Борей

Арсений не знает, чем себя занять, и если в шумной Москве он ни секунды не мог сесть, чтобы отдохнуть от сумасшедшего потока информации, постоянно подгоняющего в спину, то на базе им прочесан каждый уголок вдоль и поперек, но не от любопытства, а от скуки. Интернет не работает. Он с досадой обнаруживает, что даже музыку в телефон не додумался скачать, поэтому с экрана на него глядит унылое «Подключитесь к сети», выводящее все песни в сером недоступном режиме. И как бы он ни пытался тянуть телефон к небу, меряя шагами площадь участка, все безрезультатно. Арсений пробует читать книгу, которую бросил в чемодан «на всякий случай», но и на нее смотреть тошно. Он читает первые несколько страниц, но становится очевидно, что это тоже бесполезно. Все мысли возвращаются к Астрее, подступиться к которой пока невозможно. Арсений занимает себя работой. Через силу, через муки. Текст идет с трудом. Он буквально выдавливает из себя слова, проговаривая, что самое главное — начать. Выходит скверно и безлико, буквы хоть и складываются в предложения, но глядят на него тусклыми образами. Сережа говорит, что смотрит изнасилование в прямом эфире и мученическое лицо Арсения его уже подбешивает. Он-то отснял уже большую часть материала, и теперь его работа встает из-за упрямства Арсения, ведь тому комета нужна кровь из носу. И если Арсений никак не может успокоиться, то Сережа приспосабливается сразу — отсыпаясь по максимуму, наслаждаясь тишиной и необъятным простором вокруг. Тишина Арсению кажется инородной. Он привык, что в московской квартире даже за закрытыми окнами слышно, как гудит проходящая внизу трасса, как громко разговаривают люди, как из приоткрытых окон раздаются песни. В Зефирном он буквально слышит тишину. Та кажется ему ультразвуком, впивающимся в барабанные перепонки острой иглой, от которой хочется сморщить нос и встряхнуть голову. Такая тишина была у бабушки в деревне, следовала за ним у родителей дома, когда отец был занят работой. Точно такая тишина застывает здесь, позади него. Он еще раз осматривает их с Сережей дом. Тот в оставшихся вещах хозяина совершенно не заинтересован и на любые находки Арсения отмахивается. — Да тут точно собака жила, — говорит Арсений, выуживая из-под кровати резиновую косточку. — Или ребенок, — зевает Сережа. — Ребенок? — Арсений недоуменно смотрит на игрушку в руке. — Игрушка вся в следах от зубов. И на ножке кровати следы. — Дети тоже много что грызут. Я в детстве сгрыз бортик у люльки, зубы резались, — делится Сережа. — Опасно с тобой иметь дело, но это точно собака. — Да и пофиг, — Сережа садится на кровати, разложив перед собой несколько объективов. — Хоть сам черт, Арс. Что ты в этом барахле роешься? — Оно тут лежит, вот и роюсь. Вдруг прежний хозяин объявится, заберет, — Арсений складывает все находки в коробку и задвигает под кровать. — Ага, и нас выселит. — Думаешь? Мне кажется, эту базу государство для своих целей уже прибрало. Выделят деду в соседней деревне домик, вещи перевезут, и все — сюда не суйся. — А что, плохо, что ли? Тут же делать совершенно нечего, особенно одному. Я на тебя вот смотрю, — Сережа словно в подтверждение своих слов отводит взгляд от камеры, которую держит в руке, — и думаю, когда же ты уже на стены полезешь. Как волчок вертишься от скуки. — Нам к комете надо, — вздыхает Арсений. — И уезжать отсюда, потому что делать тут правда нечего. Где-то внутри дребезжит противное «эй, тут, кроме кометы, еще кое-что есть», но он гонит эту мысль как можно дальше. Того, что он ищет, тут нет. «Ну давай, ну попробуй, а может, это то самое?» трепыхается внутри, но Арсений себя одергивает. — Надо поговорить с капитанами тогда, — предлагает Сережа, но, увидев обреченное выражение лица Арсения, растолковывает его правильно: — Прям уж категоричное «нет»? — Белого даже не пробовал спрашивать, там ловить совершенно нечего. — Он падает на кровать и тянется рукой к ботинкам, стоящим в ногах. — Просил вчера капитана Шастуна взять с собой, но он уперся как баран. — Да хватит тебе, — Сережа закатывает глаза. — Уломаешь еще. Включишь все свое обаяние, и он согласится. Он к тебе как-то по-особенному относится. Арсений напрягается. — В каком смысле? Сережа смотрит на него как на идиота. — В прямом. Ты как к ним за стол сядешь, так Шастун превращается в смущающееся изваяние. На тебя глазами-сердечками смотрит. — Не шути так, — просит Арсений. Такие заявления Сережи одновременно пугают и дарят… надежду. Арсений такой идиот, ну какая надежда. Просто на что? — Он на меня смотрит так, словно от меня жутко воняет, или я что-то сломал, или пнул его любимую собаку. Или все вместе. — Арс, хорош невинность ломать. Великий слепой. — Сережа поднимается, доставая из-под подушки ноутбук. — Очки себе купи или линзы новые. Эти барахлят. А мне надо отсмотреть материал, вдруг запороли кадры. Хоть время есть переснять, пока ты у Шастуна выпросишь свидание у кратера. Арсению хочется возмутиться, сказать, что все не так. Вообще никак. Но он молча хватает куртку с вешалки и выходит на улицу, закрывая за собой дверь. На улице все так же холодно, но возвращаться за шапкой лень, поэтому он накидывает на голову капюшон толстовки и сбегает по деревянным поскрипывающим ступенькам вниз, подальше от дурацких мыслей и Сережи, который эти мысли в его голову варварски вкладывает. Хочется курить. Он хлопает по карманам куртки и обнаруживает в самом верхнем забытую когда-то пачку и зажигалку. Магия, но как же вовремя. Пар изо рта поднимается в небо. Арсений запрокидывает голову и наблюдает, как тот навсегда исчезает на фоне звезд. Забавно, что Сереже кажется, что капитан Гипербореи в нем заинтересован. Нет дыма без огня, но мысль все равно дикая и абсурдная. Арсений прокручивает ее в голове, решая, что все это плод его фантазии и он выдает желаемое за действительное. Но если замечает Сережа, то вдруг у Антона к нему что-то? Что. Арсений был бы рад и малейшему интересу, даже платоническому. Совсем с ума уже сошел от одиночества. Неизвестно, насколько бы ему этой «радости» хватило, но она была бы в разы предпочтительнее тому, что Арсений чувствовал до этого, в Москве. Порой ему кажется, что его сердце сковал лед; такое равнодушие ко всем угнетает, а тут Антон, и вроде как в груди волнительно давит. Уходя от домика ближе к хлипкому деревянному забору, отгораживающему базу от леса, Арсений бросает взгляд на соседний участок — в домике горит свет. Сквозь тюлевые шторы издалека можно разглядеть фигуру — Арсению думается, что, скорее всего, это Дима, — которая, прихрамывая, исчезает, стоит на нее посмотреть. Да что Арсений вообще знает о капитане? Да практически ничего. А все, что знает, его товарищи упомянули лишь вскользь, явно считая неважным. Арсений даже возраст у него не решается спросить. А ему многое хочется узнать. Например, есть ли какой-то смысл у колец на пальцах или все они были куплены или подарены просто так, от балды. Какую музыку тот слушает, какие фильмы смотрит, любит ли он вообще читать или, открыв книгу, засыпает на первой же странице; куда бы он хотел поехать в путешествие, любит он больше собак или кошек, какой у него любимый цвет и какие он любит цветы. Арсений не хочет мучить этими вопросами Эда, Егора и даже Сережу. Ответы от них не так интересны, как от Антона, но как подступиться — остается загадкой. А как тут подступишься, собственно? Мда, Арсений ко всем смог подобрать ключик, а тут боится все испортить. Вдруг тишину разрезает протяжный громкий рев. Совсем рядом. Так близко, что Арсений судорожно выдыхает, земля под ногами дребезжит, прогибается. Трудно даже сказать, какое животное способно на такое. Арсений замирает на месте, боясь шелохнуться. Страх прошивает все его тело, окурок падает в сугроб. Он стоит у самого забора и не понимает, куда бежать. Бегает взглядом по территории, выискивая хоть малейшее движение, и не находит. Ему кажется, что все вокруг замирает вместе с ним. Даже птицы затихают в глубине леса и деревья застывают, не смея шелохнуться. Арсений ждет. Был ли рев из леса? Если да, то сколько Арсению понадобится времени, чтобы успеть добежать до дома? Да и толку прятаться. Арсению кажется, что при желании даже самый безобидный медвежонок, играючи, снесет половину постройки, что уж говорить про взрослого голодного медведя. В голове мелькает вполне трезвая мысль — так зима же, медведи должны спать в берлогах. Неужели Астрея настолько их побеспокоила, что те забыли про сон? Бежать к дому глупо еще по той причине, что пострадать от зверя может не только он, поэтому Арсений не придумывает ничего лучше, кроме как пятиться вдоль забора к центральным воротам, а там, глядишь, минует. Медленно переставляя ноги по сугробам, он шагает, оглядываясь по сторонам. База погружается в тишину, никто даже носа не высовывает из дома, только он такой удачливый, решил, что будет прекрасно погулять. Умные люди дома сидят. Где-то слышится хруст ветки. Арсений замирает на месте, даже дышать перестает. Сердце бешено бьется в груди, и он пытается его как-то успокоить. Только когда паника чуть стихает, он видит, как из леса с противоположной стороны, перескочив забор одним прыжком, появляется зверь. Это никак не медведь, хотя издалека в темноте можно принять иссиня-черную шкуру за косолапого. Нет, это что-то другое. Зверь ступает тяжелой походкой, несмотря на довольно резвый прыжок, покачиваясь и порыкивая. Арсений судорожно перебирает в голове все инструкции, коими начиняли юные головы на уроках ОБЖ: лечь и притвориться мертвым, найти что-то издающее громкие звуки или начать кричать, не бежать, не дышать, не привлекать к себе внимание. Ложиться он боится — лишнее движение привлечет внимание. Ничего громкого у него нет, даже телефон дома оставил. Поэтому он замирает, надеясь, что зверь его не учует, и молится, хотя в бога никогда не верил, но его накрывает такая жесткая паника, что Арсений готов стать самым верующим на свете человеком, лишь бы спастись. Зверь идет к домам осторожно, на полусогнутых лапах припадая к земле, внюхивается в следы перед собой. Его туша сливается в темноте с темными постройками, и Арсению становится еще страшнее — он не знает, где тот находится. Арсений засовывает руку в карман и нащупывает синий мячик, который зачем-то сунул в карман. Игрушка, когда-то забытая на дне коробки, сейчас чуть заземляет. Вдох — сжать, выдох — отпустить. Может, не уехал тот старик вовсе, а угодил в лапы зверя? Когда туша скрывается за одним из домов, Арсений решает, что надо что-то делать. У выхода с базы стоит тот самый кирпичный дом, где капитаны устанавливают план вылазок. Тот находится на приличном расстоянии от их скромного поселения, и если Арсению удастся, то он сможет в нем укрыться. Вряд ли зверь разберет постройку по кирпичикам. Он делает осторожный шаг в его направлении и замирает, вновь всматриваясь перед собой. Может, фантазия разыгралась или все действительно так, но Арсений отчетливо слышит недовольное фырчание, напоминающее скорее… собаку. Он медленно продолжает идти вдоль забора, замирая каждый раз, как только ему что-то кажется. Минуты превращаются в часы, и он молится, лишь бы ни одна живая душа не оказалась поблизости. Когда туша зверя появляется в поле видимости в следующий раз, — чертовски близко, — Арсений понимает, что был прав и это вовсе не медведь, и если до этого ему было страшно, то сейчас его накрывает такая волна ужаса, что он невольно закрывает рот рукой, прикусывая зубами край ладони. Совсем не медведь. Животное возвышается минимум на два метра над землей. Морда вытянутая, ворсистая. Два красных глаза сверкают в темноте маяками. Огромный нос, как пылесос, втягивает снег, а то, что Арсений ранее принял за фырчанье, оказывается низким утробным рыком, прорывающимся между острых зубов, сверкающих при лунном свете. Только в это мгновение Арсений замечает, что для медведя у животного слишком острые длинные уши, напоминающие два локатора, и по мере движения те живут отдельной жизнью, замирая при каждом шорохе. Двигаться становится невозможно. Арсению кажется, что стоит качнуться на миллиметр, как зверь его обнаружит, и тогда точно не выбраться. До каменной постройки остается совсем ничего, но он боится даже рисковать. Арсений никогда не был настолько близок к смерти. В детстве он боялся собак. Когда те начинали лаять, он впадал в такую панику, что прятался за ногой отца, вцепившись в нее мертвой хваткой, и не выпускал, пока тот сам не начинал злиться. — Это всего лишь собака, Арсений, — говорил отец. — Она чувствует, что ты боишься, и пользуется этим. Не показывай свой страх, и собака тебя не тронет. Сам отец в такие моменты жутко раздражался, а Арсений расстраивался — не оправдал ожиданий своей трусостью. Став старше, научился брать себя в руки, стискивал зубы и не обращал внимания на лай, но сейчас перед ним не собака, не медведь, а совершенно невообразимых размеров животное, наверняка голодное и вот-вот готовое разорвать на куски. Арсений дышит через нос, надеясь, что зверь его не услышит. Ледяной воздух обжигает легкие сильнее, но он терпит. Зверь подходит к самому близкому к Арсению дому и поднимает морду, принюхиваясь. Арсений мысленно чертит маршрут, и в какой бы прекрасной физической форме он ни был, как бы быстро ни бегал, ясно одно — добежать он не успеет. Ноги мокнут в сугробах, образовывая в ботинках два хлюпающих океана, джинсы прилипают к коже мокрой тканью. Арсений стоит, вжавшись в хлипкие доски позади себя, и проклинает командировку всеми плохими словами, что приходят ему на ум. На кой черт он пошел на поводу у Добровольского и согласился сюда приехать? Искатель приключений. Придурок. Вернуться бы домой живым. Чем больше он стоит, тем больше понимает, что зверь что-то чувствует. Тот трется массивным боком об угол дома, напоминая Арсению слонов, что расхаживали по Индии в крайней поездке, и ложится на снег, лениво роя перед собой лапой. Да он издевается! Арсений выдыхает, снова сжимая в кармане мяч. Ноги начинают гудеть от напряжения, и хочется сесть уже и перевести дух. Он так вымотался из-за накатившей паники, что наступившая передышка выбивает из него все силы. «Ну что же, — говорит он сам себе. — Постой ровно. Не двигайся. Он уйдет, как только ему тут надоест. Или же парни его прогонят. У них есть оружие». Может, Сережа забьет панику. Он же не мог не слышать рева, наверняка уже ищет Арсения. Лишь бы только из дома не выходил. Мысли в голове напоминают бурлящее осиное гнездо. Ему кажется, что он стоит так не первый час, и с каждой минутой становится все тяжелее. «Стой», — речитативом твердит внутренний голос. И почему-то все слова звучат голосом отца, его интонацией, отчего в груди разрастается упрямство. Стоит он, стоит, никуда не денется, если жить хочет. Вдруг с верхушки дерева срывается птица. Где-то вдалеке — Арсений сам едва различает маленькую черную точку в темном небе. Вряд ли зверь может разглядеть ее со своего ракурса, но тот неожиданно вскакивает на лапы и издает жуткий звук в небо — то ли крик, то ли лай. Негромко, никак не зло, но Арсения этот звук пробирает до самых костей. Даже земля под ним дрожит, стоит животному подняться. Арсений не двигается, все так же следит взглядом за зверем перед собой и совершенно не знает, что ему делать. Дует ветер. Холодный, промозглый. Он врывается между деревьев на другом конце опушки и касается уже красных от мороза щек ладонями. От порыва Арсений качается и касается деревяшки забора позади себя. Та скрипит едва слышно. Арсений с ужасом встречается взглядом с двумя ярко-красными глазами, которые теперь неотрывно смотрят на него. Он сейчас умрет. Мысль проносится в голове со скоростью света и хочется превратиться в маленькую невесомую снежинку, чтобы ветер подхватил его и унес подальше, затеряв в снежных пустынях. Арсений застывает. Весь мир сжимается до размеров их маленькой базы и теперь смотрит на него глазами, полными ужаса. Зверь медленно, не спуская глаз, припадает на передние лапы. Уши-локаторы направлены в его сторону. Теперь он точно слышит, как бешено бьется его сердце в груди, как спотыкается на каждой секунде, готовое вот-вот взорваться от напряжения, как шарик, и упасть вниз бесформенной массой. Когтистая лапа ныряет в сугроб и проводит по снегу, оставляя темно-грязные земляные борозды. Это конец, думает Арсений. Это точно конец. Он боится зверя, дрожит, как осиновый лист на ветру, и зверь это видит. Зверь чувствует его страх и им упивается, иначе зачем он так долго его держит. Хочет поиграть. Как только животное дернется, Арсений побежит. Да, последний рывок. Он хотя бы пытался. Побежит не к постройке, как планировал, а нырнет между досок забора и рванет по поляне к лесу. Пробежит столько, сколько успеет, уводя подальше от базы, а дальше уж будь что будет. План рождается у него в голове за секунды, остается только сделать первый шаг. До слез не хочется, чтобы кто-то еще пострадал. Сама мысль, что его судьба уже предопределена, горькая и вязкая. Он не хочет умирать. Не думал об этом никогда: столько планов на будущее уже придумал, что теперь испытывает немое сожаление. Красные глаза напротив внимательно следят за ним, и хочется немного побороться за жизнь. Он видит движение, но не со стороны зверя, а за домом, перед которым тот лежит. Темная тень ползет вдоль стены. Если бы Арсений не следил сосредоточенно за готовившимся растерзать его животным, он бы никогда не заметил фигуры позади. От этой мысли хочется расплакаться, но у его смерти будут свидетели. Стоит ему отвлечься, как зверь в это же самое мгновение качается в его сторону. От испуга Арсений выдергивает из кармана руку, все это время сжимавшую мяч, и кидает его со всей силы в противоположную сторону. Мяч прорезает воздух. Зверь на секунду тормозит, а потом меняет траекторию, совершенно забыв про Арсения, и как щенок гонится за игрушкой, подлетая над землей на пару метров. Арсений дергается в сторону поля, ища в заборе брешь, но слышит отчаянное: — Сюда! В голове становится пусто. Ноги сами несут по сугробам. Он слышит позади леденящий душу рев, как вслед ему зверь выпускает из груди раскатистый рык, но уже все равно. Чужие руки заталкивают в проем каменной постройки, до которой он успевает добежать. Арсений влетает, спотыкаясь и падая, ударяется коленками о холодный пол. Тепло комнаты обжигает лицо. Ладонями, онемевшими от холода, он упирается в доски перед собой, из груди вырывается всхлип. Он слышит, как судорожно позади него задвигают засовы, как глухо разлетаются шаги по помещению, но никак не может перевести дыхание. Восьмое чудо света. — Живой? Что-то падает рядом. Теплые руки вздергивают его вверх, поднимая, и он невидящим взглядом смотрит на человека перед собой. Антон в темноте всматривается в его лицо, закусив губу. Широкими ладонями водит по его тряпичному телу, ища повреждения. На каменном лице застывает непонятное Арсению выражение, и только убедившись, что с ним все нормально, Антон спрашивает: — И на кой черт тебя дернуло выйти на улицу ночью? — Откуда я знал, что там… это. Антон только головой качает. За дверью тихо, словно, пока они прячутся в доме, зверь теряет к ним всякий интерес и исчезает. — Он ушел? — спрашивает Арсений. Антон ничего не отвечает. Подходит к окну, вглядываясь в пейзаж. В темноте комнаты черты его лица становятся острыми, угловатыми. Арсений видит в его ногах автомат. — Ночевать будем тут, — заключает Антон. — Остальных я предупредил, чтобы не высовывались. Выходить пока опасно. Арсений оглядывается. Его все еще трясет от холода и пережитых эмоций, он только сейчас толком понял, где они. В коридоре свет выключен. Мрачные голые стены взирают на него как на чужака, но на улице страшнее. Вариантов нет. Пройдя дальше по коридору, освещенному лишь светом из окон, Арсений дергает первую попавшуюся дверь. Та не поддается. — Иди дальше, тут все заперто, — устало вздыхает Антон. — Открыт актовый зал, где проходят совещания. Арсений кивает в пустоту перед собой. — Хорошо. Больше всего сейчас хочется лечь в кровать, завернуться в мягкое одеяло с головой и заснуть. Но лечь негде. В актовом зале стоят лишь стулья по центру и пара парт, пододвинутых к стене. Школьная доска глядит на него каракулями, разбирать которые в темноте он не пытается, — совсем все равно, даже если там что-то важное. Зайдя внутрь, он неловко останавливается и оглядывается на подошедшего Антона. Тот его огибает, скидывая с плеч куртку, по-хозяйски кладет на один из стульев автомат и как-то совсем безразлично ворчит: — Ну что застыл? Арсения передергивает. Он пару минут назад уже попрощался с жизнью, а тут от него хотят потока энергии? Его все еще трясет. В истеричку превращаться тоже не хочется, но внутри вдруг вскипает столько эмоций, что он одновременно хочет разродиться ими, выплеснув все наружу, и замолчать, сохранив внутри. Его качает из стороны в сторону, и сам он себе сейчас напоминает бурю в стакане. Антон на его молчание никак не реагирует, смеряет долгим взглядом, и даже если он что-то и замечает, то решает оставить его в покое. Сам идет к партам, сдвигая их вместе и припирая вплотную к стене, образуя что-то вроде широкой полки. Арсений осторожно идет к окну, ожидая, что, когда выглянет, обязательно под окнами увидит зверя, но обнаруживает лишь нетронутый даже человеком снег — следов нигде нет. Тихо. — Мне это приснилось? — вопрос идиотский. Приснится такое! Хотя с Арсения станется, его мозг и не такие сны генерирует. Но тупыми вопросами он хочет сбить градус внутреннего напряжения. На лицо начинает прорываться улыбка. Защитная реакция. Арсений поджимает губы, на Антона даже смотреть тошно. Тот наверняка скорчил недовольную мину. Он в стрессе, тупые вопросы ему задавать можно. — Голова не болит? — вместо этого на удивление спокойно спрашивает Антон, но, получив от Арсения в ответ лишь молчание, уточняет: — Вдруг головой приложился. — Что это было? — Медведь. — Антон выворачивает свою куртку наизнанку и устраивает ее на столе. Широкий луч лунного света разделяет его лицо на две части, делая то чудовищно бледным. Антон напоминает привидение, пришедшее Арсению на помощь в самый последний момент. — Ты думаешь, я совсем слепой? — вспыхивает Арсений. Антон эти слова снова проглатывает. На его лице не дрогает ни один мускул. — Или, может быть, ты думаешь, что я настолько глупый, что не знаю, как выглядят медведи? Если ты боишься меня напугать, то опоздал. Я уже чертовски напуган. Я, простите, в ахуе. И даже не знаю, от чего больше — от этого зверя или от незнания, что это, черт возьми. Это… вот это вы от всех тут скрываете? Что это? Новый неоткрытый вид? Выведенный человеком монстр? Мутант? Что ты молчишь? — Что ты ему бросил? — перебивает Антон. — Я первый задал вопрос, — Арсению хочется по-детски упереться руками в бока и топнуть ногой. Он чувствует, как начинает дергаться глаз от напряжения, и увиливание Антона только сильнее нервирует. — Я знаю, но прежде чем ответить тебе, хочу лишь подтвердить свои догадки. — Догадки? То есть ты не уверен, что это было? Арсений вскидывает руки в стороны. Замечательно! Просто замечательно! — У меня есть предположения, что это было, но экспертизу я не делал, — огрызается тот в ответ. Наконец-то, хоть какие-то эмоции. — Так что ты ему бросил? — Да какая разница! — Блять, что ты такой упертый, нахуй! Просто ответь! — Антон в несколько шагов пересекает разделявшее их расстояние и легонько трясет за плечи. Его горячие руки прожигают дыры даже сквозь куртку, и в них Арсений вмиг ощущает себя пластилином, плавящимся на солнце. Ему чудовищно хочется, чтобы его обняли, прижали, утешили, но вместо этого на него лишь раздраженно смотрят в ответ. Он совсем теряется. — Мячик. Я бросил ему мячик. Антон отступает на шаг назад, вмиг потухая. Руки с плеч Арсения исчезают так же неожиданно, как появились. — Белый утверждает, что это медведь. — Антон садится на край импровизированной кровати, качая ногой в берце и невидящим взглядом уставившись в окно. — Я думаю, что это собака. — Собака? — тупо переспрашивает Арсений. — Ага. — Ты ее размеры видел? К его полной неожиданности Антон лыбится. В уголках его глаз залегают морщинки-лучики, по которым хочется провести пальцем, — такие диковинные они на вечно серьезном лице. — Не поверишь, но видел, — говорит тот сквозь улыбку. Арсений пытается вспомнить все детали в облике животного, но ничего не напоминает ему собаку. Он даже не знает, с кем сравнить. — С чего ты так решил? — Я видел медведей, и они не такие. — Собаки тоже не такие, — ворчит Арсений. — Слишком сложно и долго объяснять, но я уверен на девяносто девять процентов, что это собака. — Как здорово, что торопиться нам некуда и ты мне все сейчас расскажешь. Антон вздыхает так, словно Арсений не просто просит объяснений, а водружает ему на спину весь земной шар и оставляет так стоять. — Тебе все равно не дадут это напечатать, — пытается отмахнуться. — Меня только что чуть не съело это, — Арсений выделяет последнее слово. — Я хочу знать. Для себя. Антон облокачивается на край стола и кивает. Перед Арсением разворачивается капитуляция во всей ее красе, остается поднять белый флаг над головой. Он в ожидании замирает, превращаясь в слух, готовый ловить любое слово, а Антон это словно понимает и, выдержав драматическую паузу, наслаждается его вниманием сполна. — Когда комета упала, никто не придал ей особого значения. О ней не писали в газетах и в интернете. Она упала в такой глуши, что даже ни в один объектив камеры не попала. В Зефирном жил только дед с собакой, больше никого. В соседней деревне — одинокая старушка с внучкой. Пиком технологического прогресса тут было радио, поэтому про комету вспомнили лишь спустя полгода, когда медведи настолько озверели, что полезли в села и разорвали пару человек. Сюда согнали зоологов, думали, бешенство, — Антон хмыкает. — Может, и есть в этом доля смысла. Только животные не просто с ума сошли, но и мутировали. Ты спросил у меня, почему я думаю, что это не медведи? Медведи сильно больше. Понятия не имею каким образом, но шкура у них превратилась в надежную каменную броню, толщиной сантиметров десять. Пули не берут. Благо потеряли нюх и практически ослепли, хоть шанс убежать есть. Когти на лапах острее ножа, один взмах — и нет человека, на части рвут. То, что ты видел, собака. Думаю, та самая, что жила тут у деда в Зефирном. Арсений молчит. Он просто не верит, что Антон это серьезно. — Это шутка? — Похоже, что я шучу? Нет. Этого просто быть не может, потому что уж больно смахивает на кино, в котором Арсений никогда бы не хотел оказаться. Внутри от бредовости ситуации включается второе дыхание, и он, не зная, куда деть энергию, начинает мерить помещение шагами, как заведенный. — Звучит как… как бред! Почему об этом не говорят? Антон, это же не шутки, это опасно, — у него в груди разгорается пожар негодования. От эмоций он забывает, что обращаться к нему нужно как к капитану. Какой нафиг капитан, какие условности. Хорошо, что он дар речи еще не потерял, уже успех. — А если кто-то по незнанию здесь окажется? — Для этого есть мы, — просто говорит Антон. Просто. Всем бы такую веру в свои силы. — Вы? Да что вы можете! — язвит Арсений. — Как видишь, что-то можем, если еще никто не погиб. В том числе и ты. — Сколько их там, в лесу? Сотни? Человек просто ничтожен против такого! — огрызается Арсений. — Блять, да это просто… — Успокойся, — в голосе Антона слышится вселенское смирение, которое Арсений не может разделить. Он все еще в шоке от увиденного, его трясет от эмоций, и чувство, что в любую минуту он может умереть, никуда не делось — оно дышит в затылок, напоминая о себе. — Популяция мутантов за пять лет значительно снизилась. По нашим подсчетам в лесу осталась всего пара медведей, да и те сейчас в спячке, а вот этот пес с тобой хотел поиграть, а не съесть. — Поиграть? — Да, поиграть, — повторяет Антон. Арсений, все это время нарезавший круги по комнате, останавливается. — Как ты это понял? — Если бы он хотел тебя съесть, сделал бы это в первую секунду, как учуял. — Потрясающе, — Арсений закрывает глаза, снова всматриваясь в окно. Ему жутко. База уже не кажется безопасной. Он смотрит на темные дома, одиноко застывшие у края, и кажется, что сейчас кто-то выскочит из глуши и смахнет их лапой в одночасье. — Ты сказал, тут жил старик? — вспоминает он слова Антона. — Жил. — В доме, где мы с Сережей живем? Антон кивает. Сердце бьется быстрее. А если бы Арсений не взял мячик с собой? Что бы с ним сейчас было? Он закрывает глаза, боясь услышать, что скажет Антон, но тот молчит. Арсений оборачивается. Даже в темноте комнаты он может увидеть внимательный взгляд зеленых глаз, направленный на него, и враз кажется, что он стоит совершенно голый, беззащитный, раскаленный нерв — дотронься и убьет. От Антона исходила сила, которая в одно прикосновение сломает его. — Где он сейчас? — шепчет Арсений. Антон подходит и становится рядом, всматриваясь в темноту за стеклом. Линия его челюсти напрягается, желваки ходят и взгляд становится затравленным. — В лесу. — Просто в лесу? — Не совсем. Арсений ждет продолжения. — Для журналиста ты слишком невнимательный к деталям. Неужели ты не заметил, что собаку позвали? — Позвали? Кто его может звать? Да и кого это… эта собака вообще может слушаться? — Мы называем его Фронтовиком, потому что на дедушку он уже не смахивает. Это самая жуткая аномалия Астреи. Страшнее медведей и собаки. Одно его появление в радиусе километра заставляет все внутренности сжаться. Ты его даже не видишь, но в ушах стоит такой свист и грохот, что невольно кидаешься на землю и пытаешься сжаться. — И сейчас он был тут? — Арсений не помнит, чтобы испытывал похожие чувства. Ему было страшно при встрече со зверем, но в голове, наоборот, стояла такая пугающая пустота. — Был, — подтверждает Антон. — Издали он выглядит как солдат в форме красноармейца времен Великой Отечественной. С ним практически всегда собака. Огромная черная тварь размером со слона или даже крупнее. Мы так и не поняли, одна это аномалия или две. Обычно Фронтовика притягивает перестрелка, в которой участвует больше пяти человек, поэтому мы не стреляем. От медведей предпочитаем тихо сваливать. Но сегодня он вышел на базу, такого никогда не было. Странно. У Арсения в голове полная каша и неразбериха, он прикрывает глаза и трет виски, чувствуя на себе внимательный взгляд Антона. Он совсем не знает, что сказать. Вроде бы вопросов сотни, а вроде и нет их вовсе. Что тут скажешь? — Зачем ты вышел на улицу? — спрашивает Арсений. — А я спал. В наушниках. В жизни бы туда не вышел, если бы Поз не растолкал, а там уж срастить все было несложно. У того на лице была паническая атака, а на мне не сработало — Антон вытаскивает из кармана наушники и крутит их в широкой ладони, скорее самому себе бормоча: — Осталось только продумать, как пустить в обиход новые знания. Вряд ли же в наушниках выйдешь в лес, слышать все-таки происходящее вокруг надо… — А на улицу ты вообще зачем пошел? — не понимает Арсений. — Ясно же стало, что там… Фронтовик. Не безопаснее дома было бы отсидеться? — Дома безопаснее, — подтверждает Антон. — Но мне надо было убедиться, что никто не додумался выйти ночью на звезды посмотреть. Упрек Антона различить несложно, но Арсения он совсем не задевает. В груди больно колет: каково это — отвечать за всех, а не только за свою жизнь? Арсений был готов пожертвовать собой. Это сейчас он с ужасом вспоминает, что находился на волосок от смерти, но это была всего лишь одна жизнь. Его жизнь. Вряд ли бы планета остановилась, если бы он умер. Да ничего, по сути, не изменилось бы. Но жертвовать собой он собирался в, как казалось, безвыходной ситуации, а Антон на собственную погибель выходил добровольно, вооружившись автоматом, теперь казавшимся лишь жалкой пластиковой игрушкой по сравнению с… собакой. — Спасибо, — Арсению становится стыдно. Он человек благодарный, но тут эмоции так захлестнули, что забыл. Антон ему жизнь спас. Антон отмахивается. — Не за что, — говорит. — Это моя работа. — Все равно. Ты меня спас. Комната вновь погружается в темноту. Антон садится на стол, облокотившись спиной о стену позади, а автомат кладет на длинные ноги. Арсений следует его примеру. До рассвета еще несколько часов, спать совершенно не хочется, да и вряд ли он бы смог заснуть. — Ты хотел бежать с территории базы? — прерывает тишину Антон. Арсений не сразу понимает, о чем он. — А? — Когда я подошел, мне показалось, что ты хотел бежать в лес. Я ошибаюсь? Мысль сейчас кажется дикой. Арсению даже представить страшно, что бы с ним произошло, не окажись рядом Антона, но да, он именно это и собирался сделать. — Да, ты все правильно понял. — Зачем? — Арсений видит, как Антон к нему разворачивается, жадно вглядываясь, но поймать его взгляд не решается. У него снова все сжимается в груди, ухает вниз, и кажется, что если он посмотрит, то обязательно рассыпется на части. — Мне показалось, что так правильней, — голос опускается до шепота. — Не хотел, чтобы кто-то пострадал, да и хотелось зверя с базы увести. Антон на его слова ничего не говорит, и Арсений почти засыпает, когда слышит едва тихое: — Спи, я подежурю.

***

Когда Арсений наутро возвращается домой, Сережа бодрствует — сидит одетый на незаправленной кровати, пялясь в телефон. Но стоит Арсению зайти в комнату, как тот подскакивает с места и чуть ли не орет: — Арс, где тебя носило?! Я испугался, пиздец! — Взаимно, Серег, — стоит ему переступить порог, как усталость накрывает. Антон проводил его до порога, хотя до дома было всего несколько метров, словно непутевую принцессу, которую обязательно нужно спасать каждую минуту. Поспать нормально и не удалось. Арсений честно пытался, но постоянно выпадал из сна. Становится очевидно, что выпустить честный материал про комету не получится. Разве что увиденное «в стол написать», и никто, помимо него, прочитать это не сможет. Государственная тайна вокруг Астреи теперь обоснована, и Арсению ясны мотивы — незачем пугать людей. С другой же стороны — а вдруг найдется смельчак и в поисках приключений войдет в зону? Антон же сказал, что таких мало за все это время нашлось. Леса тут непроходимые, населенных пунктов мало, а на самолете добираться долго и утомительно. Ехать в неизвестность, да еще и на охраняемую территорию, мало кто рискнет. — Пиздец, я так за тебя испугался, когда услышал этот рев, — Сережа кивает на брошенное устройство на кровати, которое им выдали практически сразу при заселении. — Но Белый сказал сидеть и не высовываться. Я ему объяснил, что ты вышел, но он ничего не ответил. Сережа подлетает к нему в несколько шагов и стискивает в объятьях. — Пиздец, Арсюх. — Полный. — Арсений не может пошевелиться, Сережа держит его в тисках, и остается только ждать, когда тот успокоится. — Ты не представляешь, что там было. Тот отходит на пару шагов, оглядывая. Вроде живой и целый. — Рассказывай давай. И Арсений рассказывает, ничего не утаивая. Сережа слушает молча, не перебивает, лишь только иногда поджимает губы и хмурится. История про аномалию теперь кажется совершенно дурацкой выдумкой, игрой воображения. Арсений тянется к коробке с забытыми вещами и вытаскивает старую фотокарточку. На него все так же смотрят юноша большими грустными глазами и девушка рядом. Неужели их мир настолько сошел с ума? Сережа фотографию тоже рассматривает, но ничего не говорит, читает написанное на обратной стороне и откладывает в сторону. — Хорошо, что Шастун там оказался, — говорит он по итогу. — Да, без Антона целым бы я точно не вышел. Арсений ложится на кровать, перед этим сходив в душ и умывшись. Лучи серого утреннего солнца просачиваются сквозь занавеску и падают на лицо. Он, прикрывая глаза, рассматривает под веками вальсирующие круги. — Хороший он капитан, — продолжает Сережа. — Ты знаешь, я не понял особо, сделал бы так же Белый, но теперь понятно, почему Гиперборея на Шастуна с открытым ртом смотрит. С ним хоть на край света идти не страшно. Арсений улыбается: — Мы уже на краю света. Ты еще не понял?