Борей

Когда Антон склоняется над ним, Арсений начинает смеяться. Истерически, до слез. Он ничего не может с собой поделать — смех толчками вырывается из горла, и не удается даже набрать воздуха в легкие. Он чувствует, как по щекам бегут слезы, скатываясь в ушную раковину. Арсений трет лицо, пытаясь смахнуть влагу, но только сильнее размазывает мокрые дорожки. — Он с ума сошел? — неуверенно спрашивает Егор, наклоняясь рядом с Антоном и как-то смятенно смотря на Арсения. — Не понимаю, — Антон хмурится сильнее, и это дурацкое выражение лица вызывает у Арсения новый приступ смеха. — Точно ебнулся, — выносит вердикт Журавль. Гиперборея стоит над ним и настороженно вглядывается в лицо. Арсений пытается сесть, но сил совсем нет — он будто превратился в мокрую холодную жижу, распластавшись на снегу чуть ли не звездочкой. — Бля, Арсюха, чет тебя унесло, — посмеивается Макар. Арсений чувствует, как тот садится на корточки справа от него и широкой ладонью поглаживает предплечье. — Ну живой — и слава богу. — Давай его посадим, — предлагает Антон. Арсений ему благодарен. Он хочет сесть, но из-за накатившей истерики едва ли получается что-то сделать, а уж произнести целое предложение — извиняйте, не в ближайшие минуты. Макар вздергивает его как куклу и сажает на снег. Глаза тут же становятся влажными от слез, и Арсений прячет лицо в ладонях, пытаясь успокоиться. Какой стыд. Он никогда не показывает своей слабины, и вот она так безобразно вырывается наружу, что спрятать не получается. Он чувствует руку на своей спине, которая успокаивающе передвигается от лопаток вниз. Арсению хочется дернуться, стряхнуть ее, потому что с ним обращаются как с кисейной барышней, упавшей в обморок — что, по сути, недалеко от правды, — но он ничего не делает. — Это защитная реакция, — мягко говорит Егор. Арсений кивает на его слова, надеясь, что парни поймут. — Скоро пройдет. — Арсений, — Антон гладит его по спине. — Два вдоха, глубоких, один выдох. Давай. На поле никого, кроме них, не остается. Арсений слышит, как Журавль сообщает об этом отряду, осторожно обходя место, и вдыхает, как просит Антон, стараясь успокоиться. Через пару минут у него уже получается нормально дышать, почти без всхлипов. Он трет липкие от слез глаза и поднимает голову к небу. Полуденное солнце мажет по кончику носа и сушит соленые щеки. Под закрытыми веками расползаются цветные пятна, и Арсений следит за ними, успокаиваясь. Рука на его спине никуда не пропадает, медленно гладит, проходясь по уже выверенному маршруту. — Легче? — спрашивает Антон. — Да, — Арсений поворачивает к нему голову. В зеленых глазах виднеется неподдельное беспокойство. Лицо снова румяное, губы красные, искусанные от напряжения. Живой. Арсений помнит, каким Антон был несколько часов назад. Как он за него испугался… Видеть Антона таким ему нравится намного больше. Арсению хочется броситься ему на шею, обвить руками и не отпускать. Хочется вдохнуть запах шампуня, оставшийся на волосах, кончиком носа провести по горячей щеке, чтобы убедиться — все нормально, с Антоном все хорошо. Ничего из этого он не делает. В груди тянет — противно так, на грани. Кажется, что эта пружинка внутри вот-вот оборвется и он снова рассыпется на несколько кусочков. Терпит, чуть ли не сжимая зубы. — Голова болит, — в затянувшейся тишине говорит он. Антон снимает рюкзак и роется в его недрах, вытягивая пластинку таблеток. — Обезбол, держи, — он кладет в руку Арсения всю упаковку и выуживает термос. Рядом появляется Егор. Арсений скользит по нему взглядом и не находит признаков прошедших мучений. Егор выглядит таким же, как и всегда, — веселым, расслабленным, красивым. Словно ничего не происходило. — Ты как? — спрашивает он у Арсения. — Лучше, спасибо. Егор садится на корточки, кладя руку ему на плечо. — Вот это ты, конечно, сумасшедший, Арс. Арсению хочется возразить — он кто угодно, но точно не сумасшедший. У него просто не было другого выхода. Не мог же он стоять на месте и ждать, пока все погибнут? А уходить в глубь леса было бессмысленно — Фронтовик следовал бы за ними по пятам, добиваясь обещания. Если бы можно было все переиграть, Арсений ничего бы не поменял. Поступил бы точно так же. — Спасибо, — говорит Егор, сжимая пальцы на плече. — Если бы не ты, мы бы тут откинулись. — Не говори ерунды, — Арсений улыбается в ответ, пряча смущение. — Ты невероятно смелый, — Егор хлопает его по плечу и поворачивается к Антону. — Шаст, на поляне образцов почти нет. Надо уходить. Антон кивает. — А Астрея? — вклинивается Арсений. Он думал, что парни спустятся в кратер и отобьют пару кусочков от камня, но те явно не собираются делать это. — Слишком опасно, — качает головой Антон. — Идти сможешь? Надо убираться отсюда. Арсений встает, чуть покачиваясь, и чувствует, как его ни на секунду не отпускают, поддерживая под локоть. — Могу я посмотреть на нее вблизи? Антон кивает. — Только очень быстро. Сердце замирает, когда они подходят к обрыву. Огромный серый шар лежит в глубине кратера, напоминая скорее черную жемчужину, чем камень. С некоторых сторон Астрея сколота, что ничуть ее не портит и не умаляет масштабов — комета огромна. Почему же упала здесь? Ее место в Гранд-Каньоне или где-то среди фьордов ветреной Норвегии. Там, где, по мнению Арсения, природа творит чудеса. Черная жемчужина как влитая вписалась бы в красоту тех мест, но выбрала мрачную тайгу. — Красиво, правда? — говорит Егор. — Очень. У Арсения заканчиваются слова. Все они кажутся блеклыми и пресными. Застревают где-то в горле, и остается только восхищенно дышать через нос, любуясь. Он даже не замечает, как Антон отходит в сторону, командуя остальным собираться. Арсений не может оторвать взгляда от кометы. — Ты слышал сказку? — Егор, все это время стоявший рядом, вытаскивает из рюкзака за спиной термос. Он откручивает крышку, делает глоток и протягивает чай Арсению. Терпкий горячий напиток обжигает язык. После всего случившегося его травянистый вкус хоть немного, но успокаивает взбудораженное сознание, возвращая в реальность. — Про исполнение желаний? — Кто уже успел рассказать? — улыбается Егор. — Эд. — Тот еще романтик, — фыркает Егор, но так по-доброму, что Арсений понимает — его слова пропитаны скорее нежностью, а не желанием поддеть. — А вы… — Арсений мнется, не решаясь спросить. — Забей. Егор только пожимает плечами. Антон просит выстроиться в линию, и Гиперборея начинает движение в лес, отдаляясь от поляны. Арсений снова становится за Антоном, а за ним идёт Егор, продолжать разговор с которым он не решается — слишком личное. Арсений тонет в чувствах, всматриваясь в макушку перед собой, а потому прекрасно понимает, что нырять в чужую голову так вероломно нельзя. — Да я тебя понял, — тихо продолжает Егор. — Сам не знаю, непонятно все. Непонятно. Новый слоган его жизни. Он готов написать это слово на транспаранте и повернуть к вселенной, дескать, смотри, что ты наделала. Это ты во всем виновата. — А поговорить? — Да как-то… — Арсений спиной чувствует, что тот печально улыбается. — Ломать — не строить. Не хочу портить то, что уже есть. — А остальные знают? — Арсений оглядывается, шепча так, чтобы никто не услышал. Парни позади Егора идут на приличном расстоянии, отстраненно всматриваясь в лес и тоже о чем-то переговариваясь. — Прости за стереотипность, но в ваших кругах… — Наших? — Егор хитро усмехается и качает головой. — Что такое «наши круги»? Слушай, все мы люди. Все мы одинаковые. Не смотри на меня так. Ты думаешь, в Эвре все блюстители традиционных ценностей? — Мой гей-радар в вашей глуши дает сбои. — Настроится. Мой-то на тебя сработал. — Я би, — зачем-то говорит Арсений, бросая взгляд на идущего впереди Антона. Тот кажется совсем погруженным в мысли. — Поздравляю, — улыбается Егор. — Любовь — это любовь. Главное — впустить ее в сердце и не пытаться плыть против течения. Арсений не знает, что ответить. Даже если бы он поставил на эту воображаемую дверь в сердце самые прочные замки мира, Антон выбил бы ее одной своей слабой улыбкой, даже не коснувшись поверхности; выжег бы в груди Арсения такую дыру, напрочь заполнив собой, что любые сопротивления изначально казались бы бессмысленными. Эти чувства прочно врастают в него, путами сжимают сердце, горло, бьют электрическими разрядами кончики пальцев. Он к ним привыкает и принимает, старается овладеть. Не побороть, а принять. — Как думаешь, — Арсений пробегается взглядом по лесу, — мы сильно разозлили Фронтовика? Я думал, что он охраняет комету, но сейчас уже сомневаюсь. И все же… По сути, она его создала… — Почему ты теперь так не думаешь? — перебивает Егор. Арсений пожимает плечами, шагая по снегу. Слабость совсем прошла. Ему кажется, что чем дальше они от поляны, тем легче ему становится дышать, а все произошедшее уже не выглядит правдой. — Фронтовик мне ничего не сказал про комету, — говорит Арсений. — Он что-то тебе говорил? — в глазах Егора читается неподдельный восторг, стоит Арсению снова на него обернуться. — Слушай, как так, кстати, получилось, что ты не почувствовал его… влияния? Я от боли даже дышать не мог, а ты спокойно к нему подошел же, да? — Не знаю. Он таких нюансов мне не сообщил. Мне было страшно, но только потому, что он был как из ужастика — улыбка, глаза, странная поза. — Удивительно, — шепчет Егор. — В эту самую минуту мне казалось, что у меня отняли самое дорогое. Не знаю что, но стало настолько больно, будто душу вывернули наизнанку и изрезали ножом. Звучит пиздец пафосно, но это описывает весь спектр. А потом все резко прекратилось. Мы так пересрали за тебя, Тоха в два шага долетел, а ты в отключке. — Отключке? — переспрашивает Арсений. Ему показалось, что не прошло и секунды с момента исчезновения аномалии, как парни склонились над ним и на него обрушилась истерика. — Ну да. Мы минут десять пытались тебя в чувства привести. Напугал ты нас — жесть! Арсений поджимает губы. Он совсем не заметил, что потерял сознание. Значит ли это, что аномалия все-таки на него влияет? Весь путь обратно у Арсения проходит как во сне. Голова кажется совершенно пустой, словно начался новый день и ранний подъем и встреча с аномалией были если не вчера, то в прошлой жизни. Он уже не боится, что встретит Фронтовика снова. Ощущение, что одного такого случая за день более чем достаточно по закону леса, и теперь все — даже медведи — обходят Гиперборею стороной, не приближаясь на метр. На обратном пути все предпочитают молчать, сохраняя силы для возвращения домой. Вроде и впечатлений много, но в теле чувствуется такая усталость, что даже открыть рот кажется целым подвигом, не говоря уже о том, чтобы произнести звуки. Только Антон не теряет бдительности. Арсений всматривается в его макушку, подмечая, что тот все так же реагирует на любой шорох, всматривается в стволы деревьев, выискивая опасность, хотя на лице, часть которого Арсению все же видна, читается тотальная усталость. Сколько же он несет на своих плечах? Стас встречает их у ворот с недовольной миной, показушно вытягивая руку перед собой и стуча пальцем по циферблату часов на запястье. — Семь часов вместо обещанных пяти. Шаст, что за фигня? Антон только отмахивается, обходя его стороной. — Стас, ты не вовремя сейчас. Тот сдаваться явно не собирается. — Ты тоже невовремя, Антон. Нам отчетность потом сдавать, а вы на два часа пропали. Мне начальству что говорить? — Придумай. Все в его виде кричит, что на Стаса ему откровенно все равно. Он оборачивается на Гиперборею, все это время следовавшую за ним, и кивает в сторону базы. — Все отдыхать. В восемь утра собираемся в первом доме. Надо разобрать обход. Арсений, идешь со мной. Арсений вздрагивает, но послушно плетется следом, оставляя возмущенного Стаса позади. Тот пытается что-то возразить, но его слова теряются в порыве ветра и ускользают в неизвестность. Антон ведет его к себе в дом. Приближается вечер, темнеет, а потому в окнах Арсений замечает свет от лампы. Он бросает растерянный взгляд на соседний домик, где мелькает силуэт Сережи, но не решается ничего сказать. Антон открывает перед ним дверь и пропускает вперед. Щеки тут же облизывает тепло. Арсений стягивает куртку и ботинки, топчась на пороге, пока Антон не подталкивает его в спину в сторону кухонного стола, а сам идет включать чайник, попутно стуча в комнату Димы: — Поз, помощь твоя нужна. Тот выходит, потягиваясь. Спал, что ли? Он совсем чуть-чуть прихрамывает и растерянно чешет бороду, пока его взгляд не останавливается на сидящем за столом Арсении. — Что ты подразумеваешь под помощью? — спрашивает он. Антон достает кружки с верхней полки шкафчика. Раньше Арсений подумал бы, что тот полностью погружен в процесс готовки чая, но весь внешний вид Антона кричит о том, что он волнуется и пытается это скрыть. — Не умею я всеми этими твоими приборами пользоваться. На нас Фронтовик вышел. — Дима только головой качает. — Со всеми все нормально, живы. Но Арсений ближе всего к нему оказался, в обморок ебнулся. — Это как же ты так, — ворчит Дима, обращаясь скорее к себе, и уходит в комнату. Арсений сам не понимает, как же так. У него нет ни одного объяснения, что сегодня произошло, да и вряд ли появится. Антон ставит перед ним чай, пока Дима вытаскивает из коробки тонометр и градусник. — Руку не напрягай, — просит он, нацепив на Арсения браслет выше локтя, и жмет на кнопку. Пока рукав надувается, Антон пересказывает все произошедшее, бросая на Арсения обеспокоенные взгляды, словно тот в любой момент может вскочить, снова упасть в обморок, заистерить или взорваться, как воздушный шарик. Арсений чувствует все эти взгляды, и его сердце сжимается — Антон волнуется. Он готов запрыгать от радости как маленькая девчонка, потому что это так заметно и так искренне, что хочется вскинуть руки от восторга. — Все в норме, — говорит Дима, чуть позже всматриваясь в показания градусника. — Здоров как огурчик. — Не сомневался, — улыбается в ответ Арсений. Антон на его улыбку только морщится, но ничего не говорит, заталкивая внутрь все слова новым глотком чая и пряча лицо в чашке. — Любопытно, почему ты никак на аномалию не среагировал, — задумчиво говорит Дима, всматриваясь в него так, будто ответ будет написан у Арсения на лбу. Тот только пожимает плечами. — Я подумал, что, может, само место на вас повлияло? Дима непонимающе хмурит брови, а Арсений продолжает: — Вы здесь уже довольно давно, пропитались этим местом и влиянием Астреи. Может быть так, что я пока для нее чужой? Поэтому на меня магия Фронтовика не сработала? — Магия, — как-то грустно смеется Антон, протирая глаза. — Бля, называть аномалию магией. — Но это же правда похоже на волшебство, — пожимает плечами Арсений. Ему вообще все происходящее здесь кажется немного мрачной сказкой. Антон снова смотрит на него этим своим взглядом, который Арсению никак не получается разгадать. И если сначала казалось, что Антон как открытая книга, то сейчас он совершенно ничего не понимает, что тот хочет сказать. Смотрит своими невозможными зелеными глазами, в которые непременно тянет провалиться, а у самого на лице застывает маска. Арсений поджимает губы и отводит взгляд. Его так сильно коротит, что он просто не выдерживает. Ощущение, что между ними толстая стена из электрических разрядов. Как только Дима не замечает? — Звучит логично, — перебивает размышления Арсения тот. — Но мы никогда не узнаем всех тонкостей. Может, у тебя мозг на другой частоте работает, вот и не ловит всего того, что достается парням. — Пятидесятидвухгерцевый кит, — говорит Антон. Арсений непонимающе смотрит на него. — Да ладно, не слышал эту историю, что ли? — пыхтит Антон. — В Тихом океане много лет назад заметили кита, крик которого был слышен на частоте пятьдесят два герца. У остальных показатель значительно ниже. Арсений проглатывает ком в горле, делая очевидный вывод, — если кит поет на другой частоте, значит, сородичи его не слышат. Арсению не хочется быть «одиноким китом». Он ничего не говорит, но на его лице явно что-то отражается — Антон хмурится и качает головой, дескать, «не накручивай себя, не будешь ты один». — Кит, не кит, но это ты удобно устроился, — Дима запихивает тонометр обратно в коробку. — Как выбрались-то? — Я ему кое-что обещал, — брякает Арсений. — Что ты ему обещал? — Антон вмиг становится серьезным, весь собирается, натягивая на себя костюм капитана. — Да ничего такого, — Арсений закатывает глаза. — Он просил привести Ниночку. — Ниночку? — недоуменно уточняет Дима. — Ты точно все правильно понял? — Ага. Как только имя упомянул, так он нас и оставил. Антон, не смотри на меня так, у нас не было вариантов. — А если он сюда придет, — устало говорит тот. — Где ты эту Ниночку возьмешь? Арсений поджимает губы: — Есть у меня одна мысль. — Поделишься? — Сначала все проверю, — говорит Арсений. — Хочу опираться на факты, а там уж и поделюсь. — Ишь ты какой скрытный, — смеется Дима. Они сидят на кухне еще какое-то время. Арсений слушает, как Антон и Дима обсуждают планы на следующую вылазку, и понимает — будет еще один поход к Астрее, пропустить который он просто не может. Дима тоже пойдет, у того нога практически прошла, да и хоть кто-то с навыками врача необходим. Арсений так погружается в их разговор, что совсем не замечает, как на улице совсем темнеет. Наверное, следуя нормам приличия, стоило бы пойти к себе. Дать Антону отдохнуть. Но Арсению не хочется. Если бы было можно, он бы к Антону приклеился, обняв руками за шею, обхватив ногами стройные подтянутые бедра, и так бы до бесконечности слушал размеренный спокойный голос. Он в Антона упал со страшной скоростью, и непонятно, как из этого кратера выбираться. Прямо-таки личная комета — притянула и не отпускает. Погрузившись в эти мысли, Арсений даже не замечает, как Дима уходит, пожелав им спокойной ночи и оставив вдвоем. Если бы можно было в этот момент завернуться как в плед, Арсений бы непременно так поступил. Остывшая чашка с чаем в ладонях совсем не согревает, в отличие от Антона, который сидит совсем рядом. — Там твоя комната? — Арсений кивает на дальнюю дверь в коридоре, к которой приклеен плакат. — Хочешь посмотреть? — Если ты не против, — улыбается Арсений. — Хочу увидеть обитель капитана Борея. Антон на его слова только глаза закатывает. — Там нет ничего особенного, — но дверь перед ним открывает и пропускает внутрь. Комната совсем небольшая, но обжитая, особенно если сравнивать ее с комнатушкой Арсения и Сережи. У широкой кровати можно заметить довольно высокую стопку книг — Арсений пробегается взглядом по корешкам, выцепляя имена авторов: протертый томик Цветаевой, Воннегут, чуть рваный оборот Сэлинджера, старенький экземпляр Моэма с разноцветными закладками и, к удивлению Арсения, Керуак. Антон все больше и больше кажется ему темной лошадкой. Над кроватью висит пара плакатов с изображением людей, которых Арсений когда-то видел, но имен не помнит. За столом у окна сложены исписанные листы бумаги, которые Антон тут же быстро собирает в стопку. — У тебя очень уютно, — говорит Арсений. В подтверждение его словам над головой слабо мигает лампочка, вызывая улыбку. — Спасибо, — говорит Антон. — Мне хотелось сделать это место похожим на дом. — Прости, если я лезу не в свое дело, — мнется Арсений, — но Дима сказал, что вы жили в детдоме и… Антон кивает. — Фактически это моя первая личная комната. Только моя. Арсению становится немного грустно. Он не знает, что это такое — делить свое личное пространство с кем-то еще, кто тебе родным не приходится. У него всегда была своя комната, где он мог отгородиться от мира, лишь закрыв дверь, где мог двигать мебель, развешивать плакаты на стенах — правда, под осуждающий взгляд отца. Но он мог все это сделать. Ему не нужно было делиться игрушками, одеждой, да чем угодно. Антон, Дима и Макар были предоставлены сами себе. Их никто не ждал в большом мире, никто не помог им на старте. Антона хочется как-то поддержать и обнять, но вряд ли ему это нужно. Он сам добился того, чего Арсений бы вряд ли смог. Не стал бы он никогда предводителем Гипербореи — таким же храбрым и решительным. Арсений бы опустил руки при первой же возможности, окажись он совершенно один. Антон не такой. Совсем не такой. Пока Арсений в своих размышлениях оглядывает комнату, Антон подключает телефон к колонке, все это время незаметно лежавшей на подоконнике. Из динамиков вырывается плавная мелодия. Арсений такое не слушает, да и Антон, судя по плакатам, тоже, но ничего не говорит. — А Дима? — Он спит так, что, если с ноги дверь открыть, не проснется, — улыбается Антон, а потом подходит совсем близко. Сердце Арсения снова срывается на галоп, вот-вот пробьет грудную клетку и упадет в самые ноги к Антону. — Потанцуем? Арсений кивает на автомате. У него в голове несется бесконечная бегущая строка «чтотысомнойделаешь», потому что такой Антон его размазывает, превращает в лужу — он вот-вот утечет через доски в полу к центру Земли и сгорит. Антон осторожно обнимает его за талию и притягивает к себе, обхватывая ладонь правой руки крепче. Арсений горит, вспыхивая сухими искрами в густом воздухе, как ритуальный костер на пологих берегах Невы. Рука Антона греет поясницу, и Арсений с волнением кладет ладонь на его плечи и делает маленький шаг. Антон кругом. Отвоевывает свои позиции теплым взглядом, и кажется, что на глубине его глаз и вправду горит костер, наполняя комнату удушливой влажностью наступающей весны, в которую хочется завернуться, как в плед, заснуть и больше никогда не просыпаться. Он кругом, и Арсений понимает, что это не пройдет. Не вылечится таблетками, не смоется водой. — Ты как? — шепчет Антон в ушную раковину. Толпы мурашек спускаются по загривку вниз. Его голос проникает в мысли, заглушая мелодию и ломая все на своем пути, врывается в вены и бежит по ним к сердцу. Арсений закрывает глаза, запоминая. А как он? Любое слово кажется ничтожным по сравнению со всем, что он чувствует. Антон проводит ладонью по его спине, притягивая ближе, и Арсению хочется впечататься в него, врасти и больше никогда не отпускать. Он коротко выдыхает: — Прекрасно, спасибо. Они топчутся на одном месте, неловко переступая с ноги на ногу, и все, что произошло за день и следовало за ними по пятам тяжелыми мыслями, оседает на пол. Дышать становится легче, но не менее волнительно — присутствие Антона так рядом пьянит и будоражит. Арсений поворачивает в его сторону голову, скользя взглядом по мягкой линии челюсти, на которой пробивается легкая щетина. Хочется провести по ней носом, почувствовать, такая ли она колючая, как кажется. Если он это не сделает, то обязательно пожалеет. Арсений едва приподнимается на носочки, чтобы было удобнее, и касается холодной щеки Антона носом. Тот едва заметно выдыхает, улыбаясь, чуть отодвигает Арсения, всматриваясь теплым взглядом, а потом говорит: — Могу я тебя поцеловать? Арсению хочется закричать — ты еще спрашиваешь, дурак? Но его хватает только на то, чтобы кивнуть, и он сам мягко касается сухих горячих губ Антона. Арсений чувствует, как широкая ладонь зарывается в волосы на затылке, чуть оттягивая пряди. Он дает секунду, чтобы вдохнуть обжигающий воздух между ними, и снова смазанно касается губ. Ему больно изнутри, как если бы в ребра вонзилось несколько стрел, — но не оттого, что ему неприятно, нет. Просто это Антон, который прижимает его крепче. Поцелуй из осторожного перерастает в жадный. Антон везде — руками шарит по телу, притягивая ближе, и Арсений под напором его чувств совсем теряется. Ему так хорошо, что практически плохо. Руки сами зарываются в отросшие кудряшки Антона. Мягкие. Его хочется всего себе и навсегда, и в эту самую минуту Арсению кажется, что так непременно и будет. Антону на музыку становится совсем наплевать: он настойчиво подталкивает Арсения к кровати и наваливается сверху, стоит тому упасть головой на мягкий матрас. Снова наклоняется и впечатывается, раздвигая языком губы напротив и врываясь внутрь. Сдержать стон не получается. Арсений мычит Антону в губы, ведя руками по кофте, судорожно задирая ее выше и касаясь горячей кожи. — Бля, откуда ты такой, — шепчет Антон. У Арсения точно такой же вопрос. Свалился на его голову, совершенно невозможный человек. Придавил всем, чем только можно, и Арсений теперь готов только запястья для кандалов подставить — главное, чтобы рядом позволял быть. Антон отрывается от его губ, скользит грубой ладонью по шее, надавливая чуть на кадык и чувствуя, как Арсений сглатывает. Жадные зеленые глаза скользят по его расхлёстанному по кровати телу, не моргая, и Арсений шепчет: — Антон… Антон снова возвращается к его лицу, целует нос, верхнюю губу, челюсть, большим пальцем ведя по щеке. — Невозможный просто. — Антон… — Прекрасный, — шепчет он как в бреду. — Напугал меня сегодня, придурок. Целует в шею, и Арсений запрокидывает голову, закрывая глаза. — Все нормально. — Не смей больше так. — Ага. Арсению мало. Он раздвигает ноги, чтобы Антон улегся ближе, и тот не тормозит — устраивается, ведя ладонями по его талии, задирая толстовку и пальцами очерчивая контур ребер. Он хочет его всего себе, в самое сердце впечатать и там оставить, чувствует, как эта жалкая мышца тычется в ребра, как недобитая собака, и Арсений не сдерживает судорожный вздох. В нем столько эмоций, но усталость сильнее всего. Арсений чувствует, что еще немного — и отключится от всего произошедшего, но и момент не хочется портить. Он грязный, потный, только что вернувшийся из леса, где грохнулся в обморок. Антон что-то мычит ему в шею, отодвигаясь. — Устал? Арсений начинает думать, что тот читает мысли. — Немного. — Останешься у меня, — не спрашивает, утверждает Антон. И неважно, что до его дома идти всего пару шагов. Арсений же не дурачок, чтобы отказываться от такой возможности. — Иди в душ, найду тебе одежду. Полотенце чистое на верхней полке. Его голос меняется, становясь ниже, и Арсения от этого контраста лихорадит. Он сползает с кровати и чуть ли не бежит в ванную, на ходу стаскивая толстовку через голову. Ванная комната маленькая, но уютная, с самой настоящей акриловой ванной, явно недавно привезенной. У них в домике только душевая кабина со скромной лейкой, напор из которой напоминает скорее весеннюю капель. Арсений скидывает одежду. Теплая вода немного приводит в чувства. Он подставляет лицо под струи и трет пальцами глаза, смывая всю накопившуюся усталость. Весь прошедший день кажется сном, который хочется пересматривать до бесконечности, пока не надоест. Он думает об Антоне и том, что им движет. То он закрытая книга — с киркой наперевес не разобьешь эту стену, — то обрушивается теплым летним дождем, смывая все на своем пути и Арсения в том числе. Вся жизнь превращается в ожидание его касания, и Арсений не знает, что с этим делать дальше. Выходить из душа не хочется. Он так и стоит с закрытыми глазами, чувствуя, как пар оседает на влажной коже, и совсем не замечая, как Антон, приоткрывая дверь, заходит, держа в руках стопку одежды. Первая реакция — отвернуться, прикрыться, но Арсений себя перебарывает. Антон по-джентльменски не смотрит на него, устремив глаза в пол, разглядывая плитку, словно видит ее в первый раз, и кладет вещи на крышку. — Спасибо, — говорит Арсений. Ему хочется, чтобы Антон на него посмотрел, и тот смотрит ему в глаза, не ниже. — Пожалуйста. Джентльмен. Одежда, принесенная Антоном, на нем немного висит — пижамные штаны в клетку приходится подвернуть на щиколотках, чтобы не вытирать ими пол. Он слукавит, если скажет, что ему это не нравится, — еще никогда Арсению не доводилось быть меньше кого-то. Совершенно дурацкое и необоснованное чувство безопасности затапливает с головой. Ну какой же он дурак. Когда Арсений заходит в комнату, босыми ногами переступая по холодному полу, музыка уже выключена, а Антон заканчивает менять белье. На его уставшем лице отображается вся сосредоточенность этого мира, словно он не подушку в наволочку заталкивает, а изобретает лекарство от смертельной болезни. Такое выражение Арсений видел сегодня в лесу — сложное, задумчивое. Антон ему нравится любым, но именно в эту минуту хочется, чтобы тот расслабился и отдохнул. — Иди, я доделаю, — Арсений тянется к одеялу и лежащему сбоку пододеяльнику, но Антон только головой качает. — Не мешайся, я почти закончил. Возражать сил нет. Антон справляется быстрее, чем он ожидал. Бросает короткое: — Ложись. И уходит в душ, выключив лампу. Арсений боится, что если он ляжет, то непременно уснет, а засыпать без Антона он не хочет. Поэтому он как неваляшка садится на левую сторону кровати, ту, что ближе к окну, и смотрит на ночное небо, спрятанное за легкой тюлевой шторкой. Он давно не смотрел на звезды так, как здесь, в Зефирном. В Москве их не видно — те прячутся под дымом от машин, в иссиня-красных облаках, а здесь величина звезд поражает каждый раз, словно он смотрит на них через лупу. Тут же вспоминается, как несколько лет назад он точно так же, сидя на кровати, смотрел на несущуюся по небу Астрею. Теперь она совсем рядом — сегодня он даже мазнул по ней взглядом. Хотел бы коснуться, но та так глубоко вошла в землю, что теперь к ней можно спуститься только на тросе. — Мы же сходим к комете еще раз? — спрашивает Арсений, когда Антон заходит в комнату, тихо прикрывая за собой дверь. — Ты на нее еще не нагляделся? Кровать рядом прогибается, и Арсений чувствует, как Антон садится рядом. Близко-близко. Арсений оборачивается. Светлый луч делит его лицо на две ровные части, одним концом утопая в кудряшках, другим — сбегая по обнаженной груди и прячась в одеяле. Антона словно слепили самые умелые руки: смяли пластичную глину, намечая мягкие скулы, широкими мазками обозначая глаза и дуги бровей, проводя самыми кончиками по едва заметной родинке на носу и закладывая в лицо глубокие тени для большей выразительности. Арсений замолкает, пораженный мягкой красотой человека рядом, теплого, оглушающе спокойного, и Антон целует его в плечо, спрятанное под футболкой. — Засыпаешь? — Засмотрелся, — Антон сильно красивее звезд. — Вы же все равно еще пойдете к комете. — Пойдем. — Я не буду мешаться, — продолжает Арсений. Антон в ответ только закатывает глаза: — Я уже это понял. Но дело же не в этом, Арс, — продолжает Антон, а у Арсения все сжимается от прозвища. — Дело в твоей безопасности. А если мы снова встретим Фронтовика? Или еще хуже — его милую собачку? — Они нам ничего не сделают. — С чего ты это взял? — Хотели бы — уже разнесли бы базу в щепки. Пес даже забор не вывернул. — Это могла быть случайность. Мы не знаем, что у них в голове. Арсений ложится на подушку, натягивая одеяло выше. — Ты думаешь, они живы? Он слабо представляет, что такое аномалия. Когда Арсений встретил собаку, ему показалось, что та абсолютно живая и осязаемая, но после Фронтовика он уже не уверен. Тот был эфемерным. Вспоминая его сейчас, Арсений уверен, что контур того рябил, как экран старого телевизора. Осязаемы ли аномалии? И если да, то всегда ли? — Я думаю, что да. — Антон ложится рядом, смотря в потолок, и Арсений снова залипает на красивом профиле. — Это живые существа, наполненные влиянием камня. Со своими воспоминаниями, чувствами, родными местами. — Поэтому они не уходят? Их держит место? — Или чувства, — кивает Антон. — Ты же сказал про Ниночку. — Я знаю, кто она, — шепчет Арсений. Антон на этих словах поворачивается. В его глазах читается явное удивление, несмотря на усталость. — И молчал? — Хочу перепроверить, — Арсений поджимает губы. — Но я нашел у нас в доме старое письмо. Подозреваю, что писал он именно ей. — Тогда моя теория подтверждается? — Да, — кивает Арсений. — Я думаю, ты прав, и хозяин того дома под действием кометы стал Фронтовиком. — Сколько же ему тогда лет? — Не меньше девяноста, — улыбается Арсений. — Это страшно. — Чем же? — Не получается ли, что его откинуло в самые страшные годы его жизни? Судя по форме, он в лесах бродит, словно все еще на войне. — Годы, может, и страшные, но он все равно в них идет по зову сердца, — задумчиво говорит Арсений. — Ты же видишь, Антон, он вспоминает только о ней. Не об автомате в своих руках, не о врагах вокруг, не о стране. Даже в таком искаженном существовании есть только она. Арсений замолкает. Сказанные слова становятся открытием, стоит их озвучить. В сердце когда-то существовавшего человека осталось место только для любви, и сейчас проекция пытается найти ее отголосок здесь. В голове не умещается, какой их мир сложный и продуманный до малейших деталей. Ничего не остается забытым, все хранит свой отпечаток. Арсений понимает, что он сам здесь изменился. Остался. Влюбился, да. С разбегу нырнул и добровольно решил в этом чувстве захлебнуться, не спрашивая и не прося. Ему и так достаточно, потому что раньше он был совершенно пуст, и все влюбленности по сравнению с тем, что он испытывает сейчас, язык не поворачивается назвать любовью. Это была не она, лишь слабое ее эхо. Если бы он прямо сейчас стал аномалией, осталась бы эта любовь в нем? Арсений жадно смотрит на Антона, и ответ совершенно очевиден — да. Он влюблен не в образ, хоть и знает человека не так давно. Он по самые уши в поступках и в отношении, во взгляде на мир и в том спокойствии, которое Антон на него обрушивает словно колыбельную для его тревожных мыслей. Арсений уже успевает поставить на себе крест, сам себе доказывает, что так бывает и недостойных — а он таким себя нарекает — любовь обходит стороной, даря карьеру, славу и за чем еще гонятся люди? Не обошла. Проткнула со спины стрелой, и остается только упасть вперед. Антон, видимо, тоже погружается в свои мысли. Задумчивым взглядом водит по потолку, по скачущим теням от занавески, и Арсению хочется залезть ему в голову, чтобы узнать, что его беспокоит. Он свои чувства озвучивать не собирается, пододвигается ближе, утыкаясь холодным носом в теплое обнаженное плечо и закрывает глаза. От Антона исходит тепло. Никакой он не северный — он южный ветер. — Ты веришь в исполнение желаний? Антон молчит, и Арсений решает, что тот заснул, но Антон поворачивается к нему, кладя горячую ладонь на бок и притягивая ближе. Арсений утыкается носом ему в шею, и становится совсем хорошо. — У меня нет поводов не верить. — Ты просил у нее что-то? — Да, — спокойно отвечает Антон. — Но я расскажу как-нибудь позже. Арсений чувствует, как совсем рядом бьется второе сердце, ускоряет свой бег и тормозит. Он закрывает глаза и проваливается в сон.