Борей

На базе практически ничего не меняется. Арсению это кажется удивительным, потому что аномалия — а он продолжает в своей голове называть Собаку и Фронтовика именно так, — впервые добралась до базы, но никто эту тему не поднимает. Гиперборея следующим же вечером отправляется на обход. Арсений просыпает сбор отрядов, погрузившись в тяжелый беспокойный дневной сон, и узнает о том, что парни вышли в лес, только от Эда, оставшегося с ним после ужина за компанию. Арсений пьет остывающий кофе и всматривается в ничего не выражающие лица парней Эвра — задумчивые, спокойные, погруженные в себя мужчины размеренно шкребут ложками по тарелкам. — Ты видел Фронтовика? — спрашивает Арсений у Эда. Тот нисколько не удивляется вопросу, даже бровью не ведет. — Издалека. Только потом сообразил, что это он. — Как это было? — спрашивает Арсений. Ему это все еще кажется нереальным — как такое мог породить их мир? Разве это не сказка? А может, фильм ужасов? Однако история Антона кажется очень логичной — могла же Астрея забрать к себе человека, превратив его в свой отголосок? Арсений уверен, что обличие аномалии оправдано прошлым, и какой же сложной кажется с каждой минутой их Вселенная, если все так связано. — Мы шли к Астрее, искали образцы. — Эд отодвигает пустой стакан и подпирает расписанной чернилами рукой подбородок. — Лето было. Мы только от поляны отошли на несколько метров, как на нас из чащи вышли сразу трое медвежат. Мы тогда еще не смекнули, что эти твари практически ничего не видят и не слышат. По неопытности мы спустили в них полмагазина. Только раздраконили. Они вытеснили нас к опушке, а там Фронтовик стоял. Я сначала вообще не понял, что за нахрен. Прикинь, оборачиваешься, а там мужик стоит, как будто из музея сбежал, только… Бля, глаза чернющие и лицо как у трупа. Смотрит на тебя своей чернотой и… Эд передергивает плечами от воспоминаний. — Бля, до сих пор помню это отвратительное чувство, как будто сердце от душевной боли рвет. Так херово стало. Медведей тоже, видимо, задело, сразу смотались. — А Фронтовик? — удивляется Арсений. — Тоже пропал. Может, медведей испугался. Я хуй знает, как это все работает, Арс. — Ты тоже думаешь, что это старик, который тут один жил? — Шаст тебе рассказал, да? Арсений кивает. — Да бля, логика в его словах есть. — Эд откидывается на спинку стула, засовывая руки в карманы. — Ты только при Белом это дело не поднимай, а то тот во всю эту чепуху не верит. Он и Фронтовика не видел особо, списывает все на адреналин, да только после меня с этой аномалией еще пара человек столкнулась. Все издалека видели, да все равно жутко, сам понимаешь. — Он комету охраняет? — спрашивает Арсений. Сейчас все произошедшее кажется просмотренным кино. Неужели было? — Похоже. Мы же к самой воронке всего один раз подобрались. Точнее, Гиперборея. — Да, мне Дима рассказал. — О как, — Эд кивает. — А я не знал, можно ли тебе про это трепать. Только наш Борей же к ней прикоснулся, точнее, в воронку свалился. Остальные так, вокруг постояли. А для ученых образцы мы приносим в основном с зоны вокруг. Прочесываем лес, находим осколки и отдаем дядям в комбинезончиках с умными лицами. — Дима сказал, что в образцах ничего не нашли. Эд задумчиво чешет затылок. — И вряд ли найдут. — У того на лбу пролегает складочка. — Почему ты так думаешь? — А мне кажется, что камешек работает только здесь, где упал, а на большой земле теряет все свои свойства и превращается в смесь льда и космической пыли. — Эд усмехается: — Каждый раз представляю разочарованные рожи ученых, и смешно становится. — А что они должны найти? — не понимает Арсений. — Открыть новый элемент, запускающий аттракцион аномалий? Эд растягивает губы в хищном оскале. — Да на аномалии пофиг, если честно. Есть и есть. Бродят по лесу, и бог с ними. — Это объясняет, почему вы такие тут все спокойные. — А нам ссать от страха надо? — Эд хмыкает. — Я этот лес уже вторым домом считаю. Мы столько тут торчим, что всякая вылезающая дрянь кажется комаром над ухом, которого хочется побыстрей прибить, да ловкости не хватает. На войне страшнее, Арс, а это так, ерунда. Арсений не знает, что на это ответить. Его жизнь разительно отличается от того, что пережили парни здесь, и он не уверен, что его нервная система потянет такие свершения. Он бы рано или поздно выжил из ума. Или погиб. — Так что ищут ученые? — Да они болваны, при всем моем к ним уважении. Кто-то слух пустил, что Астрея исполняет желания. Психи всякие сюда поэтому и пытаются забраться — людям на месте не сидится, хочется богатства, любви, счастья и дальше по списку. Да только нихуя она не исполняет. Я этот камешек в руке подержал, и ничего — даже копеечки не прилетело. Арсений прыскает: — А ты копеечку желал? Эд ржет: — Ага, блять, и не одну, но вселенная меня на хуй, видимо, послала. — А может, сформулировал не так? — смеется Арсений. Эд легко толкает его в плечо. — Это ты тут мастер по формулировкам, а я простой солдат, не знаю слов любви. Весь следующий день Арсений занят работой. К его удивлению, вдохновение не покидает до самого вечера, и он отвлекается только на кофе, размеренно стуча по клавишам ноутбука и погружаясь в текст. Он знает, что все написанное (а пишет он и про аномалии, и про исполняющую желания комету, и про жаждущих ее коснуться) никогда не найдет своего читателя, но текст появляется на экране ноутбука быстрее, чем он осознает, и Арсений решает отдаться вдохновению. Сережа, расположившись на кровати, не отвлекает, нацепив наушники, и монтирует отснятый материал. — На сайт дадим, — говорит он. — Красивая картинка выходит. Арсений не спорит. Ему до дрожи в коленках хочется, чтобы мир узнал об Астрее и людях, что ее окружают. Даже не зная всех подробностей происходящего здесь, он не сомневается: эти парни — самые настоящие герои, преступающие через себя каждый день, пусть и не до конца это осознают. И Антон… Антон кажется Арсению кем-то невозможным. Он прокручивает в голове его образ, каждую деталь и движение, и все внутри отзывается горечью, потому что дотянуться до него кажется нереальным. Тот, подобно северному ветру, возвышается над всеми, и Арсений чувствует себе ничтожным при виде его воли и смелости. Такие обычно возглавляют революции, за такими идут люди. Арсений уверен, что Антон своей мощи еще не осознает, но та горит ярким пламенем в зеленых глазах, с каждым порывом ветра разгораясь только сильнее. Своя работа Арсению кажется такой ерундой — ну что он дает миру? Буквы на бумаге, но кому они нужны, когда люди сворачивают горы, ведомые идеей, спасают сотни жизней и жертвуют своей? Да и разве сравнится сила слова с силой духа? Арсений сомневается. Гиперборея возвращается поздно вечером. Парни вваливаются в столовую, тихо переговариваясь, растеряв все силы на обходе. Стягивают тяжелые зимние камуфляжные куртки, вешают их на спинки стульев и усаживаются за стол, притягивая принесенную еду. Эвр же, наоборот, поднимается с места, собираясь. Арсений, тенью сидевший за их столом, печатая лонгрид, желает им удачи: — Ни пуха ни пера. Эд хлопает его по плечу и мягко улыбается: — К черту, Арсюх. Эд хватает свою куртку и подходит к Егору. Тот, несмотря на усталость, тут же расплывается в улыбке и заливисто смеется после слов Эда, расслышать которые Арсению не удается. Он что-то быстро шепчет Егору на ухо, едва заметно обхватив его запястье, и Арсений удивляется — жест кажется ему нежным и трогательным. Он неуверенно улыбается Егору, когда Эд уходит, и тот зовет за стол и пододвигает граненый стакан с чаем, на дне которого плавает долька лимона. — Добрый вечер, — улыбается всем Арсений, садясь, и прячет под столом нагретый от работы ноутбук. — Все в порядке? Он ждал Гиперборею, даже успел по ней соскучиться. — Все зашибись, — говорит Макар, улыбаясь добрыми карими глазами. — Не скучал без нас? Арсений невольно зеркалит улыбку: — Без вас тут, если честно, скучно. — Ну а то ж, — Макар подтягивает к себе тарелку с рассольником. — Всегда знал, что с Белым особо не повеселишься. Ща отоспимся только и придумаем, чтобы ты не скучал. — Я себя и сам развлечь могу, — смеется Арсений. — Ага, наслышан от Тохи. Арсений не сразу понимает, кто такой «Тоха», пока напротив не садится Антон. Если до этого Арсений старался на него сильно не пялиться, то сейчас это физически невозможно. Взгляд то и дело падает на светлые кудри, которых так и хочется коснуться. Тянет провести пальцем по залегшим под глазами синякам. Поднять опущенные от усталости уголки губ. Антон молчит. Арсений решает, что тот вошел в стадию «сбережения энергии». Ему бы быстрее доесть да спать идти, но никто за столом не уходит, даже когда тарелки пустеют, и Антон сидит. Осадок от последнего разговора с ним Арсения не напрягает. Он понимает Антона, сам бы осадил любого, кто захотел бы сесть на хвост. Арсений совсем не злится, не обижается. Он расстроен, да. Совсем немного. Возможно, эта обида в какой-то степени детская, но к комете он все еще хочет. Поэтому если Антон думает, что поставил точку в их разговоре, то он очень ошибается. В этот раз Гиперборея возвращается ни с чем. Егор говорит, что прошедшая метель не оставила им шансов найти новые образцы и нужно подождать, пока снег хоть немного сойдет. Февраль цепляется мертвой хваткой и отчаянно не хочет уходить: ему остается всего несколько дней, а потом придет весна. — Будет легче, — говорит Макар. — Ничего, справимся. Арсений не сомневается. Он с интересом слушает, как хорошо здесь летом. Парни с нетерпением ждут, когда можно будет убрать тяжелую экипировку подальше — в ней и так тяжело идти, так еще и ноги утопают в снегу. — Хуже только весной, когда грязи по колено. Будем как свиньи, — говорит Макар. — Зато весна, — вставляет Егор. — Да у тебя тут всегда весна, — парирует Макар. Парни начинают смеяться. Егор только пожимает плечами. Арсений шутки не понимает и неуверенно смотрит на Антона. Тот тоже едва улыбается и, почувствовав взгляд на себе, смотрит на Арсения. Улыбка вмиг спадает, превращая лицо в задумчиво-рассеянное. В зеленой радужке вкраплениями поблескивает зелень. Точно такого же цвета были рисовые поля Вьетнама, которые Арсению довелось видеть несколько лет назад. Мягкий зеленый цвет. Он проваливается в него с головой, теряя притяжение к земле, и тут же сам себя одергивает — нельзя. Почему «нельзя» — объяснить не может. Когда он смотрит на Антона, тот уже слушает парней, отвернувшись. Из столовой они выходят в тишине. Парни жмут друг другу руки, желая спокойной ночи, и только в этот момент Арсений понимает, что идти ему в одну сторону с Антоном. Тот держит в руках контейнер с едой для Димы, кивает всем на прощание и смотрит на Арсения, дескать, идешь или нет. Арсений идет. Ну куда он денется, честное слово. У него вообще ощущение, что он рядом с Антоном превращается в магнит и отлепиться сил нет совсем. Тот идет рядом, возвышаясь на полголовы, Арсений прижимает ноутбук к груди и поднимает глаза к небу, выдыхая непонятно откуда взявшееся щемящее чувство. То, естественно, не уходит, а только усиливается. Антон замечает его жест и с любопытством поглядывает. — Много написал? — Много, но оно все в никуда, — губы дергает нервная улыбка. Антон хмыкает. — Догадываюсь почему. — Если решу издать фантастическую книгу, обязательно это впишу, — зачем-то говорит Арсений. — А ты хочешь книгу написать? Арсений пожимает плечами. — Я люблю писать, все упирается только в идею. — Ну, идея сама напрашивается, — говорит Антон, смахивая со лба вьющуюся прядь. Арсению хочется сказать, что в главной роли обязательно был бы капитан по прозвищу Борей, но он эти слова проглатывает, оставляя в себе. Антону вряд ли нужно их слышать, подумает еще что-то не то, обидится. Арсений даже мысли об ориентации Антона не допускает, потому что любое «а вдруг» дает надежду, с которой будет горько распрощаться при отказе. Он себя сдерживает, подбирает слова, старается не выражать симпатию ярко, хотя и хочется до зуда в ладонях. Желание замедлить шаг и растянуть мгновение приходится контролировать как можно сильнее. Причины очевидны, да и что с ним делать. Антон провожает его до крыльца, и Арсению хочется сделать на этом акцент, но он лишь благодарит и скрывается за дверью, закрывая глаза на секунду, стоит переступить порог.

***

Идею об Астрее он не забывает. Аккуратно кладет ее на полочку и терпеливо ждет, когда можно будет к ней снова вернуться. Страх перед аномалиями не пропадает, но постепенно перетекает в любопытство. Арсений еще пару раз рассматривает коробку с вещами, пролистывает оставленные стариком книги в надежде найти в них хоть что-то, но ничего больше не обнаруживает. Игрушек собаки он тоже не находит, о чем сильно жалеет. Если доведется еще раз столкнуться с ней, вряд ли получится отвлечь, и Арсений не уверен, что в таком случае зверь не решит поиграть уже с ним. Паника накрывает, когда он понимает, что месяц командировки скоро истечет. Ему не хочется уезжать. Он так врастает во все происходящее, что совсем забывает про былую скуку, от которой еще недавно было желание лезть на стены. Хочется написать Паше и сослаться на незаконченную работу, но вряд ли Серега будет рад. Тот хоть и считает место практически санаторием, предпочитая максимально высыпаться, да и столовую хвалит, но в таком восторге, как Арсений, не пребывает. — Тишина эта достала. Мне от нее уже плохо. Я слышу тишину, Арс. Тишину. Такой противный ультразвук. — А ты в люди почаще выходи. Сережа только отмахивается. — Вернемся — в клуб пойдем, — каждый вечер говорит Арсению, как мантру. Арсений и сам не понимает, как оказывается перед дверью Антона. Замирает, не решаясь постучать, но его как магнит тянет. Гиперборея возвращается на рассвете, и по идее у Антона было достаточно времени, чтобы выспаться и прийти в себя после тяжелой смены. Для Арсения до сих пор загадка, как можно жить в таком сумасшедшем графике. Он хоть и любитель вскочить с утра пораньше, но время на сон оставляет. А по его же ощущениям отряды чередуют сон с обходом, и времени больше ни на что не остается. Арсений не хочет быть назойливым и докучать неудобными вопросами, но время бежит, оставляя все меньше возможностей увидеть Астрею, а он и так затянул, выжидая, когда Антон не забудет про их разговор, но хоть остынет от аномалии. Вот тогда Арсений снова ненавязчиво напомнит о себе. В конце концов, Арсений показал, что не из пугливых. Не уехал в первую же минуту, как столкнулся с собакой, истерику не закатил, а мог бы. Он не сказал ничего из ряда вон. Арсений, в конце концов, собой пожертвовать собирался, а Антон заладил «опасно, не пойдешь». Арсений не верит в исполнение желаний. Он вообще загадывать что-то у Астреи боится, даже касаться ее не хочет. А вдруг не так сформулирует вопрос в своей голове? Последствий не разгребешь. Ему просто хочется на нее посмотреть. Боже, он такой идиот, но этот незакрытый гештальт его гложет. Это схоже разве что с тем чувством, когда лезешь на гору. На словах красиво, на деле — проклинаешь все и вся, вопрос «зачем» строкой бежит в голове, но идти продолжаешь, потому что если не дойдешь, то в себе разочаруешься и точки на карте не поставишь. С кометой так же. Дверь открывает Дима. Он глядит на него сквозь толстые стекла очков, а потом отходит в сторону, пропуская внутрь. — Я уже думал, ты про меня забыл, — хмыкает он, а Арсению вмиг становится неловко. Он же вправду забыл, да и сейчас не к Диме пришел, собственно. Признаваться в этом он не хочет, соглашается на чай и садится за стол у окна, оглядываясь. — Прости, — зачем-то извиняется Арсений. Дима только отмахивается, объясняя, что Антона в домике нет. Тот ушел час назад к Белому что-то решать, но должен скоро вернуться. Дима наверняка догадывается, что пришли не к нему, но виду не подает, за что Арсений ему очень благодарен. — Как твои раны? — спрашивает он, делая глоток чая из большой розовой чашки. Дима выглядит сильно лучше, чем в прошлый раз. На обход ему идти рано: если приглядеться, то можно заметить, как тот прихрамывает, а значит, по сугробам ему совсем тяжело идти будет, но это не сравнится с прошлым разом. — Лучше, но не фонтан. Рана на ноге практически затянулась, ушиб еще дает о себе знать, а так почти как огурчик. Знал бы ты, как я устал от этих стен. Арсений замечает на диване стопку бумаг и открытый ноутбук, запоздало понимая, что отвлек человека от работы. — Я тебе помешал, да? Дима ловит его виноватый взгляд и отмахивается: — Да брось, давно пора было заканчивать. Пока Шаст спал, чем себя еще занять. А так хоть благодаря тебе паузу сделаю. — Он садится напротив, притягивая к себе точно такую же чашку. — Рад, что тебе лучше, — говорит Арсений. — Сколько вы уже здесь? — Почти год, — корчит гримасу Дима. — И конца и края не видно. Шаст сказал, ты скоро уезжаешь? Сердце делает кульбит. — Он знает, когда я уезжаю? Дима пожимает плечами. — Очевидно. Это его работа как капитана — быть в курсе всего. Арсений сам не знает, почему так реагирует. Может, он у Антона поперек горла встал и тот дни отсчитывает, когда Арсений уедет обратно в свою Москву и перестанет мельтешить перед глазами. Но в душу все равно закрадывается мысль — а вдруг Антон не хочет, чтобы он уезжал? Глупый, глупый Арсений. Наивный и совсем изголодавшийся. Сережа больше тему про симпатию не заводит, но как же хочется верить, что она есть. Та, очевидно, никуда не приведет, потому что Арсений первый шаг делать не будет — Антону не нужно, — но сама мысль приятно оседает между ребер и щемит в немом восторге. — Ты хочешь попросить его провести тебя к комете? — проницательность Димы пугает. Вряд ли тот мысли читать умеет, иначе Арсений покраснел бы до кончиков ушей. Неужели его намерения так очевидны? — Антон сказал? — Обмолвился разок, — кивает Дима. — А ты думаешь, согласится? — Не знаю, — Дима задумчиво делает еще один глоток. — Не хочу быть обузой, — говорит Арсений. — Но и уехать, не увидев Астреи, не могу. Ты знаешь, чувство такое, будто приехал на восьмое чудо света посмотреть, а у меня перед носом табличку «закрыто» повесили. — Понимаю, тут так-то эту табличку реально и повесили, — говорит Дима. — Я бы мог с Антоном поговорить, но наш капитан — баран упертый, сам знаешь. Да и опасно это. Тебе в прошлый раз аномалии не хватило? Арсений нервно улыбается. — Тот, кого страшат шипы, не заполучит розы. Дима хмыкает. — Смелый. Главное, чтобы эта смелость была оправданной. — Ты думаешь, что я нарываюсь на глупости? — Не думаю, — Дима хмурится. — Но ты пойми, что, если с тобой что-то случится, отвечать за это будет Антон. Он за отряд в лепешку расшибется, а ты — другое. Да и я не хочу, чтобы у него потом были проблемы. Нисколько не сомневаюсь в его ответственности и подходу к безопасности отряда, но если что-то пойдет не так, он себя сам сожрет. — Антон ни в коем случае не будет виноват, если со мной что-то случится. Я полностью в ответе за свою жизнь. Не маленький мальчик, за которым надо носиться, — говорит Арсений, но вот это «другое» оседает в голове навязчивым вопросом. Хочется тут же сделать на этом акцент — почему он «другое»? — хоть ответ и очевиден. Арсений не часть Гипербореи и никогда ей не станет, а значит, отношение Антона к нему отличается. Эту вселенскую несправедливость хочется исправить, да только как? Дима в ответ лишь закатывает глаза. — Ага, ты Антону это только не смей говорить. Он сдерживаться не будет и скажет тебе по этому поводу все, что думает. Здесь ты под нашей ответственностью, и уж если он разрешит тебе пойти к комете, ответственность возьмет. Арсений кивает, потому что в словах Димы нисколько не сомневается. Остается только убедить Антона взять его, а там уж он объяснит, что сам за себя и не надо из него делать принцессу, которую нужно спасать. Вторя его мыслям, за дверью слышатся тяжелые шаги. Дима бросает на Арсения предупреждающий взгляд и замолкает, стоит Антону, хмурому и немного задумчивому, показаться на пороге. У него вся кудрявая голова усыпана крупными снежинками, и он трясет ей, смахивая их на половицы. И только потом Антон замечает Арсения. Смена его эмоций ставит в тупик — Арсений впервые видит, чтобы задумчивость со скоростью света сменялась радостью, присущей скорее лабрадору, чем человеку. Это обескураживает. — Добрый вечер, — говорит Арсений, а у Антона губы трогает улыбка. — Добрый. — Он стягивает явно тяжелую куртку и подвешивает ее на крючок за капюшон. Дима посмеивается. — Интеллигенты какие. Антон подхватывает его смешок, качая головой чему-то своему, и идет к чайнику: — Ага, раз такие гости, надо соответствовать. Арсений хмурится: — Какие? Антон бросает на него взгляд, разобрать который Арсений опять не может, что, безусловно, начинает раздражать, и спрашивает: — Какими судьбами? Арсений хотел бы поговорить без посторонних лиц. Выпрашивать у Антона «экскурсию» к Астрее он хочет лично, но Дима уходить явно не собирается, да и Арсений уже чувствует от него некую поддержку. — Антон… — Даже не проси, — одновременно с ним говорит тот, широкими шагами направляясь к кухонному шкафчику и выуживая из него чашку, разрисованную нелепыми цветочками. В широких ладонях она смотрится несуразно, напоминая скорее детский чайный набор, чем настоящую посуду. Антон крутит ее в ладонях, ища то ли грязные пятна, то ли сколы, и, удовлетворившись увиденным, наливает в нее заварку. — Я еще ничего не сказал, — хмурится Арсений. — А я знаю, что ты скажешь, — Антон ставит на стол чашку и садится напротив. — Например? — Никакой кометы, Арсений. У тебя это на лбу написано и подчеркнуто несколько раз. На лбу у него, конечно, ничего нет. Антон преувеличивает и пользуется положением. Арсений еле сдерживает гримасу, натягивая на лицо улыбку. — Очевидно! — Зачем? Если ты хочешь эксклюзивных кадров, давай мне камеру. Я, конечно, не профессиональный оператор, но снять комету в состоянии. — Мне не нужны кадры, — Арсений не лукавит. Он, безусловно, хочет вытянуть их «Кассиопею» на новый уровень. Благодаря комете название агентства сразу бы замелькало на страницах газет и порталах конкурентов, да только не в этом дело. Может, он не заметил, как стал тем самым психом-сталкером, что пытается пробраться к упавшему булыжнику в обход охраны Зефирного? Арсения к ней тянет, и уезжать, не попытав счастья, он просто не имеет права. — Мне не нужны кадры. Если вы не разрешите снимать, я не стану, даже камеру не возьму с собой, хотя слукавлю, если не скажу, что эти кадры дали бы «Кассиопее» неплохой такой рывок. Я всю страну пролетел, чтобы на нее посмотреть, и понимаю всю опасность, о которой вы говорите. Ответственность за решение будет лежать только на мне. Да я могу бумагу подписать, что вашей вины здесь не будет, если со мной что-то случится. Я больше никогда сюда не приеду. Такой возможности больше не будет. Неужели я не увижу то, ради чего приезжал? Антон закатывает глаза. — Звучишь как обиженный ребенок. — он поджимает губы и смотрит в поисках поддержки на Диму, который все это время не роняет ни слова, предпочитая чай их разговору. — Я больше никогда сюда не вернусь, Антон, — пробует Арсений еще раз. — Пожалуйста. Ты же видел, что на меня можно положиться. Антон молчит, уставившись в чашку, словно на ее дне можно найти решение. Арсений знает, что он просит непростительно много, но только дурак не попытается. Тот вообще, на удивление, в хорошем настроении, поэтому когда, если не сейчас? — Ты будешь беспрекословно выполнять все мои приказы. Если начнешь спорить, мы сразу же вернемся. — Конечно, — Арсений не верит услышанному. Это значит «да»? Ему можно будет пойти? — Оружием пользоваться умеешь? — Нет. Но я всему быстро учусь, — добавляет Арсений. Еще будучи совсем ребенком, он ходил с отцом на охоту. На тот момент это казалось чем-то волшебным и загадочным, своего рода ритуалом превращения во взрослого мужчину. Отец объяснял ему, как ступать, как держать ружье, как замереть в чаще, чтобы остаться незамеченным. Вся магия ушла, стоило Арсению понять, что именно предстоит ему сделать. Убийство, пусть даже кролика, никак не умещалось в его голове, и он громко разревелся, разгневав отца. Арсений не умеет и не хотел никогда стрелять. Должно быть, это написано на его лице, потому что Антон только качает головой: — Будешь держаться рядом, ни шагу в сторону. Арсений не против. — Когда следующая вылазка к комете? — спрашивает Дима. — Через неделю. Снег немного сойдет. Пока территорию патрулируем. — Отлично, может, и мне с вами? — Тебя еще не хватало, — Антон закатывает глаза, но улыбается как-то по-доброму, вынырнув из своих мыслей. — Мне одного прицепа мало, так второй еще хочет примоститься. — Я не прицеп, — возражает Арсений. — Я едва заметная тележка. Хлопот не доставлю. — Хотелось бы верить, — Антон смеется, но как-то неуверенно.

***

Арсений ждет, а потому не может усидеть на месте и сомкнуть глаз. Мысли тяжелым варевом переливаются в голове, раскачиваяся из стороны в сторону, и лишь бы не опрокинуть весь этот компот. Выльется — обратно не соберешь. Арсений пытается усидеть на месте, держа голову ровно, а все внутри бурлит. Он еле сдерживает конечности, готовый вот-вот подорваться с места и бежать сломя голову. Мнет пальцами мочку уха, возвращая себя с небес на землю, чешет коленку, концентрируя все свое внимание на шуршащей под ногтями джинсе, поправляет волосы, смахивая мешающуюся челку набок. Антон говорит, что с собой нужно взять только рюкзак с фонариком, рацией, которую тот ему позже вручит, как только Гиперборея отправится на смену, термос с горячим чаем, запасные носки и кофту. Арсений хоть и не эксперт в таких вылазках, но ему кажется, что вещей он берет ничтожно мало. — Достаточно. Если придется бежать, а я очень надеюсь, что все обойдется, барахло за спиной мешать не будет, — развеивает его сомнения Антон. Арсений складывает вещи в первый же вечер, как только получает от Антона разрешение присоединиться к Гиперборее. Он так воодушевленно влетает в комнату, что Сережа, до этого смотревший что-то на ноутбуке, обложившись пачкой чипсов и шоколадкой, вытаскивает наушники и спрашивает: — Неужели? Арсений радостно кивает. Настроение пробежать марафон или взобраться на Эверест. К сожалению, и то, и другое невозможно, поэтому всю энергию он направляет на сборы. На дно рюкзака идут обожаемые носки с задумчивыми лисами и теплая толстовка с капюшоном. Из чемодана он выуживает термос, которым так ни разу и не пользовался, и с особой тщательностью моет его в раковине. Единственная проблема — фонарик. В Москве он взять его не додумался, потому что откуда мог знать, что понадобится. Арсений даже помнит, где приобрел его: фонарик с красным корпусом и черной линией у самого стекла нашел его в маленькой лавочке на набережной Самары, куда приплыл на лайнере из Москвы. Было это, правда, довольно давно, когда он еще не стал довольно узнаваемым журналистом и тратил все силы на поиски вдохновения, исследуя уголки Родины. Фонарик, Арсений помнил, лежал в самом нижнем ящике тумбы в коридоре, и, к сожалению, телепортироваться он за ним не мог, поэтому нужно было искать замену. — Фонарик ему нужен, — ворчит Сережа. — Вы ночью идете? — Утром, но мало ли что. Антон говорит, что путь к комете обычно занимает часа четыре в обе стороны. Не успеем вернуться дотемна. — Любишь ты искать приключения на свою задницу, — Сережа качает головой. У него фонарика, естественно, нет, только шоколадки в кармане на молнии. Человек-уют, как любит называть его Арсений, но сейчас это совсем не на пользу. — К Диме надо сходить, — говорит Арсений. — Вряд ли ему свой понадобится в ближайшее время. — Нога у него как? — интересуется Сережа. Тот Диму знает только косвенно. Пару раз видел издалека и махал рукой в приветствии. — Лучше. Хромает немного, но по сравнению с тем, что было, не сравнить. Еще пара недель, и от раны и следа не останется. Будет как новенький. — А там глядишь — и контракт закончится, — вторит Сережа. О контракте Арсений не забывает. Голову занимает мысль, что случится с Зефирным, когда парни уедут? Не смогут же они охранять комету всю свою жизнь. Что станет с аномалиями — останутся те рядом с кометой, исчезнут или же выйдут за пределы территории? Что станет с Эвром и Гипербореей? Разнесет ли жизнь парней по всему свету, или же они сплоченными командами будут идти на новые задания? Поступит ли Дима в медицинский? Куда пойдет Эд? Пойдет ли с ним Егор, или Арсению просто показалось, что между ними что-то есть? Где будет Антон, когда жизнь перестанет крутиться вокруг кометы? Что станет с ним самим, Арсений старается не думать. После того, что с ним здесь произошло, он просто не представляет, какой будет жизнь без оглушающей тишины вокруг, без задумчивого Эвра, яркой Гипербореи, без сборов материалов, без низкого неба над головой, без тайны кометы. Ему кажется, что единственное, что он с собой заберет — щемящую под ребрами влюбленность, которая разрывает грудную клетку. Чувство давит на ребра, и Арсению быстрее хочется сделать вдох, чтобы не задохнуться. — Закончится, — соглашается Арсений. Здесь все закончится, и от этого больно. Ему бы хотелось думать, что во время уговоров Антона кольнуло горькое «больше не вернусь» от Арсения, но это был бы слишком красивый жест вселенной. Димы дома не оказывается. Арсений стучит пару раз костяшками по деревянной двери, но отвечает ему лишь звенящая тишина. Гиперборея сегодня утром ушла в обход — последний перед путешествием к комете, — но Дима с ними точно не пошел. Арсений топчется еще несколько минут на пороге, подставляя лицо слепящему солнцу. Он соскучился по теплу, и теперь, когда щек касается слабое тепло, он улыбается. Как будто внутри поселяется маленькая надежда, что все обязательно будет хорошо, нужно только подождать. Спустившись с крыльца и утопив кроссовки в мокром тающем снеге, Арсений по тропинке идет к домику, где живет Эд. Дом стоит чуть поодаль от остальных, взирая на Арсения темно-зеленым потрескавшимся фасадом. Пробираться к ступенькам приходится с трудом. Кроссовки тонут в лужах, и Арсений кривится — лишь бы не промокли ноги. Он, больше напоминая цаплю, чем человека, приближается к первой ступеньке спустя несколько минут и стучит подошвой кроссовок о доски, стряхивая налипшую мокрую жижу. Эд открывает ему дверь посреди зевка, не прикрыв рот рукой. Несмотря на все еще минусовую погоду, на нем только растянутая серая майка и спортивные черные штаны. Тот босиком шагает по полу, пока Арсений, стянув кроссовки, оглядывается в поисках тапочек. — Вот там, в углу, — Эд замечает его растерянный взгляд и машет рукой в сторону заваленной хламом тумбочки. Подойдя к ней, Арсений обнаруживает, что это вовсе не хлам. Вся она завалена, как ему сначала кажется, заметками. Он случайно цепляется взглядом за смотрящие на него буквы и, взяв самый верхний клочок бумаги, — полноценным листом назвать это не получается, — читает. — Ты показывал кому-нибудь? Эд, который все это время изучает содержимое маленького, но удивительно шумного холодильника, оборачивается на него и говорит: — Не, там ничего годного нет. Арсений в этом сомневается, потому что текст хоть и не доработан, но неплох. Если подредактировать немного, то получатся хорошие стихи. — Ты хорошо пишешь для… — Человека без образования? — перебивает Эд, ухмыляясь. — Нет, — Арсений закатывает глаза. — Для человека, день которого забит под завязку. Не представляю, как ты умудряешься находить время на сон и отдых, так еще и вдохновение ловить. Эд хмыкает: — Да бля. — Арсений на него оборачивается. Тот хоть и пытается скрыть, но становится совершенно очевидно, что он смущен этими словами. — Я просто пишу. — Для себя? Эд пожимает плечами, но ничего не отвечает. Он отворачивается к столешнице, раскладывая на ней колбасу, сыр и хлеб и принимаясь за готовку, что опять-таки не вяжется с образом брутального и дерзкого парня, коим Эд себя выставляет. — Я могу посмотреть? — спрашивает Арсений. — Да бери, — он даже не поворачивается — скорее всего, в попытке спрятать смущение. Арсений невольно улыбается, потому что ему это кажется милым. Стихи в его руках трогательные и определенно романтичные. Ему кажется, что вряд ли так напишет человек, не знающий, что такое любовь. Бросив взгляд на напряженную спину, Арсений садится за стол, перебирая смятые листы. С каждой прочитанной строчкой образ Эда в голове Арсения надламывается, пуская глубокую трещину, готовую раскрошить все представление на мелкие осколки. Внутри человека все это время хранится трепетный мир, который тот умело прячет за по-лисьи острыми ухмылками, грубыми словечками и хмурым лицом. Арсений сверлит два черных крыла, украшающих спину, и думает, как сильно он на этот раз разочарован своей способностью разгадывать людей. Если раньше ему казалось, что он с легкостью мог расколоть даже самый твердый орешек и вытрясти все содержимое себе в ладони, то теперь… — Кофе или чай? — спрашивает Эд. — Кофе, спасибо. Спустя несколько минут Эд ставит перед ним чашку и тарелку с четырьмя бутербродами. Криво нарезанные хлеб и колбаса выдают кулинарные способности Эда с потрохами. — Молока нет, сорри, — говорит тот. — Все супер, — Арсений делает глоток горячего кофе. Вкусно. — Я к тебе по делу. — Догадался, — жуя бутерброд, говорит Эд. — Выкладывай. — У тебя есть фонарик? Эд сверлит его карими глазами несколько секунд, а потом начинает смеяться, чуть не подавившись бутербродом. Арсений непонимающе смотрит, как тот закашливается, подавившись крошками, бьет себя широким кулаком в грудь и качает головой. — И это все? — смеясь, спрашивает он. — Да? — неуверенно отвечает Арсений. — Бля, нахуя готовил, — Эд машет рукой на стол. Арсению хочется съязвить, потому что «готовил» — слишком громкое слово для их скромного стола. Он человек благодарный. Бутерброды вкусные, но… — А что ты ожидал услышать? — недоуменно спрашивает он. Эд внимательно изучает лицо Арсения. Обычно он тот самый человек, который ищет все подводные камни, и теперь становится неуютно, потому что они поменялись местами. — Да ничего, — отмахивается Эд. — Показалось. — И что тебе показалось? — не унимается Арсений. Эд откидывается на спинку стула и складывает разрисованные татуировками руки на животе. — Да бля, — говорит он, продолжая рассматривать Арсения, но уже как-то неуверенно. — Забей. Арсению забивать не хочется. Ему и так кажется, что он постоянно упускает что-то важное, так еще Эд с этим своим «забей» подливает масла в огонь. Арсению каждый человек здесь, даже такой простой и ко всему равнодушный, кроме своей работы, как Руслан, кажется теперь совсем не тем, кем сначала представлялся. И эти недоговорки нервируют еще больше. А может, он просто сам себя накручивает, да и отсутствие связи и интернета бьют его по голове невидимым кирпичом неприлично сильно? — Фонарик, говоришь? — Эд откладывает недоеденный бутерброд на край тарелки и, вытерев руки о штаны, поднимается с места, направляясь к висящей на крючке куртке. Тот обнаруживается во внутреннем кармане. Эд на всякий случай включает его пару раз, направляя на пол, и протягивает Арсению. — Вроде нормально работает, но, если вдруг потухнет, вытащи батарейки и вставь обратно. Знаешь как? Арсений утвердительно кивает. — Батарейки новые вставил, но контакт иногда отходит. — Спасибо, — Арсений неуверенно улыбается. Ему все еще кажется, что Эд хочет о чем-то поговорить, но тот задумчиво пьет свой чай, гипнотизируя руки Арсения. — Готов? — вырвавшись из своего минутного молчания, говорит он. Арсений понимает, о чем тот спрашивает. Слух, что он отправится вместе с Гипербореей в следующую вылазку к Астрее, разлетелся по базе со скоростью света, хоть Антон и просил об этом не кричать во все горло. Но, должно быть, свои и разболтали. Такое событие. — Готов, — кивает он. — Не думал, что после очаровательной собачки ты высунешь свой нос из дома, — откровенно говорит Эд. — Без обид, дядь, но ты выглядишь нежным городским созданием. — Внешность обманчива, — хмурится Арсений. — Я тоже не думал, что ты стихи пишешь. Эд снова натягивает на лицо свою хитрую улыбку. — Это рэп, а не стихи. Арсений закатывает глаза: — Да как угодно называй. Пишешь ты не о жизни в подворотнях, а о чувствах. Знаешь, я бы и подумать не мог, что ты кому-то в любви способен в стихах признаваться, а оно вон как! Эд задумчиво хмыкает. — Подловил. — И я не нежное создание, — зачем-то добавляет Арсений. — Да не обижайся. Никто так не считает. Тоха вообще был в шоке с твоей реакции, сказал, что ожидал совсем другого. — Например? — конечно, Арсению интересно, что Антон про него сказал. Эд это тоже чувствует и даже снисходительно выдает информацию: — Не процитирую, но он точно удивился, что ты не свалил на следующий день. У нас таких много было. Приезжали по контракту, а потом как с аномалией сталкивались, так ноги в руки и самолетом до Москвы. А ты ничего, молодец. Арсений жадный. Он жадный до информации, жадный до комплиментов. Еще больше он хочет знать во всех подробностях, что Антон сказал и с какой интонацией, но расспрашивать об этом еще будет слишком. — Я рад, что не соответствую вашим представлениям, — он делает глоток кофе и довольно улыбается. — Люблю удивлять людей. За время беседы Арсений осматривает скромный домик. Эду, похоже, совершенно все равно где жить, и если в доме Димы и Антона Арсений заметил пару плакатов, приставленную к стене гитару и, скорее всего, привезенные ими же чашки, то Эд с Егором пользуются добром, оставленным бывшими хозяевами. Комната выглядит бедно и немного неуютно. Арсений оглядывает небольшой диванчик у стены, стоящую напротив тумбу с телевизором времен восьмидесятых. Он даже со своего места может разглядеть слой пыли на его корпусе. Стол, за которым они сидят, накрыт холодной клеенкой, и у Арсения локти мерзнут даже сквозь толстовку, когда он облокачивается, но Эда это совсем не напрягает. Тот явно чувствует себя как рыба в воде. — Ты только Тоху слушайся, — зачем-то говорит он. — Тот хоть и кажется мягким, как плюшевый медвежонок, но, если с тобой что-то случится, отвечать он своей головой будет. И если ты умрешь, я тебя за это просто прибью. Арсений посмеивается. Он давно уже понял, что за время службы парни здесь превратились во что-то большее, чем просто в товарищей. Братьев? Он полностью понимает опасения Эда и Антона подводить не хочет, о чем тут же сообщает ему. — И не похож он на медвежонка, — зачем-то добавляет в конце, опуская глаза в кофейную гущу, растекшейся по дну чашки. Арсений хмыкает. Сам он — жижа. Растекается при виде Антона во что-то непонятное и бесформенное. Непривлекательный совершенно, должно быть. — Еще как похож, — спорит Эд, улыбаясь. — Ага, особенно когда всех строит. — Ну, дядь, работа у него такая, а так он мягкий. Видишь, тебе с нами разрешил пойти. Ты попробуй Белого уговорить, жизни не хватит. — Хочешь сказать, что Антон не умеет говорить «нет»? Эд отрицательно качает головой. — Умеет, но тут важно, кто просит. Сердце ожидаемо спотыкается на его словах. Он знает, что это заметно. Эд словно специально проверяет его реакцию, надавливая на нужные точки. Открытой книгой он становиться не планировал. А если Антону это тоже видно? Вдруг того при виде Арсения распирает от неприязни? — Ты покраснел, — замечает Эд. — Я не краснею. — Но сейчас покраснел. Арсению хочется провалиться под пол, миновав фундамент, погреб, который наверняка есть в каждом доме и пропах тяжелым запахом плесени, и уйти глубоко под землю. Ему самому от себя тошно, потому что как кисейная барышня растекается в чувствах, услышав такую ерунду! Дурак, думает про себя Арсений. — Да спокойно, — отмахивается Эд. — С кем не бывает. — Это так заметно? — спрашивает Арсений. — Что тебе Тоха нравится? Немного. Если всматриваться. — Зачем всматриваешься? — Годы работы научили изучать людей до того, как те создадут проблемы, — говорит он, но тут же осекается. — Про «проблемы» я образно, не про тебя. Арсений кивает. Кофейная гуща расстроенно глядит на него со дна чашки. — Загнался? — спрашивает Эд. — Не люблю быть очевидным, — признается Арсений. Его вечно мотает в две крайности: хочет, чтобы в нем видели загадочного и непредсказуемого, но при этом чтобы нужные люди понимали с полуслова. Так не бывает, Арсений понимает. И образ человека со своими тараканами все же кажется ему предпочтительнее. — Я не сказал, что ты очевидный. — Я понял именно так. — Ну, прости, дядь. Это уже не мои проблемы, как ты понял, но я этого не имел в виду. Арсений с ним согласен, но молчит. Он совершенно не знает, что сказать. Обсуждать свои симпатии он не привык, тем более с незнакомыми людьми. Эд ему, безусловно, приятен, но их не связывает дружба. Тот, словно прочитав его мысли, говорит: — Я к этому нормально отношусь, Арс. Слышу, как у тебя шестеренки в голове вращаются, сейчас мозг взорвется. Что поник-то? — Все нормально, — Арсений коротко улыбается. Он нагло врет, и они оба это понимают. — Не загоняйся раньше времени. Раньше времени? Арсений цепляется за словосочетание. Он ничего не ждет и ничего делать не будет. У него нет никаких сроков и дедлайнов. — Ага, — он встает с места, неловко оглядываясь и пряча фонарик в заднем кармане джинсов. — Спасибо за кофе. Эд провожает его до двери, похлопав по плечу. — Только между нами, — зачем-то говорит Арсений, хотя ему кажется, что Эд не из тех, кто будет трепаться. Тот говорит уверенное «конечно», сомневаться в котором у Арсения нет оснований. После разговора остается неприятное послевкусие, как будто его душу вытащили и вывернули наизнанку, вытряхнув на пол содержимое, которое он бережно оберегал. Усидеть на месте совершенно не получается. Арсений не находит себе угла на базе, и даже до этого казавшаяся приятной тишина давит на мозг, вытаскивая все мысли наружу. Он теперь боится ходить по базе один. Хоть территория и небольшая, лес видится пугающим и готовым в любое мгновение извергнуть аномалию. Арсений вглядывается в застывшие за забором деревья, всматривается в самую глубину, где стволы превращаются в сине-коричневое месиво, неразличимое глазу, и ему кажется, что где-то там, в глубине, стоит Фронтовик, так же вглядываясь в него. Теплое солнце осторожно касается щек и лба. Арсений подставляет ему лицо и думает, что его прошлая жизнь теперь кажется сном. Неужели он жил в Москве? Каждое утро вставал на работу, собирался, не забыв выпить чашечку американо, листал утренние новости, приходил в офис в одно и то же время. Неужели с приездом сюда та его рутина осталась на месте, а не растворилась в шуме и пыли города? Где-то там в кабинете все так же сидит Паша, острый на слово, неизменно серьезный и дотошный ко всему, что касается агентства, но мягкий по отношению к сотрудникам. «Кассиопея» под его надзором дышит и разрастается, каждый день открывая двери сотням сотрудников, перемещая их на лифтах по этажам, подсвечивая бегущие строки вывесок. Где-то там в кабинете Зохан склонился над очередной статьей. Арсений без понятия, о чем она, но уверен в одном — Зохан доведет ее до ума, как делал всегда. Неужели все это не остановилось в ожидании, стоило Арсению выйти из самолета на другом конце страны? Он и раньше уезжал в командировки. Длительные и выматывающие. Но ни одна из таких поездок не оставалась тяжелым якорем в сердце. Арсению кажется, что здесь его словно пригвоздили к месту, и теперь сдвинуться не получается, да он и не хочет. Москва кажется сейчас такой мелкой и неважной. Разве там его жизнь? Арсений думает о своей квартире. Маленькой и чужой. Возвращаться в нее не хочется совершенно. Он подходит к фургону-столовой, когда его мысли прерывает Стас, оказываясь на ступенях рядом. Тот ничего не говорит, молча кивает, все с тем же выражением лица поглядывая на Арсения и пропуская вперед. За пару недель, проведенных здесь, Арсений так и не смог понять, как тот к нему относится. Арсений берет только чай, улыбаясь милой Оксане за стойкой, и садится к окну, за которым раскинулось широкое снежное поле с проталинами. Он уже ждет не дождется, когда увидит Зефирное весной. Стас садится напротив, прослеживая взгляд Арсения. — Теплеет, — говорит он. Арсений кивает, делая глоток чая и не спеша отвечать. Ему кажется, что Стас не просто так к нему сел и вот-вот начнет разговор. Проходит несколько минут, прежде чем тот начинает: — Зачем тебе к комете? Арсений так и не понял, какую должность занимает Стас. Вначале ему казалось, что тот здесь главный и руководит большей частью навигации, отдает приказы двум капитанам, устанавливает график дежурств. Но со временем стало совершенно очевидно, что всем этим занимаются капитаны, а потому отчитываться перед Стасом Арсению не хочется. Если Антон не советовался с ним по поводу его участия в вылазке, то Стас на это никак не влияет. — Хочу, — просто отвечает он, наблюдая, как Стас еще больше хмурится и ворчит что-то себе под нос. — Как маленький ребенок, — спустя время отвечает тот. — Захотелось — выклянчил. Брови Арсения непроизвольно взлетают вверх. — Я думаю, капитан Борей не согласился бы с моей просьбой, если бы она звучала как детская прихоть. — Капитан Борей сам не знает, что делает, — огрызается Стас. — Я всегда был на стороне Антона, но в этом случае, увы, нет. До сих пор не понимаю, на кой черт он тебя берет с собой. — Я не такая обуза, какой кажусь, — отвечает Арсений. — И капитан это понимает. — Любой гражданский в этой вылазке — обуза. Это не экскурсия по лесу, Арсений, а опасная вылазка, когда не знаешь, что выскочит на тебя из леса в следующую минуту. Белый был в ярости, когда узнал. Полностью разделяю его мнение. — Я не спрашивал вашего мнения, — отвечает Арсений. Его спокойствие бесит Стаса еще больше. Тот откидывается на спинку стула и сжимает губы в тонкую линию. Арсению кажется, что того сейчас прорвет и он выскажет все, что думает, но, к его удивлению, Стас только качает головой и поднимается с места, с противным звуком отодвигая стул. — Надеюсь, твоя прихоть никого не угробит.

***

Гиперборея приходит вечером. Парни успевают перекусить и принять душ, прежде чем собраться в кирпичном здании. Арсения Антон приглашает лично — стучит в дверь и терпеливо ждет на пороге, пока тот впихивает ноги в ботинки и натягивает куртку. По Антону никак нельзя сказать, что тот устал. Арсений всматривается в спокойное и умиротворенное лицо, но с расспросами не лезет. Они идут в тишине по тропинке к зданию, и Арсений разглядывает высокую фигуру перед собой. Антон кажется ему надежным. В сумерках он прочерчивает взглядом вьющиеся пряди на затылке, чуть лопоухие уши, нисколько его не портящие, широкие плечи и спину, к которой хочется подойти и прижаться. Это чувство ему ново. Раньше он всегда выступал тем, кто заслонит собой в случае чего, и такая смена кажется приятной. В комнате уже собралась вся Гиперборея. Арсений заходит вслед за Антоном и здоровается с парнями. Те искренне встречают его, и сомнения, что он для всех как кость в горле, развеиваются в одночасье. План кажется несложным. Тропа до кометы Гипербореей выучена наизусть. Антон говорит, что может добраться до нее с закрытыми глазами, если понадобится. Загвоздка лишь в том, появится ли на пути медведь. — Надо дать Арсу оружие, — говорит Макар Антону, а потом, повернувшись к Арсению, уточняет: — Ты же умеешь стрелять из винтовки? — Не умеет, — отвечает за него Антон. — Ему это не понадобится. Если навстречу выбежит медведь, то затаимся, как обычно, переждем. Обойдет. Арс еще, чего доброго, испугается, только разозлит. — А если Фронтовик? — бросает Егор. — Да когда мы его встречали, — усмехается Макар. — Да всякое бывает, — Егор качает головой. — На эту рыбку крючка у нас нет, — смеется Макар, словно говорит не о смертельной опасности, а об обычной рыбалке. — Оружие есть у нас, — вмешивается Антон. — Каждый за Арсения отвечает головой. — Так не пойдет, — слова Антона неприятно оседают где-то внутри. Арсений с ним не согласен, о чем непременно заявляет. — За себя я отвечаю сам, и если со мной что-то случится, то виноват в этом буду только я. — Не, братишка, и не думай, — посмеивается Макар. Арсений на него внимания не обращает. Антон мрачнеет с каждой минутой все больше. — Мы уже обо всем договорились, — говорит он с нажимом. Арсений о таком не договаривался. — Я обещал выполнять все поручения и приказы, — соглашается он. — Но головой за меня никто не отвечает, Антон. Удивительно спокойный капитан Гипербореи вмиг превращается в грозовую тучу, вот-вот готовую разразиться не самыми лестными словами. Арсений ровно такой же тучей готов разразиться в ответ, если понадобится, но он сдерживается — его участие Антон все еще может отменить, чего очень не хотелось бы. — Держаться будешь возле меня, — чеканит Антон так, что становится предельно ясно — спорить с ним бесполезно. — На шаг от меня отойдешь — вернемся назад. Я даже глазом не моргну. — Хорошо, — соглашается Арсений. — Оружие не дадим. Толку будет мало. Вещи все собрал? Арсений утвердительно кивает. — Отлично. — Антон раскатывает на столе карту. По нему видно, что он все еще кипит, но пытается успокоиться всеми силами. Парни молчат, склоняясь над столом и внимательно следя за маршрутом, который очерчивает Антон и который они исходили вдоль и поперек. Арсений тенью стоит рядом вместе со всеми, разглядывая карту. К его удивлению, до кометы идти не так далеко, практически все время по прямой от базы, лишь в одном месте придется сделать небольшой круг из-за спрятавшегося в лесу болота. — В нем никого нет? — уточняет он. — Ты про аномалии? — спрашивает Антон. — Не может быть такого, что в болоте теперь живет что-то пострашнее, чем огромная собака? — Сейчас болото затянуто льдом, но в прошлом году мы никого не встретили, — встревает Макар. — Болото как болото. Парни согласно кивают. — Хорошо. Спрашиваю, чтобы потом несильно удивляться. Для них такие вылазки стали рутиной. Арсений не без интереса слушает, как парни обсуждают, какое оружие пригодится для встречи с медведем, что из экипировки в этот раз лучше взять и не пора ли оставить тяжелые дутые куртки дома, надев что-то менее стесняющее движения. Антон говорит, что рано — на обратном пути стемнеет и похолодает, так что лучше одеться тепло. В его ровном голосе Арсений снова находит спокойствие несмотря на то, что «грозовая туча» внутри Антона до конца не скрылась, и тот периодически смотрит на него нечитаемым взглядом — то ли хочет ударить, то ли встряхнуть, то ли снова пуститься в разговоры с целью отговорить. Арсений не понимает, но все эти взгляды ловит и стоически выдерживает. Арсений всегда был падок на такой тип мужчин, правда, те на него внимания не обращали — он был слишком громким, резким, острым на язык. Его заинтересованность те обычно принимали за несерьезность и взбалмошность, и только с годами Арсений научился эту свою часть скрывать, спрятав ее в серьезной оболочке шеф-редактора. В это самое мгновение, попадая под взгляды Антона как под пули, Арсений почему-то уверен, что тот видит его насквозь. Все это время он выстраивает свой образ в глазах отрядов, отыгрывая — и довольно успешно, как ему кажется, со слов Эда, — роль глубоко заинтересованного в работе журналиста. Не то чтобы он таким не был, но у Арсения руки чешутся, как хочется стряхнуть с себя флер напускного профессионализма, попрыгать на месте и отпустить себя: мягко улыбнуться, оперевшись о стол, чуть качнуть бедром, по привычке закусить губу. С Антоном хочется флиртовать. Это видит Эд. Видят неизвестно сколько еще человек на базе. Судя по тому, что никто еще не высказал ему никаких претензий, они либо слепы, либо толерантны. Антон бросает на него очередной нечитаемый взгляд, и сердце Арсения стукается о ребра с новой силой. Он опускает глаза на карту, цепляясь за первое попавшееся название, и пытается на нем сконцентрироваться. Дыхание сбивается, и требуется долгая минута, чтобы снова поднять глаза. Антон задумчиво изучает его лицо, пока Егор спорит с Макаром о чем-то, что Арсений прослушал. Почему он так долго смотрит и что хочет найти у него на лице? Арсений мажет взглядом по кудрявой челке, спадающей на лоб, кончику носа с едва заметной родинкой, которой хочется непременно коснуться хотя бы раз, по пухлым губам. Он знает, что если посмотрит в глаза, то обязательно провалится, поэтому всячески избегает взгляда, направленного на себя. Выходить решают завтра утром. Несмотря на то, что солнце начинает вставать раньше, выйти все равно нужно до рассвета. Антон настаивает, что неизвестно сколько времени уйдет на дорогу до кометы, и парни с ним согласны. В этот раз хочется быть особенно внимательными и собранными, хоть Арсений и клянется, что мешать не будет. Он не знает, как так получается, но до домика его снова провожает Антон. Парни отправляются к столовой, чтобы встретиться с Эвром и расслабиться. — Тох, мы только чаю попьем, — шутит Макар и хлопает Антона по плечу. Почему Антон идет с ним, Арсений не знает. Ему хочется спросить, но слова застревают на кончике языка, и он никак не решается их озвучить, боясь неловкости и ответа. Антон шагает рядом, топя свои высокие берцы в снежных лужах. С каждым его шагом рядом сердце Арсения ухает в пятки и снова взлетает до самого затылка, отправляясь в точно такие же горки по сотому кругу. Как человек может дарить одновременно спокойствие и такой спектр эмоций, для него остается загадкой. В доме свет не горит, а значит, Сережа спит или на ужине. Для сна еще совсем рано, поэтому первый вариант Арсений отметает. Они подходят к крыльцу, и Арсений замирает, не зная, что делать дальше. — Не хочешь чаю? — говорит он, ни на что не надеясь. Антон молча кивает, и Арсений совсем теряется в своих мыслях, потому что поступки Антона дают ему надежду на взаимность. Дома он сбрасывает ботинки и устремляется к чайнику, лишь бы чем-то занять голову и руки. — Вешалка там, — машет он рукой рядом с входной дверью. Он слышит, как Антон стягивает тяжелую куртку, а потом расшнуровывает берцы, пока Арсений пытается затушить в себе ураган, выбирая между зеленым и черным чаем, привезенным из Москвы. Погрузившись в мысли, он не замечает, как Антон заглядывает ему через плечо, и вздрагивает от мягкого голоса рядом: — А кофе нет? Арсений способен только кивнуть и вытаскивает банку из ящика. К его огромному облегчению, Антон садится за стол, давая ему небольшую передышку и возможность вздохнуть. Его фигура выглядит немного несуразно за столом. Арсений хоть немногим ниже, но сомневается, что выглядит так же — колени Антона упираются в стол, поэтому тот вытягивает длинные ноги, на которые Арсений просто не может не залипать. Господи, когда его жизнь стала такой сложной? — Переживаешь? — нарушает молчание Антон. — Нет, — Арсений нажимает на кнопку электрического чайника и разворачивается к Антону. Руки сами собой складываются на груди в защитной позе — у него сердце вот-вот пробьет грудную клетку, и он отчаянно пытается скрыть это от Антона, улыбнувшись. — Ты не думай, что я переживаю. Я же обещал уже сотню раз, что все пройдет хорошо, так и будет. Я отчего-то уверен, что мы ни во что не вляпаемся. — Значит, мне показалось, — пожимает плечами Антон, мягко улыбнувшись. От грозовой тучи не остается и следа. Арсений заваривает кофе, добавляя молоко, и ставит кружку перед Антоном. Себе он заваривает пакетик зеленого чая и садится на стул рядом, потому что сидеть через стол слишком далеко и кажется Арсению невыносимым. — Расскажи о себе, — просит Антон. — Хочу знать, кого беру в зону. Арсений улыбается в чашку. — Например? Антон пожимает плечами. — Да что угодно. Хочу послушать человека с Большой Земли. Арсений хмурится. Что он может рассказать о себе? Все те истории, что он собирал со всех уголков планеты, забываются моментально, оставляя в голове лишь белый шум и обезьянку, стучащую тарелками барабана. Этот вопрос моментально вводит его в ступор — он так и не научился на него отвечать. Что Антону важно о нем узнать? Арсений хмурится, чувствуя, как пар, поднимающийся от чашки, касается щек, и начинает говорить о том, что приходит. Начал с того, как уехал из Омска, решив поступать на экономиста. — Отец решил, — объясняет он. Арсений проучился на экономическом год, но быстро понял, что не его: слишком скучно, да и цифры его никогда не увлекали. Он отчислился, ничего не сказав родителям. Переживал, конечно, но экзамены удалось сдать так, что хватило на бюджет. От родителей он не зависел: получил комнату в общежитии и с чистой душой перед ними покаялся. — Отец ругался? — спрашивает Антон. — Почти нет. Сказал, что работа для баб, желтуху писать, поворчал, но быстро успокоился. Антон кивает, слушая дальше. Арсений рассказывает, как сначала было тяжело найти работу — официантом или кассиром он быть не хотел. Мечтал сразу удариться в специальность, поэтому обошел все информационные агентства Москвы, выпрашивая стажировки. Приходилось работать практически бесплатно, но за это время Арсений набрался опыта, а потому с третьего курса устроился начинающим редактором в довольно известное агентство. Сейчас он эти дни вспоминает с трепетом — в офис нужно было приезжать к восьми утра, следовательно, из общежития он выходил в семь под удивленные взгляды охраны. В перерывах забегал в университет, ночью строчил домашние работы и курсовые. Было откровенно тяжело, и свою усталость он заливал литрами кофе, но у Арсения остались только приятные впечатления от того времени, потому что потом были первые командировки, первые интервью, первые повышения и знакомство с Павлом Алексеевичем, который совсем скоро принял его за своего и стал просто Пашей. Арсений рассказывает, как свалился с байка во Вьетнаме, поднимаясь к огромной пагоде Будды в Далате, как там же подцепил денге и провалялся несколько дней с температурой, как пропустил самолет в Малайзии, отчего ему пришлось ночевать на улице; как в Тегеране он заблудился и несколько часов под пеклом не мог найти свой отель, потому что понадеялся на память и забыл название улицы, а интернет вырубили. Он рассказывает Антону, как общался с беженцами из Северной Кореи, жил в трущобах Индии и стоял напротив памятной таблички на Голливудских холмах. Арсений любит говорить о своей работе. В такие моменты она перестает казаться рутиной и вновь обретает цвета. Неужели там все это время был он, а не кто-то другой? Такое же восхищение он ловит в глазах Антона, что внимательно его слушает. Ему хочется, чтобы этот человек — хороший, смелый, преданный своему делу, — тоже увидел все то, что видел он. Ему хочется провести Антона по всем тем местам, показать, как огромен мир и как прекрасно в нем жить. Но вместе с этим Арсению хочется навсегда остаться в Зефирном. Завернуться в него как в самый теплый шарф и застыть напротив человека, который ему невероятно симпатичен. — У тебя потрясающая жизнь, — говорит Антон, улыбаясь, но в его глазах легко считывается ничем не прикрытая печаль. — Я благодарен миру, что у меня были такие возможности, Антон, но и перед тобой все дороги открыты, — говорит Арсений. Антон качает головой. — Возможно, некоторые люди должны оставаться на своем месте? — говорит он. — И не всем дано кружить по миру? — Не говори ерунды, — спорит Арсений. Кружить. Какое слово еще забавное подобрал! — Ты мне напомнил одну легенду. Еще в самом начале меня отправили в Индию, брать интервью. Мы с группой тогда приехали в одну маленькую деревушку под Калькуттой к старцу, что прожил больше ста лет и умирать явно не собирался. Он встретил нас у самых ворот своего дома. Стояла невыносимая жара, мы обмахивались найденными в поезде газетами и дышали так, словно поднялись на самую высокую гору, а не прошли несколько шагов до его дома от велорикши. Я поначалу его даже не узнал, решил, что нас встречает его слуга. Лет шестьдесят, не больше. И признал в нем старика, только когда тот представился. Не буду грузить тебя всеми подробностями нашей беседы. Если ты захочешь, я потом поищу черновики, потому что большая часть нашего разговора не вошла в окончательный вариант публикации, но он рассказал нам удивительную сказку. — Слушаю, — Антон отставляет в сторону чашку и откидывается на спинку стула. — Когда Небо еще было кристально чистым и сквозь него можно было увидеть звезды, кружили по Земле многочисленные злые ветра. Обдували планету с разных сторон холодным воздухом, внушая всему живому страх, обиду и потери, срывая сердца людей с петель и сея панику. И мучилось все живое, что делало первый вдох, и пыталось противостоять ветрам. Вставали против злых ветров многочисленными армиями, выставив перед собой копья и щиты, но ветра не сдавались, вращая маленькую планету-карусель вокруг своей оси, и падали люди на землю, корчась от боли. Ветра били их в лицо холодными порывами, и казалось, что не было нигде места страшнее, чем это. И ломали голову живущие на Планете люди, как им быть, потому что жизнь уже казалась не подарком, а тяжелой ношей. Вскинули они однажды руки к небу и попросили о помощи. Бог их услышал и поселил на Землю величественных Птиц. Крылья их блестели на Солнце тысячами огней, клюв был острым, как клинок, выкованный горными королями в подземелье, а глаза холодными, как айсберги Гренландии. Затянули они чистую ладную песню, убаюкивая планету своим голосом. Птицы взлетели в небо к высоким скалам, что омывались бесшумными водами, и следили за Планетой, качаясь на ветрах, как на качелях, чтобы вращалась та вокруг Солнца, чтобы днем наступал день, а ночью — ночь, чтобы после засухи шли сильные дожди, а вода в водоемах поднималась сразу же после схода снега. Смотрели люди на Птиц и понять не могли, что они делают не так, почему злые ветра Птиц щадят. И стали брать с них пример. — И что же было дальше? — спрашивает Антон, когда Арсений на секунду замолчал. — Все просто, — тот мягко улыбается в ответ. — Поняли люди, что ветра вовсе и не злые, если стоять к ним спиной и следовать под напором их порывов. Толкали ветра людей в новые страны, к новым подвигам и новой жизни. И зажили люди счастливо. И любые изменения уже казались не горестями, а переменами к лучшему. — Ветра перемен? Арсений пожимает плечами. Ему хотелось, как ребенку, вскочить с места и воскликнуть — прям как ты! Не просто же так Бореем прозвали, раз в его жизнь ворвался и все перевернул с ног на голову. Но он смолчал. — Красиво, — выдохнул Антон, и Арсению показалось, что все это время тот действительно не дышал, погрузившись в историю. — Мораль этой истории заключается в том, что нужно рисковать и хвататься за все шансы, что предоставляет тебе судьба. Даже если кажется, что отправляешься на конец географии. Когда, если не сейчас? Арсений рассказывал ему о себе так естественно и непринужденно, будто годами ждал, когда же Антон придет и станет его расспрашивать. Он обнаруживает в себе, несмотря на интерес Антона к его истории, новую и приятную гордость — что вот он сидит здесь, как ни в чем не бывало, в этом невообразимом месте и разговаривает с серьезным, красивым капитаном, ничего не скрывая и не роняя ни капельки лжи, как привык делать раньше. Арсений словно околдован. Принимая это, он складывает оружие и сдается, оставляя позади тот мир, который, как ему казалось, знал, и то, кем он был. — Поэтому ты тут оказался? — мягко улыбается Антон. — Грех было сюда не приехать, — Арсению хочется добавить «тем более здесь я встретил тебя», но он проглатывает слова. Они снова проваливаются в молчание. Арсений не замечает, как Антон пододвигается ближе. Чувствует, как его подбородка касаются чуть грубые от работы пальцы и поворачивают его голову к себе. По телу бегут табуны мурашек, и спокойствие снова покидает, пуская по телу электрические разряды. Антон смотрит на него своими невозможными зелеными глазами, и между ними почти не остается пространства. Арсений так близко, что может без труда разглядеть ресницы, каждую в отдельности, светлые и чуть подкрученные наверх, словно прорисованные тушью, видит каждый развод кристаллика глаза, каждый новый всплеск. Антон кажется ему спокойным. Теплая ладонь притягивает его ближе, и у Арсения останавливается сердце. Он делает непроизвольный вздох, словно перед падением в воду, и его губ касаются теплые и сухие напротив. От Антона пахнет трескучим морозом, тот словно пропитался им, стоя под ветром, и Арсений жадно втягивает аромат носом, не решаясь двинуться. Ему все это кажется сном, ожившей мечтой. Он чувствует, как теплая рука перемещается с подбородка на шею, притягивая ближе, зарывается в волосы на загривке, и его всего прошибает током. Антон ждет, и Арсений приоткрывает рот, отвечая на поцелуй. Хоть он и грезил об этом, сейчас становится страшно до чертиков. Его словно пришивает к месту, и в то же время эмоции выплескиваются из краев. В такой позе сидеть неудобно — Арсений тянется к Антону, но, хоть и сидят они рядом, этого быстро становится мало. Ему мало всего Антона, но он не решается сдвинуться. Одной рукой для баланса облокачивается на стол, другой упирается Антону в вытянутую ногу, сжимая ткань джинсов, Антон углубляет поцелуй. Небольно кусает его за нижнюю губу, чуть оттягивает и, словно извиняясь, зализывает. Его пальцы на затылке зарываются в волосы, и Арсению кажется, что он плавится в его руках, как пластилин на солнце. Антон тянет его на себя, заставляет встать с места и усесться к нему на колени, ближе. Арсений вцепляется в толстовку как за спасательную соломинку и еле сдерживает стон, когда Антон, проведя губами по линии челюсти, целует чувствительное место за ухом. Арсений зажмуривается от эмоций. В нем их так много, что они пулями пробивают его сердце, вырываясь наружу. Он касается мягких кудрей Антона, как и хотел все это время, — ведет пальцами от загривка выше, отмечая, что те именно такие, какими он их представлял. Касается щетины на щеке, тут же припадая к ней в поцелуе, губами ведет к линии челюсти, запоминая и вдыхая. Антон потрясающе пахнет. Арсений целует его в кончик носа, снова прижимаясь к губам. Ему до сих пор не верится, что это происходит. Антон в его руках, мягко гладит по спине, отвечая на поцелуй. Но все заканчивается так же резко, как и началось. — Мне пора, уже поздно, — говорит Антон, немного нервно улыбаясь, и Арсению приходится неловко подняться с его колен. У него в груди огромная тягучая лава. Он не верит, что Антон вот так просто обхватил руками всю его влюбленность и заткнул заплаткой пробоину в его сердце. Неловкость после поцелуя ощутимая, осязаемая. Ее хочется стряхнуть и сказать: «Да ладно, подумаешь». Арсений не понимает, что думать. Он смотрит, как Антон быстро всовывает ноги в берцы, заправляя шнурки внутрь, и натягивает куртку. Ему неожиданно становится катастрофически неуютно, но Арсений не успевает толком ничего сделать. Он видит, как Антона самого штормит, как тот не знает, что с этим порывом делать и как себя вести. Капитан Борей капитулирует — закрывает за собой дверь, бросив короткое: — Завтра в семь, не забудь.