Борей

Лес встречает оглушающим молчанием. Арсений смотрит сквозь деревья и чувствует, как тишина окружает его со всех сторон, пробираясь в ушную раковину неспокойными мыслями. Те словно бьют барабанными палочками где-то у висков, и хочется то ли зажмуриться, то ли потрясти головой, чтобы их прогнать. — С почином. — Макар, стоящий сзади, хлопает его по плечу, и, обернувшись, Арсений натыкается на его широкую спокойную улыбку. В ответ он может только кивнуть, поправив сползшую лямку рюкзака на плече. По всему телу пробегает мандраж, и он неловко оглядывает парней, стоящих рядом и так же ожидающих команды, но не видит на их лицах и капли того, что испытывает сам, — те расслабленно болтают о какой-то бытовухе, в которую Арсений даже не может вникнуть, как бы ни старался. Его же волнуют две вещи, и он до сих пор не знает, какая важнее — чаши весов в голове качаются вверх-вниз как сумасшедшие. Он неожиданно для себя начинает волноваться перед походом к комете. Астрея, до этого казавшаяся выдуманной, приобретает реальные очертания, стоит закинуть в рюкзак необходимые для похода фонарик, термос и теплую одежду. Сережа на его сборы смотрел с кровати и легко ворчал: «Арс, сейчас от радости взорвешься», — а тот если и собирался взрываться, то совершенно от других чувств. Как только комета упала на землю и подняла шум вокруг, как только к ней стянули охрану и запретили СМИ совать туда свой нос, Арсений понял, что максимум, где ее увидит, так это в музее за защитным стеклом. Астрея теряла свой шарм в геометрической прогрессии, а вместе с ним уходил и интерес Арсения. Сейчас же, стоя у ворот и дожидаясь команды, он попросту не верит, что это происходит. Астрея теперь не кажется камнем, стукнувшимся о землю пять лет назад. Она все так же загадочна и прекрасна, обросла новыми подробностями, живыми лицами и историями, о которых Арсений даже не мечтал. От волнения потряхивает. Он стоит на пороге еще одного маленького приключения. Больший ужас навевает лишь мысль, что он вот-вот встретится с Антоном. Арсений чувствует себя тринадцатилетней девчонкой, которую впервые пригласили на свидание. Антон на свидание его не звал, ситуация кажется скорее грустной, чем радостной, но сердце бьется в нетерпении и приятном томлении. Антон его поцеловал. Сам. Проанализировав все свои действия после, Арсений пришел к выводу, что инициатором был все же Антон и ему все это не привиделось. Теплые пальцы все еще мерещатся на подбородке, и позорно хочется, как в мелодраме, касаться губ и тупо улыбаться. Только совершенно непонятно, что творится у него в голове, раз он сбежал, ничего не объяснив. Арсений так погружается в свои мысли, что даже не замечает, как Антон подходит, не смотря на него, дружелюбно улыбается отряду и приказывает выстроиться в шеренгу, а сам встает впереди. Арсений боялся, что Антон будет его избегать. Этот сценарий казался самым вероятным. Неприятным, детским и нечестным, но Арсений был готов, что Антон выстроит между ними стену, об которую хоть лбом бейся. И дело же совсем не в парнях рядом. Арсений все понимает: за годы отношений с мужским полом он привык скрываться и даже взгляда лишнего не бросать на предмет симпатии. С девчонками тут, конечно, проще. Но дело в другом — то, как Антон вчера сбежал, наталкивает на мысли, что он корит себя. Лежа в постели и ворочаясь от бессонницы, Арсений прокручивал в голове, как псих, момент поцелуя и гадал, что было не так. Антон точно не выглядел так, словно переживает кризис ориентации. Тогда все дело именно в Арсении. — За мной идешь, — говорит Антон, но как-то отстраненно. Арсений только кивает, скользнув взглядом по его профилю. Сердце бьется как сумасшедшее, разгоняя кровь по телу маленькими красными цунами. Разбираться, чем он заслужил такое отношение, не время, хоть его и разрывает на части от вопросов, поэтому Арсений просто пялится на кудрявую шевелюру, торчащую из-под черной шапки, и красный рюкзак перед собой. Вопросов о рюкзаке тоже много. Для их отряда тот служит неплохим ориентиром и выделяется ярким пятном на фоне тающего снега и темных деревьев. Маяк, за которым идет Гиперборея и благодаря которому не теряет из виду капитана. С другой стороны, Арсению не дает покоя мысль, что их цель — пройти незамеченными. Он не успел погрузиться в особенности аномалий и специфику каждой, но разве эти существа слепые? Броский красный цвет впивается в сетчатку. Мячик, который Арсений кинул собаке, тоже был ярким, и та среагировала. Опасно, но дергать Антона желания нет. Его широкая напряженная спина не располагает к беседе, и если члены отряда коротко перешептываются, то Антон к нему даже не оборачивается, а потому и Арсений молчит. Лишь спустя час ходьбы он понимает, что по пути на деревьях мелькают опознавательные знаки — Арсений замечает тонкие ленточки, фантики, прибитые гвоздями, выгравированные на стволах символы. Начинает светать, и лес уже не кажется настолько страшным — он тонет в розовых лучах рассвета. С губ Арсения невольно срывается восторженный выдох. — Как красиво. Антон на его слова поворачивает голову и сдержанно кивает. — Ага, — говорит он, продолжая идти. — Оригинальные ориентиры, — на пробу шепчет Арсений. — Макар придумал. Арсений хмыкает. — Не сомневался. Конфеты тоже он один ел или это была коллективная операция? Макар, идущий сзади, тихо посмеивается, и Арсений, не оборачиваясь, уже представляет его доброе лицо. — Только Макар, — говорит Антон, поворачиваясь и смотря на Макара. — Забавная история, кстати. — Не забавная, нормальная история. Может, даже немного милая. — Почему милая? — интересуется Арсений. — Обещай только в своей статейке не упоминать, — просит Макар. — А то найду и покараю. Арсений вскидывает руки. — Торжественно обещаю, что и слова про это не будет, — он оборачивается к нему. Макар серьезно кивает, но глаза все еще блестят от залетевшей в них смешинки. — Этого хватит? Или нужна клятва на крови? — Хватит, хватит. В общем, — Макар ускоряется и подходит к Арсению чуть ближе, чтобы слова не терялись за шуршанием курток и хрустом мокрого снега. — Ты, наверное, знаешь, что мы детдомовские? Я, Антоха и Поз? Получив от Арсения утвердительный кивок, он продолжает: — У нас в детдоме не то чтобы праздник жизни был. Не так, конечно, как пугают — что детей бьют, игрушек нет, да и вообще ничего нет. У нас были и одежда нормальная, кроссы стилевые носили — прям винтажку кто-то сбрасывал, а мы урывали, — и даже в компьютерный класс с Шастом гоняли. Все было нормально, но конфет вообще не давали. А я типа жестко сладкое люблю. — А так и не скажешь, — улыбается Арсений. — Ты на меня так не смотри, — смеется Макар. — Это все мышцы. А тогда у меня был растущий организм, поэтому, когда воспитательницы по субботам вручали нам по конфете, ощущалось это так, будто они раздавали слитки золота. — Поэтому ты обертки хранил? Как Ежик в одной из серий «Смешариков». — Не смотрел, но верю на слово. Не знаю, зачем я стал их складывать, — замечает Макар, — но у меня каждая конфета ассоциировалась с каким-то безграничным счастьем, а обертки об этом чувстве напоминали. Арсению эта история кажется грустной. Он с легкостью может представить Макара, сидящего на одной из кроватей в комнате и складывающего фантики в стопочки. Оставленный ребенок, умеющий находить радость даже в какой-то дурацкой обертке. — И ты эти фантики забрал с собой, — не спрашивает, утверждает Арсений. — Ну да, нам разрешили при выпуске забрать одну вещь, типа как подарок. Я забрал свою коллекцию. Мне там ничего не нужно было, а тут хоть память о детдоме. Со смыслом. Между ними снова образуется тишина. Арсений смотрит на собственные ботинки, утопающие в протоптанной дорожке, и погружается в мысли. У него никогда не было проблемы получить конфету. Те хранились в вазочке в серванте на средней полке. Арсению даже не нужно было стул ставить, чтобы до этой вазочки дотянуться — бери не хочу. Все, что он хотел, ему всегда покупали. Не сразу, конечно, но на праздники так точно. Он даже в детстве не одевался на рынке — мать отводила его в магазин с дорогой по тем меркам детской одеждой, несмотря на то, что на следующий сезон та уже будет мала. Поэтому Арсений сильно удивлялся рассказам одноклассников про то, как они стояли в мороз на картонке среди торговых рядов. Его семья не была богата, скорее хорошо обеспечена. И хоть сейчас он с родителями практически не общается, — они созваниваются раз в два месяца и на праздники, — Арсений им искренне благодарен за счастливое детство. — Антон, а ты что-нибудь взял? — спрашивает он. Тот оборачивается на него, и Арсению кажется, что он знает ответ, но Антон удивляет: — Взял. Книгу. — Какую? — Сборник сказок, — говорит Антон. — Это твое счастливое воспоминание о детдоме? — Не счастливое, — Антон заправляет в шапку челку, лезущую на лоб. — Мне просто нравились эти сказки — в них было полно надежды, что, когда мы вырастем, с нами случится что-то хорошее. Арсения так и тянет спросить: «Случилось?», но он молчит, потому что не уверен, что хочет знать ответ. Ему становится до жути обидно, что с хорошими людьми — а Диму, Антона и Макара он таковыми считает, — судьба поступает не так, как они этого заслуживают. Арсений бы хотел, чтобы у них были родители, чтобы после детдома им не приходилось ломать голову, как выжить, куда податься, где найти деньги. Он представляет их еще совсем зелеными, и сердце невольно сжимается. — А какая была твоя любимая сказка? — спрашивает Арсений. Об Антоне хочется узнать все. — Ты сочтешь меня жалким, — говорит он. — С трудом себе это представляю, — Арсений не лукавит. Ему, может, и обидно за Антона, но жалость. Это совсем другое чувство, оскорбляющее и принижающее все то, чего Антон достиг. Тот на его слова только хмыкает. Не верит. — Мне нравилась «Девочка со спичками». — Ты видел в ней себя? — осторожно спрашивает Арсений. — Не, слишком много драмы, — улыбается Антон. — Мне просто нравилась мысль, что она в конце была счастлива. — Она умерла. — Все умрут, — спорит Антон. — А она нашла иллюзорное спасение даже в такой ситуации и умерла счастливой. Он замолкает. Он никогда не думал о смерти, и уж точно не представлял каким будет в этот момент — счастливым, несчастным. Концовка одна. Интересно то, что Антон точно об этом думал. — Я думал, из детдома ты взял этот рюкзак, — зачем-то говорит Арсений. Антон смеется: — Это еще почему? Он выглядит не таким уж и старым. — Да, но он никак не вяжется с мыслью, что нам нужно пройти по лесу незамеченными, — возражает Арсений. — Он как костер, вырви глаз. — В этом и задумка, — отвечает Антон, а Арсений совершенно перестает его понимать. Он обдумывает его слова и никак не находит логичного ответа, потому что его нет. — Поделишься мыслями? — сдается он, но Антон только отрицательно качает головой, а Арсений продолжает пялиться на портфель. Его размышления прерывает Макар, который снова подходит близко и шепчет в ухо: — Он просто жертвенный козел. Смысл доходит не сразу. Арсения настолько обескураживают эти слова, что он как истукан продолжает пялиться на портфель, раскачивающийся при ходьбе Антона. Ему хочется воскликнуть: «Ты совсем дурак?», но он этого не делает. Не к месту. Только сжимает кулаки и на секунду прикрывает глаза. И правда, козел жертвенный. Смелый, отчаянный, защищающий всех и вся козел. Арсений проглатывает все измывательства, чувствуя, как те застревают в горле тяжелым комом. Он искренне верит, что и собака, и Фронтовик или слепые, или дальтоники — да кто угодно! Пусть хоть только красный цвет не различают. Из мыслей его вырывает Антон: он резко останавливается и вытягивает руку в сторону, предупреждая. Арсений от неожиданности впечатывается ему в спину и цепляется за клеенчатую ткань, касаясь куртки носом и чувствуя уже знакомый приятный запах одеколона и морозную свежесть. Все замирают и обращаются в слух. Арсению даже кажется, что лес затихает вместе с ними. Он сверлит взглядом спину перед собой, не решаясь повернуть голову в сторону. — Стоим, — шепчет Антон. Арсений видит, как тот едва заметно двигает пальцем левой руки, давая знак позади стоящим. — Что там? — спрашивает Арсений так, чтобы услышал только Антон. Тот молчит минут пять. Арсений решает, что его слова остались незамеченными, но Антон отмирает и поворачивается к нему: — Медведь. Стоим еще пятнадцать минут, чтобы наверняка. Арсений закрывает глаза, сосредотачиваясь. Он медведей здесь не видел, но, судя по рассказам парней, оно и к лучшему. Арсению и собаки хватило, чтобы понять, какие внешние метаморфозы творит Астрея. Он еле сдерживает себя, чтобы не уткнуться лбом в спину перед собой. Ему кажется, что он мог бы простоять так вечность, если бы Антон разрешил. Под ладонями даже через куртку чувствуется тепло, как будто он поднес руки к солнцу и теперь греется в его лучах. Но Антон отмирает, делает шаг вперед, и в пальцах Арсения остается неуютная пустота. Парни говорят, что идти еще часа два. Спину начинает немного тянуть от тяжести рюкзака, но Арсений не жалуется — он согласен идти и пару дней. Конечная цель все оправдывает. Лес в дневном свете его не пугает и кажется совершенно обычным. Арсений вглядывается, как и члены отряда, сквозь деревья, но ничего опасного не замечает. Обычный лес, просыпающийся от зимы: на кронах уже нет снежных гор, под ногами грязь вперемешку со снегом, солнце тепло касается щек. Арсений перестает крутить головой, жадно пытаясь отыскать в этом лесу что-то необычное, как в первые часы. Вместо этого он окончательно приклеивается взглядом к Антону. Тот все так же задумчив и серьезен. Арсений уверен, что между бровей у Антона залегает складочка, которая с годами станет глубже и будет там всегда; уверен, что тот своими невероятными глазами мажет по всему лесу, не отвлекаясь ни на секунду, и то и дело сжимает лямку рюкзака. Арсений видит этот путь символичным. Он много куда ходил, много за кем следовал, на многие вершины поднимался, но этот поход сейчас особенно важен. За Антоном идти приятно. — Замерли, — тихо говорит Журавль, и они все снова замирают на несколько минут, пока тот не говорит, что ему почудилось движение по правую сторону. Таких остановок за два часа случается несколько, и Арсений успевает к ним привыкнуть. Он не тормозит, тут же останавливается и даже перестает, как ему кажется, дышать, перестает чувствовать время и проваливается в вязкое ожидание. И, к счастью, каждый раз это оказывается ложной тревогой. Сам он ничего не видит, только сердце начинает легонько колоть. Арсений думает, что все дело в рюкзаке, от которого уже болит спина. Видимо, спазм отдает в сердце, и он пару раз даже двигает плечами, пытаясь убрать зажим. Легче не становится. — Почти пришли, — говорит Антон. И Арсений забывает про спину. Вот оно! Четыре часа, и они у самой цели. Деревья становятся реже. Все чаще по краям тропинки виднеются поваленные темные стволы, припорошенные снегом, а те деревья, что стоят, напоминают уродливые изваяния, тянущие голые ветки в стороны. Идти становится сложнее — дорогу перекрывают упавшие деревья, а под ногами громко хрустят ветки, так что приходится выворачивать стопы, чтобы наступить на сырую землю. Опушку Арсений так и представлял. Та оказывается небольшой, но при этом абсолютно ровной. Снега на ней практически нет, а в самом ее центре зияет темная воронка. Арсений выдыхает. Хочется сбросить рюкзак, добежать до самого ее края и заглянуть внутрь. Его от Астреи отделяют несколько метров. Арсений невольно задирает голову к небу, прослеживая весь путь, что та преодолела. Поразительно! Его восторга парни не разделяют. Чуть выйдя вперед и нарушив ровный строй, они оглядывают раскинувшееся пространство на предмет опасностей. — Не спеши, — словно читая его мысли, говорит Антон. И оказывается прав. Арсений уже по привычке замирает. Он думает, что это всего лишь мера безопасности, пока в самом конце поляны не замечает легкое движение. Кажется, что одно из деревьев качается, создавая тень, и, чтобы лучше все разглядеть, Арсений щурится. — Блять, — выдыхает Макар. И становится ясно, что там действительно кто-то есть. — Стоим, — твердо говорит Антон, застывший по правую руку от Арсения. Даже краешком глаза заметно, как тот превращается в натянутую струну: дотронься — и лопнет. Арсений видит, как у него напрягается линия челюсти, как ходят желваки. Антон думает, что делать, и Гиперборея послушно ждет решения капитана. — Фронтовик, — шепчет Антон. Арсений видит очертания фигуры впереди. Высокой, статной. Он, должно быть, метра три ростом, не меньше. Лица Арсений не различает, то кажется совсем размытым — удается разглядеть лишь черные тени глаз и тонкую линию рта. На голове у Фронтовика треуголка в точности как на картинках с учебников истории, на теле — двубортная серая шинель, из-под которой торчат грубые сапоги. Или же они перенеслись в прошлое. Арсению кажется, что если он поднимет руку и помашет, как делал это в детстве пешеходам на другой стороне дороги, то фигура обязательно ответит тем же, но та превращается в такое же изваяние, как и они. Боится ли их Фронтовик тоже или же он, подобно охотнику, выслеживает жертву? Погрузившись в ожидание, Арсений не замечает, как Антон тянет его к себе за спину, зацепившись пальцами за край куртки. Этот жест трогает до глубины души. Умение Антона в опасной ситуации думать об окружающих поражает Арсения в самое сердце, и ему хочется прошептать слова благодарности. Он смотрит на серьезное лицо Антона и смещает руку так, чтобы коснуться пальцев, оказывающихся, на удивление, горячими, несмотря на холодный воздух. Шаг за спину он не делает, потому что боится оступиться. Антон убирает руку, и Арсений даже под таким углом видит, как у того на лбу пролегает та самая складочка. — А где собака? — едва слышно произносит Арсений. — Не знаю, — Антон бегает взглядом по поляне. — Надо уходить. — Сдаем назад? — хрипит Макар, и Арсению хочется обернуться, узнать, отчего тот говорит таким голосом, но нельзя. — Парни, — голос у Журавля тоже неважный. — Ну что? Стоит Арсению отвлечься, как он замечает, что фигура снова начинает двигаться: Фронтовик медленно поднимает руку, а у Арсения душа в пятки скатывается, сворачиваясь в маленький клубочек. Он не знает, как понимать действия аномалии, но с их места кажется, что тот их приветствует. — Шаг назад, — тихо говорит Антон. До края поляны еще далеко, и их маленький шаг ничего не изменит. Фронтовик так и остается стоять, медленно покачивая рукой. Теперь он напоминает поставленное на огороде пугало. Ноги не слушаются, да и идти спиной тяжело. Они делают шаг назад после каждой команды Антона, и только у самого края поляны Арсений замечает — фигура не отдаляется. Фронтовик, словно вторя им, делает шаги вперед, не прекращая махать рукой, и вот этот жест вводит Арсения в ужас. У него появляется стойкое ощущение, что вселенная дала сбой; и как сбросить все до заводских настроек, он не знает. — Антон, он нам машет, — шепчет Арсений. Антон тоже замечает. — Вижу. — Что нам делать? Ответа не следует. За их спиной тяжело дышат парни — Макар хрипит при каждом шаге, словно в его ботинки насыпали кнопки, Журавль то и дело вздыхает. Егора не слышно совсем — тот шел последним и должен по идее быть одной ногой среди деревьев. Неизвестность позади пугает точно так же, как Фронтовик перед глазами. Арсению все время кажется, что в любой момент на них выпрыгнет пес и решит поиграть. Неужели Антон думает, что стоит им уйти с поляны, как аномалия от них отстанет? Жаль, что нельзя крикнуть: «Я в домике!» — Арсений бы уже давно так сделал. — Передай мои слова остальным, — говорит Антон. Арсений едва заметно дергает головой. — По моей команде вы бежите в лес, — шепчет Антон. — Не оглядываясь, не останавливаясь и… — А ты? — Я вас догоню. — Нет, — ощетинивается Арсений. — Это самоубийство, Антон. — Ты мне обещал, — цедит тот сквозь зубы, и здесь Арсений замечает, что тому нехорошо: неестественно бледные губы скривились подобно ломаной линии, а кудрявая челка, вылезающая из-под шапки, прилипает ко лбу. Он то и дело сжимает кулаки, будто пытается привести себя в чувства, но, судя по всему, не получается. — Тебе плохо, — говорит Арсений. Он вспоминает слова Эда об ощущении тотальной беспомощности и одиночества, пожирающих изнутри тех, кто столкнется с Фронтовиком. Арсений уверен, что если обернется, то увидит точно такие же измученные лица Гипербореи. На него накатывает паника, он совершенно не знает, что делать. И почему Арсений не чувствует ничего подобного? Ему страшно, он зол на Антона за совершенно идиотский план, суть которого наверняка заключается в самопожертвовании, но все его эмоции никак не сравнятся с тем, о чем говорил Эд. Антон едва заметно поворачивается к нему и бегает глазами по лицу. Складка меж бровей становится глубже. Антон не находит в нем ни одного признака того, что испытывает сам. — Арсений? Он пожимает плечами. У него нет объяснений. Просто нужно собраться и подумать. — Я присяду, — шепчет Журавль. — Не могу больше стоять. У него заплетается язык. Арсений бросает быстрый взгляд на застывшего Фронтовика и снова поворачивается к Журавлю. Тот выглядит, мягко говоря, неважно. Весь раскраснелся, покрылся испариной, губы синие. Надо уходить. Чем дольше они будут здесь стоять, тем меньше у них шансов вернуться. Арсений снова смотрит на Фронтовика. Его пугает эта высокая, неестественно застывшая фигура, будто сбежавшая из другого времени. Все происходящее напоминает скорее сон, чем реальность. — Шаг назад, — командует Антон. Если можно было бы описать его голос, Арсений сказал бы «безжизненный». Антону становится хуже. Когда они делают шаг назад, фигура приближается снова, и тут Арсений понимает — Фронтовик улыбается. Его словно окатывает ушатом ледяной воды. Это осознание такое резкое и волнительное, что он невольно хватается пальцами за запястье Антона и говорит: — Он улыбается. Тот никак не реагирует. — Антон. Со своего места Арсений практически не видит его лица. Антон добивается чего хотел — с новым шагом закрывает его наполовину, вырастая каменной горой. Арсений скользит взглядом по торчащей из-под воротника куртки шее и неестественно бледной мочке уха и вздыхает. Кожа его руки холодная. Арсений сжимает запястье, но Антон не реагирует. Арсений снова смотрит на Фронтовика. Неестественная улыбка не меняется. Он даже не может понять, каким будет это лицо в спокойном состоянии. «Рот до ушей» — теперь он понимает, о чем это. Черные глаза-щелочки глядят не мигая. Блять. В такое дерьмо он еще не вляпывался. Арсений судорожно перебирает в голове варианты, пытаясь отыскать тот единственно верный, который их спасет, но на ум ничего не приходит. Он отпускает руку Антона. Тот дергается, шипит сквозь зубы, и Арсению на секунду кажется, что Антон пытается сделать шаг назад, но ничего не выходит. А могут ли они застыть тут навечно? Арсений шагает вперед, закрывая собой Антона. Ему кажется, что лицо Фронтовика чуть меняется — взгляд становится еще более сумасшедшим, хотя, казалось бы, куда больше? Но он не двигается. Арсений сам не понимает, что делает. В детстве он махал стоящим через дорогу пешеходам, счастливо дожидался ответной реакции. Так почему бы не ответить? Родители учили его хорошим манерам — если с тобой здороваются и улыбаются, отвечай тем же. Он поднимает руку и медленно машет в ответ. Выдох застревает в горле, когда Фронтовик опускает руку и перестает улыбаться. Его рот двигается как у мима, не издавая никаких звуков. Арсений, как ни старается, совершенно ничего не может разобрать. — Я тебя не слышу, — говорит он, шагая вперед. Антон сзади хрипит, пытаясь ухватиться пальцами за подол его куртки, но Арсений не дает и шанса сделать это. — Арс, — сипит Егор, но Арсений не поворачивается. У него просто нет вариантов. Он должен понять, что ему говорят. Может, это и есть ключ к спасению? Раз Арсений не чувствует всей той боли, что охватила Гиперборею, почему бы не попробовать? В противном случае они все равно умрут. Арсений предпочел бы умереть первым, чтобы не видеть смерти остальных. Он уверен, что боль от потери сильнее, чем смерть. Одно мгновение — Фронтовик не будет затягивать, — и его уже нет. Все эти мысли скоростным поездом проносятся в голове, когда он делает пару шагов навстречу. Аномалия кажется все выше и выше, и, когда Арсений застывает метрах в пяти от нее, приходится немного запрокинуть голову. Фронтовик нависает огромной скалой, перекрывающей солнце. Арсений судорожно всматривается в его искаженные черты. Вблизи в нем все меньше узнается человек: черные пустые глазницы жадно впериваются в него, бледное лицо рябит бледными вспышками. Хочется отбежать от этого безумия как можно дальше и никогда не приближаться. — Я не понимаю, — растерянно говорит Арсений. У него никогда не получалось хорошо читать по губам. Арсений понимает, что тот твердит без остановки одно слово. Он хмурится, вглядываясь в неестественное лицо напротив, и пытается повторить: — Ночка. Не ночка. Не н… ночка, — Арсений не понимает. Он судорожно перебирает слова, пытаясь отыскать то самое и понимая, что время поджимает. — Нивочка… Ниточка… Ни… ночка. Фронтовик смотрит одновременно и на него, и на все поле. Черные глаза отливают смолой в утреннем свете, и Арсению кажется, что он начинает привыкать к этому сумасшествию. С каждой секундой страх перед аномалией падает на градус, инстинкт самосохранения уже не ревет раненым зверем. Арсений делает шаг ближе. — Ниночка, — говорит он. Слово зависает в тишине и падает в ноги. Фронтовик резко замирает. Все его лицо каменеет, напоминая белую глиняную маску наподобие той, что пугала Арсения в детстве с экрана телевизора. Он уверен, что тот смотрит сейчас на него, и весь замирает. — Ниночка, — говорит он. — Ты это хотел сказать? Она здесь? Огромная фигура в одно мгновение оказывается рядом с ним, протягивая руки в толстых, потрескавшихся кожаных рукавицах. Арсений упирается взглядом в серую шинель, которая теперь совсем близко, и даже вздрогнуть от испуга не успевает, когда Фронтовик стремительно тянется к нему и из его рта вырывается нечеловеческий вопль. Арсений падает, затыкая уши руками. Ему хочется стать маленьким, незаметным. Чтобы все это быстрее закончилось. Хочется засунуть голову в землю, зарыться в снег как можно глубже, лишь бы этот чудовищный крик прекратился. Земля под его телом трясется, вибрирует и перекатывается волнами. Арсению кажется, что он не по своей воле попал на американские горки и забыл пристегнуться ремнем безопасности. Он понимает, что кричит аномалия. Она воет от горя, лавиной обрушиваясь на него, и в это мгновение Арсений чувствует себя маленьким, ничего не значащим человеком. Настолько крохотным, что коснись — и он расколется на кучу осколков. Его колошматит от боли, от той горечи, что вложена в этот крик. Каждой клеточкой тела он чувствует невыносимую агонию. Вопль врастает в него, забирается в ушную раковину, и Арсению в этом океане мерещится, что он вот-вот сам станет морской ракушкой и сохранит этот звук в себе. Он весь пропитан непрекращающейся мантрой — та теперь бежит по полноводным рекам вен, впадает в сердце, органы, вгрызается в кости. Арсений чувствует во рту привкус крови, сильно прикусывает губу. Мокрый снег охлаждает лоб, ладони. Он ощущает, как намокают джинсы на коленках, и пытается сосредоточиться на этом. Ему больно, это чувство его сжирает, и Арсений не видит ему конца. — Я понял, понял… — шепчет он. — Я все сделаю, все! Только отпусти их! Арсений переходит на скулеж, указывая рукой себе за спину, где должна быть Гиперборея. От боли у него кончаются слова, и он еле ворочает языком. Крик не успокаивается, не утихает ни на секунду. Арсений зажмуривается и из последних сил запрокидывает голову. Он так устал, так устал, что становится все равно. Он сейчас умрет. Эта мысль не пугает, а подталкивает к смирению, позволяя открыть глаза и столкнуться с чернотой напротив. Фронтовик глядит на него злым, горьким взглядом, безжалостно вытягивая последние силы. Арсений набирает в легкие воздух и кричит: — Я приведу ее, только отпусти их! Обещаю! Все резко смолкает, останавливается. Даже ветер огибает их стороной. Аномалия кивает, выпрямляется и снова превращается в изваяние. Арсений падает ничком на землю, судорожно вздыхая. Тишина кажется ненастоящей. Или он и вовсе оглох. Арсений смотрит на высоченную фигуру перед собой. К рукаву Фронтовика пришита кривая заплатка, явно сделанная впопыхах неопытной рукой. Один из карманов чуть оторван — нитки выбиваются из швов. На черном смоляном сапоге видны серые разводы. Арсений моргает, а в следующую секунду аномалия исчезает, как будто ее и не было вовсе. — Обещаю, — из последних сил шепчет он. Глаза закрываются, и Арсений погружается в темноту.