попытается вытащить все тайное. В Дмитрии есть стержень. Хоть тот и не любит работу, но Арсению отчего-то кажется, что тот сделает ее хорошо, что бы ни случилось. Точно такой же стержень есть и у Антона. — Дмитрий, а как Антон стал капитаном «Гипербореи»? — Не уверен, что я должен вам рассказывать, — загадочно отвечает он. — Однако, зная его излишнюю скромность, все же расскажу. Но при одном условии. Арсений заинтересованно подается вперед. — При каком? — Перейдем на «ты». Это «выканье» меня уже достало. И зовите меня лучше Дима или Поз. Это от фамилии — Позов. А то я вам как представился, сразу пожалел. Уши уже режет это формальное обращение. — Как скажешь, — Арсений кивает. Дима делает глоток кофе и откидывается на спинку стула, изучающим взглядом проходясь по Арсению. — Начнем с того, что не должно было быть двух отрядов. Изначально сформировался один — «Эвр» — под руководством Белого. Тот человек с опытом, мягко говоря, не самым приятным. Когда нас сюда забросили, тут уже появились те, с кем он служил плечом к плечу, поэтому, как бы банально ни звучало, мы не очень прижились, как и остальные новички. Неопытные, в войнушки не играли. Поэтому нас тут же стали строить. А Шаст отмалчиваться не очень любит, если не согласен, да и чувство справедливости у него до тошноты обострено, терпеть не стал. Пару раз ответил, дело чуть ли не до кулаков дошло. «Эвр» все равно частями ходил в дозор, вот и получилось, что «старички» шли в смену Белого, а мы — с Шастом. Только вот… — Дима замолкает. — Мы же зеленые совсем были, неопытные. Это сейчас за год поднатаскались, а уж тогда… Вот и к комете ходили как на прогулку. До самого кратера не доходили, глубоко зараза прошла. Образцы брали с поляны. А примерно полгода назад к нам навстречу вышел… медведь. — Медведь? Дима хмурится. — Ну да. Огромный, озлобленный. Понесся на нас так, что земля под ногами задрожала. Мы все застыли истуканами, только Шаст сориентировался — он у края поляны стоял. Шмальнул ему по боку из автомата, но тот ни на секунду не затормозил. Разозлился сильнее и на него побежал, выбрав обидчиком. А Шаст — придурок с геройскими заскоками, — Дима качает головой, — решил, что сможет его от нас отвлечь, а как сам будет выпутываться, не подумал. Весь магазин в него выпустил, только медведь не затормозил, до него добрался. Повезло, что лапищей столкнул в кратер, а не разорвал на части. — А потом что? — спрашивает Арсений. — Потом? — Ну да. — Пока Шаст кубарем катился вниз, мы очнулись. Медведя отпугнули. — Дима кусает губу. — Ему, конечно, хорошо досталось. Шасту. В госпитале нормально так провалялся. Головой о камень приложился. А после этого случая негласно стало понятно, что у нас свой капитан. — «Гиперборею» он придумал? — Не, это я предложил, — Дима улыбается. — У меня родители греки. Мифы знаю. Решил, что красиво будет в противовес Эвру. Да и позывной к Шасту прижился. За Бореем, ну, скажи, а? — Стильно, — кивает Арсений. — Спасибо. Хоть кто-то сразу оценил. Антон брыкался. Видите ли, пафосно. — Разве что немного, — Арсений улыбается в ответ. — Но ему идет. — А то ж! — Слушай, — Арсений подпирает щеку рукой. — А ученые что-то интересное нашли? Почему вокруг кометы такая шумиха? Дима разводит руками. — Да кто же их знает. Нам сверху говорят только принести еще образцов, а о результатах никто не докладывает, не положено. — Даже капитанам? — Даже им. Кофе остывает, прилипнув ко дну чашки расплывчатым по краям пятном. Арсений всматривается в уютной тишине в его очертания и думает — что его ждет? Пятно похоже то ли на сердце, то ли на жопу. Арсений решает, что это персик, потому что «жопа» не сулит ничего хорошего, а любовь в свои годы он отчаялся искать. Двадцать шесть кажутся серьезной цифрой, не влюбишься как подросток до беспамятства. Ему бы встретить того, на кого можно положиться, уважать. А чем плоха жизнь с персиками? — Вы здесь год, получается? — Около того, — кивает Дима. — А как же семья? — А что семья? Когда за продуктами выезжаем, созваниваемся. Письма иногда отправляю, посылки. — А личная жизнь? – Арсений понимает, что давит на больное, по тому, как Дима резко выдыхает, словно он ему под дых кулаком со всей силы дал. — Прости, не отвечай. — Да забей. Девушка есть в Воронеже. Говорит, что ждет. — Ну раз говорит, то надо верить. — Да, приеду — женюсь. От Димы Арсений выходит в рассеянных чувствах. Как будто без разрешения заглянул в окна чужого дома. У каждого здесь своя маленькая история, эпицентр жизни которой находился на другом краю страны. Арсения это удивляет. Наверняка же у Димы чувство дома не здесь, несмотря на весь уют, выстроенный в избушке за год. Тот наверняка своим домом считает ту девчонку из Воронежа, что его ждет. У Арсения же чувство дома давно размылось. А может быть, все дело в том, что он с упорством барана верит, что оно сидит где-то глубоко внутри, и, уезжая в командировки, Арсений уносит его с собой, чтобы одарить им новые места и новых людей. Ему некуда и незачем возвращаться. И, стоя на покрытым снегом крыльце дома, Арсений вдруг понимает — он еще в пути.

***

«Гиперборея» возвращается ранним утром следующего дня, проведя в обходе ровно сутки. Арсений отряд не видит, но Эд за столом передает слова Егора — все хорошо, но жутко вымотались. Оказывается, эти двое делят жилье. У Арсения в голове тут же всплывает мем про черную и розовую половины дома. Такой контраст надо еще поискать. От абсурдного хода мыслей он фыркает в чашку с компотом, вызывая недоуменный взгляд Сережи, гоняющего липкую кашу по краям тарелки. — Да я так, подумал о своем. — Нам бы «Эвр» отснять, пока парни тут, — ворчит он. — А то опять в лес уйдут, охранники чертовы, и ищи. — А вы прям нас снимать будете? — удивляется Эд. — Ну да. — Арсений не может не поддеть: — Стесняешься камеры? — Я ничего не стесняюсь, дядь. — Вот и отлично, будешь первым. — Сережа отодвигает тарелку от себя, поднимаясь с места. — Дрянь эту есть невозможно. Пойду в комнате заначку потрошить. Заодно камеру притащу. — Давай, — кивает Арсений. За четыре дня материала здесь накопилось совсем немного. — А что рассказывать надо? — за напускным равнодушием Эд прячет волнение. Если бы Арсений не плавал в этом океане много лет, не распознал бы. Тот строит из себя крутого парня, хотя и так им является, и Арсению хочется ткнуть его, сказать, что волноваться — это абсолютно нормально, но вместо этого смотрит, как Эд прячет лицо в чашке, и не решается. — Что в голову придет. О чем думаешь, о своих товарищах, как собираешься на обход, чем живешь и дышишь, — Арсений подбадривающе улыбается. — Нам все интересно. Эд в ответ только пуще прежнего хмурится, и Арсений чувствует, как у того в голове скрипят шестеренки. Весь день они с Сережей проводят за работой. Решают, что снимать лучше всего на улице, поэтому вытаскивают к фургону-столовой пару стульев. Сережа настраивает камеру и микрофон, Арсений, хоть уже и выучил все вопросы наизусть, кладет в карман блокнот — мало ли. Снегопад к утру сходит на нет, с неба в легком вальсе кружатся редкие снежинки, белый свет облизывает отдохнувшие лица «Эвра», придавая яркость и строгость взгляду. Не все соглашаются на интервью, а те, кто все же решается, немногословны, но, к своему удивлению, Арсений к концу дня понимает, что доволен. За грубыми строгими взглядами прячутся вдумчивые люди, заботящиеся о своих близких, что остались на большой земле, и переживающие внутренние драмы. Просто люди. А людей Арсений очень любит. Он все больше проникается к Эду. Тот хоть и не пренебрегает грубыми словечками, бросаясь матом направо и налево, но у Арсения он вызывает только теплые чувства, да и его история многое объясняет. Как оказалось, отец Эда долгое время пробыл в Чечне, где и познакомился с еще юным Белым, взяв его в роте под свою опеку. Тот стал ему буквально сыном. Поэтому Эд даже не раздумывал, в чей отряд идти. Да, у Белого были свои минусы — полная убежденность только в своей правоте, угрюмость и замкнутость, — но он был для Эда семьей. Не кровной, но семьей, предавать которую не хотелось. Эд говорит о нем как о брате, как о человеке, на которого хочется равняться. Перед камерой, правда, он вначале теряется. Бросает в объектив настороженные взгляды, словно ожидает, что оттуда вылезет минимум птичка, максимум — слон, а потом собирается, что Арсения немало удивляет. Взгляд становится ровным, спокойным. Камера для него перестает существовать, и все, что он хочет сказать, говорит, глядя только на Арсения. — Придется нам с тобой помучиться, — улыбается Сережа, закрывая крышку объектива. — Это еще почему? — Эд строит недоуменное лицо. — Мат через каждое второе слово. — Да блять, я по-другому не могу, — криво ухмыляется он в ответ, дескать, принимайте таким, какой есть. Только плечами пожимает и вытаскивает из кармана куртки пачку сигарет. — Вы просили, я рассказал. — Нет, все хорошо, — успокаивает Арсений. — А остальное уже наша забота.

***

Фургон-столовая по вечерам Арсению напоминает сборище у костра в детском лагере, когда кажется, что атмосфера меняется, превращаясь во что-то легкое, интимное, словно можно обменяться секретами, рассмотреть краешком глаза понравившегося парня или девчонку с другого конца комнаты, а потом держать в голове этот образ перед отбоем, ворочаясь на кровати. Все происходит только в голове у Арсения, стоит переступить порог комнаты и увидеть, что капитан «Гипербореи» тоже здесь. Есть в нем что-то такое, что пока не удается понять. Его вихрастая кудрявая макушка примагничивает взгляд, куда бы Арсений ни смотрел. Идя этим вечером в столовую, он был твердо уверен, что точно сядет за стол «Гипербореи». Вот же ерунда какая! Зачем он вообще продумывает такие мелочи? Как он сядет! Однако, заметив, что вернувшийся отряд ужинает в полном составе, Арсений не придумывает ничего лучше, кроме как быстрым шагом пойти к столу «Эвра», где за километр видно свободное место, в момент ставшее своеобразным маяком. Он хочет сидеть совсем за другим столом, но ноги подводят, а пересаживаться глупо. Приготовленная на ужин гречневая каша с котлетой не лезут, он гоняет их по тарелке, прикладывая нечеловеческие усилия, лишь бы не смотреть на дальний столик, где с каждой минутой возгласы становятся все громче, в отличие от отряда Белого, где парни молча сметают еду с тарелок и на прощание лишь машут рукой. Сережа садится напротив него, бросив на «Гиперборею» заинтересованный взгляд. — Классные ребята, — подмечает он, зачерпывая полную ложку гречки и отправляя ее в рот. — Завтра с ними, да? Арсений кивает. — Ага. — Что-то ты не весел, дружок. Сережа вообще создает обманчивое впечатление, и на то, чтобы понять его до конца, у Арсения ушел не один год. Тот упорно строит образ человека легкомысленного и шебутного. Девушки о нем говорят на повышенных тонах, мило строят глазки, долго задерживая на нем взгляд и зажимая между губами карандаш во время летучек. Сережа им потакает, в открытую флиртуя и «оставаясь на чай». Он ничего никому не обещает, не стесняется в выражениях и не сидит на месте. В офисе Арсений долго к нему присматривался, потому что за всем этим видел совершенно другого человека. Он до сих пор не может понять, что Сережа в нем разглядел, но в жизнях друг друга они становятся константой, и, пока их носит по разным частям планеты с рабочими репортажами и съемками, они остаются на связи. Сережа за это время натаскивается считывать настроение Арсения, стоит тому появиться на этаже, и тянет за рукав к кафетерию, поняв, что дела идут хуже некуда, что случается, к счастью, редко. Всю ту дистанцию, которую Арсений дотошно выстраивает с окружающими, Сережа сметает с силой неудержимой Катрины, и ему ничего не остается, кроме как поддаться. Он единственный человек, которому Арсений признался в своей бисексуальности несколько лет назад, как раз после расставания с Аленой. Он просто хотел поделиться с другом и быть до конца честным по отношению не только к нему, но и к себе. Арсений переживал, крутил в голове свой монолог несколько раз, и стоило, наконец, рассказать Сереже, как его отпустило. Тот только скептично поднял бровь: — Ты поэтому последние дни как в жопу ужаленный? — В смысле? — В коромысле, Арс. Я думал, сейчас что-то ужасное скажешь, а ты про свои шуры-муры, придурок. Мне пофиг, с кем ты спишь, лишь бы любили и уважали в ответ. Заливистый смех Егора разносится по помещению, и они невольно оборачиваются в сторону «Гипербореи». Сережа ловит его взгляд и понимающе кивает. — Не думал, что такие смазливые парни в твоем вкусе. — А какие парни в моем вкусе? Сережа улыбается, снова развернувшись к Гиперборее. — Я бы поставил на кого-то побрутальнее, Арсюх, типа Белого. — Ой, нет, — Арсений кривится. — Не люблю, когда на меня смотрят как на кусок говна. На такое не стоит. Сережа смеется. — Ну, Егор на тебя явно смотрит не как на кусок говна. — Хороший парень, — соглашается Арсений. — Но ты на меня свои подозрения не вешай. У нас работы выше крыши, о делах амурных думать не приходится. Сережа пожимает плечами. — Знаю, таким нервным ты становишься, только когда кто-то на горизонте появляется. — Я разве сейчас нервный? — Арсений кладет в рот ложку гречки. Сережа оценивающе окидывает его взглядом. — Нервный, — выносит вердикт. — Работа нынче такая. — Не, — Сережа снова косится на «Гиперборею». — Меня не проведешь, я все эти твои штучки, — он машет в его в сторону, — наизусть уже выучил. Ты тот еще лис. Спорить не хочется, да и вообще эту тему тормошить, авось забудется, тем более он сам эту нервозность чувствует, но не может внятно ее себе объяснить. Он решает, что надо как можно быстрее поговорить с Антоном, пока отряд снова не вышел на смену и не исчез с базы на сутки, поэтому берет со стола свою несчастную тарелку и, получив от Сережи понимающее «удачи», идет за другой стол. Егор приветливо улыбается, так и не скажешь, что вернулся с тяжелого дежурства. Макар же, сидящий рядом, источает усталость и напоминает медведя, вылезшего из берлоги после спячки, — лохматый и сонный. Да и вообще кажется, что тот хочет как можно быстрее проглотить всю еду и снова уйти на боковую. Антон выглядит тоже неважно. Арсений садится на свободный стул прямо напротив него, и внимание тут же привлекают огромные темные круги, чуть покрасневшие белки глаз и в принципе помятый вид. Откинувшись на спинку стула, Антон равнодушно смотрит на него и снова возвращается к Егору, рассказывающему какую-то ерунду, на которой Арсений так и не может сосредоточиться. Они же совсем еще зеленые, думает Арсений, исподлобья их рассматривая. Юные, свежие. Им бы сбегать с пар в универе, зависать на квартирниках и танцевать до утра в клубах под попсу, а вместо этого они рискуют своими жизнями непонятно для чего. А сколько таких Антонов, Егоров и Макаров по всей планете разбросано? Арсения сама эта мысль злит. Его злят несправедливость и невозможность что-то изменить. По Антону и Макару нельзя сказать, что они выросли в детском доме. Арсений привык, что лица таких детей, которым не повезло в жизни, становятся отражением всего того, что с ними творилось за забором детдомов и интернатов. В их глазах глубоководными озерами разливалась вселенская печаль, в которой можно было захлебнуться, стоило встретиться взглядом. В глазах Антона такой печали нет. Он словно соткан из кольчуги — прямой, холодный, в обороне. Уставший, но не сломленный. Сидит, откинувшись на стул, а Арсению кажется, что тот за ним также наблюдает, ищет в нем бреши, слабые места. Только если обычно это делают для защиты, то Антон готов атаковать. И как такая внутренняя сила умещается в одном человеке? — Хотел поговорить, — обращается Арсений к Антону. — Говори, — тот снова равнодушно смотрит в ответ. — Может, выйдем? Антон на товарищей даже не смотрит, поднимается, не споря, бьет по карманам, вытягивая зажигалку и пачку сигарет, и широким шагом идет к выходу. Арсений ловит взгляды Егора и Макара, но те ничего не говорят, лишь поджимают губы. Антон темной статуей застывает внизу ступеней, медленно выпуская дым изо рта. Только сейчас Арсений замечает, какое количество колец украшает длинные пальцы, сжимающие сигарету. В темноте трудно рассмотреть гравировки на ободках, но блики от сигареты отскакивают от камней, напоминая всполохи северного сияния. — Что хотел? — Антон оборачивается на него, и Арсений так и застывает на верхней ступени. — Возьмите меня к Астрее, — просит он. — Ничего себе ты удумал, — в темноте видно, как его губы трогает улыбка. — Я мешать не буду, — заверяет Арсений. — Вы меня даже не заметите. — Ага. Маленький храбрый журналист. Арсений закатывает глаза. — Маленький? — Я для красного словца, — Антон качает головой. — Опасно там. Мешаться будешь. — Так я же с вами буду, значит, не опасно. А работе не помешаю, вы меня даже не заметите. — Зачем тебе? — Антон стряхивает пепел. На его лице застывает искреннее непонимание вперемешку с раздражением. — Что ты хочешь там увидеть, журналист? Лежит камень в поле, деревья вокруг с корнем повыдирало. Местная животина взбесилась, кидается. «Журналист» от Антона звучит немного пренебрежительно. Арсений такое обращение слышал по многу раз на дню — интонация в начале работы резала острее ножа по сердцу, потом вошло в привычку, он даже бровью не вел и честно выполнял свою работу. А сейчас снова цепляется. — Приехать к комете и не увидеть ее? — возражает он. — Не в моих правилах. — А в моих правилах, чтобы все вернулись домой живыми, — чеканит Антон. — Я умирать не собираюсь, — говорит Арсений. Да и от чего он может умереть? Ну, подумаешь, по лесу ходит пара голодных медвежат, для вооруженного отряда не такая и сложная задача. — Нет, — говорит Антон. — Нет? — Нет, — повторяет. Его голос сравним со вкусом зачерствевшего хлеба с отрубями или трехдневного чая. Такой же сухой и заставляющий непроизвольно нахмуриться. Повиновавшись какому-то необъяснимому порыву, Арсений сходит с крыльца и оказывается прямо перед Антоном. В нем бурлит негодование вперемешку с досадой. — Антон. Я так же, как и ты, выполняю свою работу. Не дите малое. Арсений видит, как в глазах Антона застывает недоумение, и, выпустив дым в сторону, он говорит: — Во-первых, капитан. Во-вторых, мое решение не меняется. Нет. Не хватало еще тебя по частям в лесу собирать. Он бросает окурок под ноги, втоптав его в снег тяжелым берцем, и уходит внутрь, оставив Арсения в тишине. На него снова смотрит лес. Холодный, неприветливый и одинокий, как и он сам. Арсений сжимает кулаки и идет вслед за Антоном. Кровь кипит, разгоняется по телу маленькими цунами. Он попросит позже, еще раз.