Борей

Безумная улыбка ломаной линией разрезает уродливое рябящее лицо на две части. От нее кровь стынет в жилах, и Арсений невольно сжимает руку в кулак, впиваясь ногтями в кожу, чтобы отвлечь себя от всепоглощающего чувства страха. Фронтовик, взмахнув ладонью, так и застывает на краю поляны. Глазницы смотрят на них пустотой, и Арсений со своего места пытается понять, на кого тот глядит — на него или на Антона? Незнание пугает, проходит по нервам барабанными палочками. Зверь ложится у ног хозяина и глаз с них не сводит. Ждет, что ему скажут, а потому не двигается. — Я пойду, — говорит Арсений, потому что деваться некуда. Чем дольше они здесь находятся, тем более устрашающей становится неизвестность. — Один — нет, — возражает Антон и хватает его за рукав куртки тонкими пальцами. Арсений двигает плечом, пытаясь отмахнуться, но тот держит крепко. Его голос снова меняется, и в этом коротком «нет» столько надлома и накатывающей тоски, что сердце невольно сжимается. Арсению хочется его защитить. Он совершенно не знает как, но это чувство разрастается по грудной клетке и смывает даже страх. — Ты не дойдешь, — говорит он. Антон и сам это понимает, но упрямится как осел и уже было открывает рот, чтобы возразить, но Арсений не дает: — Я просто отдам фотографию и вернусь. — А если…. — Антон резко выдыхает. Арсений чувствует, что вместе с воздухом тот пытается выбить из легких гудящую грусть. — Если… мы ошиблись? — Мы не узнаем, если не попробуем, — говорит Арсений. В глазах Антона помимо боли он видит обнаженное беспокойство. Тот, как рыцарь, сошедший со страниц сказок, пытается храбриться, но выходит скверно. Губы кривятся, и Арсений протягивает к нему руку, сжимая холодную ладонь: — Антон, доверься. Тот переводит уставший взгляд ему за спину. — Обещай, что все будет хорошо, — выдыхает он, и эти слова кажутся Арсению такими наивными, такими по-хорошему детскими, что он тут же кивает, хотя обещать ничего не может. Арсений не знает, что будет, стоит ему пойти навстречу аномалии, но зверь позади издает утробное рычание, содрогающее землю, и он говорит: — Обещаю. Все будет хорошо. Арсений делает шаг, отдаляясь от Антона. Ботинки утопают в сырой земле, но он уверенно идет, не сводя взгляда с аномалии. Фронтовик так и не двигается — только жутко улыбается с поднятой в приветствии рукой. Уродливая статуя. Как только Арсений делает новый шаг, зверь вертит мордой, бросая быстрые взгляды то на него, то на хозяина, но с места не двигается. Со стороны кажется, что части аномалии общаются, только застыли в разных временных материях и едва ли поспевают друг за другом. Даже лежа зверь достает Фронтовику до пояса. При ярком утреннем свете Арсений рассматривает его шерсть лучше — иссиня-черная, гладкая. Она напоминает скорее надежную броню, латы, чем мех животного. Инстинкт самосохранения орет дурниной в голове, но Арсению хочется провести по этой шерсти рукой, узнать, какая она на ощупь. Красные глаза жадно впиваются в него, и от них хочется то ли скрыться — как страус засунуть голову в землю, — то ли, наоборот, загипнотизированным зверьком подойти как можно ближе. Арсений идет навстречу, не останавливается. Мысли скоростным поездом проносятся в голове, и он погружается в них, убегая от страха. Он знает, что тормозить нельзя, ведь позади стоит Антон, которому плохо. Тому вообще не нужно было сюда идти. Защитник. Арсений бы и без него справился, но куда уж капитану Борею с его чувством ответственности. Когда до аномалии остается меньше трех метров, Арсений застывает. Черная и красная пары глаз одновременно прилипают к нему. Зверь больше не вертит мордой, забыв о хозяине, и выжидательно смотрит. Арсений выдыхает. Сейчас. Он сжимает фотокарточку в кармане в последний раз. В голове становится совсем пусто. Чистый лист. Все вокруг замирает, останавливается, и на короткое мгновение ему даже кажется, что вместе с ним останавливается и земной шар — неуклюже застывает на орбите и ждет, когда же человек решится. Арсений оборачивается к Антону. Он знает, что все будет хорошо, но пересилить себя не может — ему жизненно необходимо, как перед прыжком с парашютом, «набрать воздуха». Он смотрит на Антона. Его застывшая у кратера фигура кажется совсем далекой — только яркие лямки рюкзака, как два маяка, подают Арсению сигнал. Он запоминает этот образ на всякий случай. Сейчас это кажется особенно важным. Арсений вытаскивает фотографию и поднимает ее над головой, взмахивая. Ему нисколечко не страшно, не больно, не одиноко. Он буквально чувствует, как черные глазницы впериваются в его руку, как жадно сканируют. И вдруг в этой черноте за смятением мелькает узнавание. Фронтовик перестает улыбаться — уродливая рябая линия губ превращается в тонкую полосу. Он опускает руку и как-то совсем по-человечески поправляет ремень ружья, что висело все это время у него за спиной. Арсений не замечал. Вся его фигура идет рябью. Серая грубая шинель вибрирует по краям, задевая стоящий позади лес, и на секунду кажется, что и самому Фронтовику трудно шагнуть ближе. Словно для него это тоже целое испытание, к которому он шел не один год, а вот теперь его конец появился на горизонте, и закончить сложно. — Здравствуй, — роняет в тишину Арсений. Слово падает на землю бомбой, и в это самое мгновение Фронтовик делает шаг. Его огромная трехметровая фигура надвигается бурей. Полы шинели развеваются словно от налетевшего ветра, и в Арсения ударяет потоком воздуха. Холодного, пробирающего до костей и впивающегося в кожу острыми клыками. Он выставляет руку со злосчастной фотокарточкой вперед, упирается ботинками в землю, но те едут назад, как бы он ни пытался тормозить. Арсений смотрит на оставленный перед собой след и понимает, что комета с каждой секундой становится все ближе. Приходится приложить немало усилий, чтобы остановиться. Сердце бьется как сумасшедшее, ударяясь о грудную клетку. Он даже забывает, как дышать. Глаза слезятся, но он не может зажмуриться — боится упустить из виду аномалию. Зверь тоже вскакивает с места, но Фронтовик, почувствовав это, машет ему рукой, приказывая оставаться на месте. Тот длинными когтями глубоко бороздит почву, но команды слушается. — Я принес то, что ты просил, — кричит Арсений сквозь ветер, и все стихает. Фронтовик нависает над ним, в молчании вглядывается в лицо черными глазницами, и Арсений сглатывает ком в горле — на него смотрит огромная зияющая пустота, наполненная болью и тоской. Он ощущает ее поверхностью кожи, воздухом, касающимся щек, горьким привкусом на языке. Но внутри ей сопротивляется все то хорошее, что он успел собрать за свои двадцать шесть лет жизни. Под натиском пустоты оно раскачивается в его хрупком по сравнению с аномалией теле, как океан в преддверии шторма, шумит и, расплескиваясь, грозит выйти из берегов, но оставить его наполненным. Фронтовик тянет к нему ладонь. Та кажется огромной бетонной плитой, но Арсений не делает шага назад — как стойкий оловянный солдатик не двигается перед пламенем. — Я принес тебе воспоминание о ней. Фронтовик забирает фотографию, но Арсений не ощущает прикосновения. Голую кожу руки не задевает даже ветер. — Ты же помнишь, как писал это письмо? Оно сохранилось. Лежало в коробке в вашем доме и ждало тебя. Арсений всматривается в глаза. Голос сам переходит на шепот. Он уверен, что Фронтовик его слышит. — Она ждет тебя по ту сторону. Зверь позади громко взвизгивает. Звук — противный, острый — режет барабанные перепонки, и руки сами тянутся прикрыть уши, но Арсений едва заметно вздрагивает, не решаясь. Серая шинель развевается, грозовой тучей нависает над ним на фоне голубого неба, а он всматривается в аномалию и ждет. Тонкая линия губ снова рябит, ломается, но Арсений ничего не слышит. Ему кажется, что Фронтовик хочет что-то сказать, но слова ему не даются. — Она тебя ждет, — снова повторяет Арсений. В секунду ситуация кажется такой абсурдной. Он говорит с чем-то непонятым, иноземным, чем-то, что никак не поддается законам физики, и этому существу он напоминает о… любви, что у него когда-то была. Арсений словно пытается постучать в дверь посреди комнаты. Та вроде бы и есть, но совершенно чужеродна. — Возвращайся. Фронтовик аккуратно держит фотографию, разглядывая лица. В его огромных плотных рукавицах не по размеру она напоминает скорее марку. А потом он переворачивает фотографию, и сердце Арсения вмиг падает на землю, потому что уродливое лицо вдруг становится до боли человеческим — старик хмурит густые седые брови, поправляет фуражку на морщинистом лбу и щурит подслеповатые глаза, вчитываясь в текст. Арсений за это время выучил его наизусть, а потому по двигающимся губам понимает, какие именно слова шепчет перед ним аномалия. А потом он начинает слышать голос. — …и сердце сжимается, как хочу снова увидеть… — низкий, скрипучий, очень уставший. Старик бормочет, а Арсений его разглядывает. Форма на нем сидит как на любителе реконструкций — шинель становится широкой в плечах и рукавах, фуражка то и дело ползет на глаза, мешая, и из-под нее торчит седой чуб. Его фигура с каждой секундой становится все меньше, и вот он уже не нависает над Арсением огромным колоссом, а превращается в иссохшего дедушку. — Я обязательно постараюсь вернуться, но… — старик застывает. Его карие глаза прирастают к поблекшим от времени чернилам, а потом он вздрагивает, замечая, что все это время был не один. — Здравствуйте, — повторяет Арсений. Старик хмурит брови и поправляет ружье. От той аномалии, что пугала отряды, ничего не остается. Арсений всматривается в его лицо и уже не помнит тех черных зияющих дыр, что глядели на него пару минут назад. Они все сделали правильно. Арсению хочется обернуться, крикнуть Антону, мол, «смотри, как все получилось», но старик подходит к нему ближе и кладет руку на плечо. Арсений ее чувствует — теплая, настоящая. Он ощущает, как пальцы сминают плащевку, как та шелестит под прикосновением. «Ученые никогда не смогут разгадать магию кометы, — мелькает у него мысль, — потому что любое ее проявление не поддается никакому объяснению». — Спасибо, — произносит старик сухими губами. Фотография в его руке дрожит, но он прижимает ее к груди. — Спасибо. Старик кланяется и смотрит Арсению за спину. Тот оборачивается. Антон оказывается в двух метрах от них. Серьезный, внимательный. На его лице не осталось и следа от той боли, что он испытывал под влиянием аномалии. Красивый как внешне, так и внутренне. Его поддержка и желание защитить пронзают Арсения насквозь, и он не перестает думать об этом даже сейчас. Антон ловит его взгляд, беззвучно спрашивая: «Все в порядке?» Арсений кивает. Старик продолжает смотреть мимо — кажется, на Антона, — но, проследив за его взглядом, Арсений замечает, что тот наблюдает за чем-то над кометой. Его лицо смягчается, и на испещренные временем щеки падает косой луч света. Старик шагает к воронке, медленно переступая с ноги на ногу тяжелыми армейскими сапогами. С каждым шагом все его тело словно подсвечивается, и Арсений совсем теряет связь с реальностью, потому что теперь ему кажется, что на старика направлен прожектор, которого он не замечает. — Ты тоже это видишь? — Антон оказывается совсем рядом, кладет широкую ладонь на его плечо и пытливо смотрит на аномалию. — Свет? — Да, — кивает он. — Откуда… — Козлик, ко мне! — старик оборачивается, и Арсений вздрагивает, вцепляясь в руку Антона. Старика больше нет — вместо него они видят юношу лет двадцати, не больше. У него аккуратно уложенные волосы, сведенные на переносице брови и мягкий счастливый взгляд. На щеках заметен отчетливый румянец, словно он провел на морозе не несколько минут, а час. Губы расползаются в светлой улыбке. Юноша поправляет фуражку и глядит на зверя на краю поляны. Козлик? Так это не собака была, а… Арсению хочется засмеяться, потому что Козлик меньше всего напоминает кого-то с рогами, но аномалия резко вскакивает на четыре лапы, радостно машет хвостом, обнажая острые клыки, и огромными прыжками несется в их сторону, зарываясь лапами в землю. Арсений не успевает испугаться. Зверь с каждым прыжком теряет в росте, его низкий вой превращается в звонкий лай, разносящийся по лесу. Антон хватает Арсения за руку, наблюдая за происходящим, и тому хоть и интересно узнать, что произойдет дальше, но он невольно прирастает глазами к мягкой улыбке совсем рядом. Пес оббегает Астрею по кругу два раза, смешно подпрыгивая, и вправду напоминая козленка. Его заносит на крутых поворотах, и он рыкает, отталкиваясь от земли. Юноша наблюдает за ним, а потом оборачивается к комете. Его лицо становится светлее. Арсений уже не различает линии носа и контура губ. Слишком ярко. Юноша не жмурится, наоборот — его глаза распахиваются шире, и он делает шаг в обрыв, тут же исчезая. Пес громко взвизгивает и несется к нему со всех ног. Его гладкая черная шерсть переливается на солнце, и Арсений совсем не замечает, как тот со всей дури влетает в него. Он падает в воронку. Видит, как пес прыгает за ним, тут же превращаясь в маленькую шаровую молнию, и исчезает. Арсений замечает руку, которая тянется к нему, но пальцы не успевают обхватить его и остаются там, выше. Он не слышит, что кричит Антон. Звон в ушах заглушает все, и от неожиданности Арсений закрывает глаза, готовясь к удару. В голове мелькает только одна мысль: «Не отпускай». Спина соприкасается с твердой поверхностью камня, тело прорезает острая боль, отдает в затылок, и он проваливается в неизвестность. Снова.

***

Длинный луч прослеживает свой путь от окна и зарывается в сетчатку глаза. Арсений моргает, отворачиваясь, и в тысячный раз говорит: — Все нормально. — Нормально будет, когда тебя осмотрит доктор, а пока ляг и не раздражай меня, — ворчит Стас, мрачной тенью застывая у противоположной стены и сверля Арсения взглядом. — Это уже похоже на маразм, — вздыхает он. — У меня даже шишки нет. — Что удивительно! Антон сказал, что точно видел, как ты ударился головой. — Я же не отрицаю, что ударился, — кривится Арсений, но на кровать снова ложится и впивается взглядом в потолок с потрескавшейся штукатуркой, который успел изучить вдоль и поперек. Избавиться от Стаса невозможно. Тот как надоедливая курица-наседка не отходит от Арсения ни на шаг ровно с того момента, как узнал, что случилось. Арсений приходит в себя, когда Антон вытаскивает его из кратера и, бледный и встревоженный, осматривает его на наличие травм. Успокаивается он только тогда, когда Арсений начинает огрызаться. Его немного мутит. Удар получился не самым мягким, и позже на теле точно появятся синяки, но ничего страшного. Арсений трогает макушку пальцами. — Я в порядке, — говорит он, встречая все такой же сомневающийся взгляд Антона. — Идти сможешь? — Конечно. Арсений поднимается на ноги, чуть покачиваясь, и оглядывает пустую поляну. О случившемся напоминают только оставленные на земле следы. — Сколько я был без сознания? — спрашивает он у Антона. — Минут десять, пока я тебя вытаскивал. Антон все еще внимательно в него вглядывается, что Арсению, безусловно, очень льстит. Эта забота приятна, но сейчас совсем не время. — А Фронтовик и собака где? — Исчезли. — Антон подходит ближе, сжимая его руку. — Нам пора идти. Арсений кивает. Взгляд невольно пробегается по поляне. Он никогда не забудет все, что здесь произошло, и чувство грусти застывает в сердце — ему не суждено оказаться в этом месте вновь. Он снова стоит у самого края кратера. Астрея глядит на него холодным черным камнем, и Арсению на секунду кажется, что он слышит ее дыхание. «Пусть все будет хорошо», — думает он. Арсений знает, что такая формулировка звучит наивно и глупо, но что еще ему просить, если обычного «хорошо» хватит с головой? Возвращаются в тишине. Антон обхватывает его за локоть, и Арсению бы начать тот самый разговор, но он никак не решается. Что с ними будет и есть ли вообще это «мы»? Все произошло так быстро, словно волной окатило, и теперь Арсений не знает, как жить после, потому что все мысли все равно каждый раз возвращаются к Антону. Арсений первый раз чувствует такое: внутри грудной клетки умещаются любовь, страсть, уважение и самое интимное для него — спокойствие. Спокойствие, которое он искал на вершинах гор, в отелях Франции, в звонком молчании буддийских храмов и лютой тишине островов Атлантики, а находит тут — в крепко сжатой руке под локтем. Арсению хочется остановиться, спросить: «Что будем делать, Антон? И нужно ли это тебе?» Но сейчас не время, а он на эмоциях еще сболтнет лишнего, и как потом разгребать? Стас встречает их хмурой гримасой и многозначительным «какого черта?». Он ожидал увидеть Эвр, но вместо отряда Белого первыми появляются они с Антоном, и приходится объясняться. Стас тут же тащит Арсения в местный медпункт, где заставляет измерить давление и температуру, а Антона отправляет вызванивать врача из соседнего поселка. На лице Стаса отражаются одновременно и злость, и тотальная досада. — Мне перед руководством отчитываться, идиоты. А если что-то случилось? — Не случилось же, — возражает Арсений. Стас только зло смотрит на него: — Еще не вечер. Мы так и не поняли, как эти аномалии работают. — Их больше нет, — упрямится он. — Не факт. Со Стасом спорить бесполезно, Арсений это уже давно понял, а потому пытается уйти в свои мысли и выдыхает только тогда, когда приходит Антон и сообщает, что врач будет только к утру. — Почему аномалия на тебя не влияет? — Стас садится на одинокий стул у стены и сверлит Арсения взглядом. Тот пожимает плечами: — Не знаю, я же не ученый, а журналист. — Он откидывается спиной на стену. Взгляд невольно соскакивает на Антона, но тот стоит задумчивым изваянием у окна и на него не смотрит. — За три года уж можно было что-нибудь да обнаружить, столько камней вам тащат с вылазок, а вы… — Мы никак не связаны с научной деятельностью, — перебивает Стас. — Нам ставят задачу, мы ее выполняем. — И никакой информации до вас не доходит? — Нет, мы в этой цепочке низшая инстанция. Арсений отворачивается к окну. Капитан Борей — храбрый и отважный — низшая инстанция в цепочке, где тучные дяди восседают на своих кожаных креслах в Москве и жизнью не рискуют, зато гребут деньги лопатой, покупая новые таунхаусы. Несправедливо, но уже так привычно и ожидаемо, что Арсений ничего не чувствует. — Так почему Фронтовик тебя не тронул? — не унимается Стас. — Я думаю, все дело в том, — Арсений закидывает ногу на ногу, — что я пробыл в Зефирном не так много времени. Если зона влияния кометы захватывает деревню, то вы все пропитались ее воздействием. Фронтовик же сюда заглядывал, а вот на кладбище отчего-то не смог. — По твоей логике, в начале нашего здесь пребывания мы его точно так же могли не чувствовать? — А разве Белый не говорил, что в первую встречу спутал его со сталкером? — припоминает Арсений. Антон кивает: — Было. — А еще я думаю, — продолжает Арсений, — что аномалия здесь параллельно с вами развивалась. Напитывалась энергией, училась взаимодействовать. Антон садится на край подоконника, хмурясь: — Хорошая теория, складная, — говорит он. — Я думал, что он на тебя не повлиял, потому что ты единственный был без оружия. Арсений мягко улыбается. Если Антон прав, то в работе аномалии прослеживается даже некая наивность. Тотальная безопасность. Арсений не может вспомнить рассказов парней об убийствах сталкеров Фронтовиком. Медведи нападали, да, но не старик со своей собакой. — Бред, — отмахивается Стас. — Вы же не думаете, что аномалия имеет разум? — Стас, мы все это время говорим тебе про связь кометы, старика, когда-то жившего в поселке, и его собаки, а ты не веришь, что у аномалии есть разум? — недоверчиво говорит Антон. — Да это глупо, Антон, — Стас обращается к нему как к маленькому ребенку, а не к капитану. — Как вот аномалия поняла, что только у него, — Стас указывает на Арсения, — нет оружия? Сам же сказал, что при встрече Фронтовик стоял на краю поляны. — Не награждай аномалию человеческими качествами, — вздыхает Антон. — Мы не знаем точно, как она работает, и никогда не узнаем, но точно не как человеческий организм. — Еще скажи, что желания исполняет. — Мое исполнила, — возражает Антон. — Поэтому не могу не верить. Арсений, все это время молчавший, заинтересованно переводит на Антона взгляд, но тот только поджимает губы и на него не смотрит. Стас на это кривится. — Чушь, — говорит он, закрывая тему. — Ждем врача.

***

Врач ожидаемо ничего не находит, и Арсений прощается с ним как можно быстрее, торопясь домой. Антон и Стас некоторое время назад ушли на встречу с Белым, только вернувшимся с обхода, и после разговора с Сережей Арсений хотел бы как можно быстрее встретиться с Антоном. Ему жизненно необходимо все решить. — Ты шутишь, — первое, что говорит Сережа. — Почему? — искренне недоумевает Арсений. — Звучит как полная дичь. Хочешь сказать, что аномалия была в трех… вариациях? — Ага. Фронтовик, дедушка и его молодая версия, — кивает Арсений. — И вы отдали ему фотографию и все закончилось? — уточняет Сережа. — То есть все, что его тут держало, — это фотография? Арсений садится за стол, притягивая чашку чая. Сережа на него смотрит, хмурится, тихо шурша фантиком, и едва ли верит в услышанное. — Похоже на то, — кивает Арсений. Чай чересчур сладкий, приторный. Густой аромат трав ударяет в нос, и Арсений морщится, отставляя чашку подальше. В теплом светлом помещении его догоняет усталость — подходит сзади и обнимает за плечи, — и ему одновременно хочется упасть в ее объятья и стряхнуть с себя невидимые руки. Впереди еще много дел, совершенно нет времени для сна. — Может, он просто хотел вспомнить ее лицо? — А зачем же он тогда ее звал, если не помнил? — хмурится Сережа, пряча лицо за чашкой. Арсений откидывается на спинку стула. — Аномалия — странная штука, правда. Ты бы видел, как взаимодействовали Фронтовик и собака. Фронтовик как зацикленный кадр кинопленки: весь рябит, дергается, словно реальность дала трещину прямо в центре его существования, и реагирует он только на действия окружающих. Собака — шустрая, изворотливая. Самый настоящий хищный зверь, слушается только своего хозяина. Нам никогда не узнать, как они… жили, но вполне допускаю, что Фронтовик мог помнить только ее имя, поэтому так жестоко и безобразно застрял в зоне, а собаке нужен был только хозяин, поэтому в ней осталась органика. — Смысл есть, — кивает Сережа. — Но ты прав, остается только догадываться. Арсений улыбается: — Согласись, что командировка вышла потрясающая. — Вот Паше послезавтра и расскажешь о наших приключениях. Точнее, твоих. Я ни одной аномалии не видел, — Сережа возвращает улыбку. Арсений замирает: — Послезавтра? — Ага, самолет завтра днем, а на следующее утро в офис вызывают. Мы собрали всю информацию, какую могли, осталось тебе статью написать, а мне — ролик смонтировать. И будет у нас красивая картинка о месте, где ничего не происходит, — добавляет Сережа. «Послезавтра» для Арсения звучит как приговор. Как жирная черта, разделяющая жизнь на «до» и «после» в календаре. Он совершенно не знает, как ее переступит и не рассыплется, когда самолет оторвется от взлетно-посадочной и поднимется в небо. В груди начинает ныть. Так липко и так противно, что хочется схватиться за грудную клетку сквозь ребра и мышцы и успокоить сердце. Лишь бы не болело. Сережа читает эти эмоции на его лице. Поднимается с места, направляясь к раковине, и сжимает плечо, дескать, «не унывай». Арсений знает, что Антон устал и вряд ли ищет с ним общения сейчас — ему бы отдохнуть и привести себя в порядок, — но сил сидеть на месте нет. Арсений слишком эгоистичен, и если уж ему суждено вернуться завтра в Москву, то он хотел бы побыть рядом с Антоном подольше. — Ты к капитану? — спрашивает Сережа, наблюдая, как Арсений натягивает кеды и куртку. — Ага. Скоро приду. — Не жду, — отмахивается тот. — Решай свои дела сердечные. На улице уже темнеет. Небо становится желтым, закатным. Арсений вдыхает морозный воздух, чувствуя, как холод пробирается в дырки на коленях. В доме напротив горит свет. Арсений видит, как за тюлевой занавеской проходит Антон, тут же скрываясь в следующей комнате, и ноги сами несут его к крыльцу. — Я ненадолго, — говорит он, стоит Антону открыть дверь. У того вид и правда уставший: на голове образовалось гнездо из кудрей, под глазами залегли синяки, — но при виде Арсения Антон оживает, затягивая его внутрь. — Я думал, ты спишь, — говорит он. Арсений вешает куртку на крючок и неаккуратно стягивает кеды за пятки. — Я так же про тебя думал. Прости, что вломился. Антон отмахивается: — Я все равно не могу заснуть. — Антон ставит чайник и оборачивается к нему, облокачиваясь о столешницу. Арсению происходящее кажется несправедливым. Ему так мало Антона, что он не сдерживает себя: пока кипит чайник, подходит ближе и кладет подбородок ему на плечо, прикрывая глаза. — Нам надо поговорить. — Знаю. Антон говорит так, что Арсений понимает — тот тоже хочет расставить все точки над «i». Сейчас все изменится, и нужно будет с этим жить и что-то делать. Чайник щелкает кнопкой, и Арсений отходит на шаг, поцеловав Антона в плечо, спрятанное под толстовкой. Ему немного страшно и грустно, но надо бы быстрее все решить. Арсений берет чашку и садится на диван, не зная, с чего начать. Слова разбегаются в разные стороны, оставляя его с этим непонятным «мы», и Антон, следящий за плавающими чаинками на дне, кажется, мучается такими же вопросами. — У меня завтра днем самолет, — начинает Арсений. — Знаю. — Антон отрывает взгляд от чашки и внимательно смотрит на Арсения. — Соскучился по Москве? А соскучился ли он? Ему не хватает друзей, кишащего, как муравейник, офиса, гудящих улиц и кофе по пути на работу. Он хочет пройтись по в тысячный раз переложенной плитке на Зубовском, постоять на мосту, наблюдая за проплывающими внизу яркими катерами, хочется с головой окунуться в царящую вокруг бурную атмосферу, потому что Москва не бывает тихой. Он соскучился, ужасно соскучился, но… Как ему жить там без сердца, которое он здесь добровольно оставляет? — Соскучился, — кивает Арсений, поджимая губы. — Если честно, то хочется посидеть в интернете, узнать последние новости. Полежать в ванне! Антон смеется: — Да ты не по Москве соскучился, а по комфортной жизни! — Ты прав, — кивает Арсений. Ему хочется столько всего сказать, но он молчит, потому что все, что рвется наружу, кажется «слишком». Слишком обязывающим, слишком громким, слишком сильным. А потом говорит Антон, и Арсений весь обращается во внимание, потому что тот, наверное, только и ждал, чтобы побыстрее эти слова, как птичек, выпустить из груди: — Я обещал тебе рассказать про желание. — Антон отставляет чашку в сторону. — Так вот. Я, наверное, человек очень наивный, верящий во всякую ерунду и мистику, но согласись, что трудно не поверить после всего того, что тут увидишь. Мне, когда только сюда приехал, казалось, что все желания и вправду сбудутся, стоит у кометы попросить. Типа знаешь, — Антон хмурится, чеша щеку, — меня жизнь круто так окунула в реальность, когда мы вышли из детдома. У новых знакомых были мамы и папы, бабушки и дедушки, у которых можно попросить чего угодно. А у меня такой возможности больше не было. Просить у Бога? Я не верующий, да и как просить, если не уверен, что тот существует, а комета — вот она. Лежит перед тобой, красивая и такая одинокая. Прям как я. Антон качает головой, а Арсений тянется к его ладони, сжимая. Он догадывается, чего попросил Антон, и от этого становится только хуже. — И это одиночество меня достало. Особенно здесь, в глуши, начинаешь потихоньку сходить с ума, потому что каждый день похож на предыдущий, и выбраться из этого невозможно. Ученые стоят на месте, а с ними и мы. День и ночь ждем команды, и все приводит в одно огромное «неизвестно». — И ты попросил у кометы… — шепчет Арсений. — И я попросил у кометы тебя, — кивает Антон, и в его глазах впервые отражается ничем не прикрытая ранимость. Арсению хочется зажмуриться, перевести дух и вдохнуть грудью глубже, но Антон не дает. — Ты не думай, что я именно тебя загадал. Твоих статей я раньше не читал, репортажей не видел. Астрея по-своему поняла «родственную душу», и стоило тебе оказаться здесь, как… Черт, я вообще не умею красиво говорить, но… мне просто стало понятно, что это ты. — Боже, Антон… — Арсений подается вперед и мягко его целует. Для него это самое настоящее признание, рвущее и склеивающее сердце в одно целое. Скитаясь по миру и в итоге найдя свой угол в Москве, Арсений вглядывался в незнакомые лица в надежде узнать то самое, родное, а нашел его тут, в тишине, у разрезавшего землю камня. И его все это время ждали. Тихо, незаметно, пока он плутал в дороге. А может быть, просто шел навстречу, но своими сложными дорогами, набираясь опыта, хотя в самом начале и знал, где будет конечная остановка? — Получается, исполнилось? — нервно улыбается он в губы напротив. Антон только кивает и снова припадает к губам. Целовать его — это как склеивать разбитое сердце, как зажигать в окнах свет, как заворачиваться в самое теплое одеяло. Арсений зарывается пальцами в спутанные кудри на загривке и поверить не может, что так и было задумано. Было же? Он — чья-то мечта. Его загадали, желали. Во вселенной создавали, ковали днями и ночами, чтобы шестеренки сошлись с деталями других людей. И Антон готов принять то, что загадал. Он же об Антоне тоже мечтал. Не загадывал, но ждал, что кто-то выйдет к нему навстречу. И вот они в этой точке. Антон целует его в челюсть, притягивает ближе, заставляя переползти на колени. Так удобнее. Арсений останавливается, прижимаясь лбом и выдыхая. Рука сама упирается в место, где находится сердце, и он слышит, как то галопом несется в груди напротив. — А что потом, Антон? Тот заглядывает ему в глаза. — Контракт закончится через три месяца, — говорит он. — И ты будешь свободен как ветер? — улыбается Арсений. — Буду, — кивает Антон. — Как грозный и неукротимый ветер Борей. Арсений начинает смеяться, и на лице Антона появляется недоумение. — Извини. — Арсений трет глаза. — Просто подумал, что раз уж ты Борей, то я, должно быть, Орифия, которую тот выкрал? Антон окидывает его взглядом и скептично говорит: — Что-то на девушку ты не похож. — Придется иметь дело с тем, что есть, — улыбается Арсений, но он не спросил еще самого важного. Хочется получить конкретный ответ, а без него можно и вовсе сойти с ума. Главная проблема Арсения заключается в том, что ему обязательно нужно знать «что, когда, почему». — Ты приедешь ко мне? Антон перестает улыбаться, серьезнеет в секунду: — Конечно. Ты сомневаешься? — Немного. За три месяца можно передумать. — Арсений касается щетинистой скулы кончиками пальцев. — Но я буду ждать. Он хочет верить. В себя и в Антона. Обвивает руками его шею, прижимаясь крепче. Завтра Арсений увидит Зефирное, потерявшееся на фоне тайги, с высоты птичьего полета. Попытается отыскать взглядом темные крыши домов, в стенах которых провел почти месяц, черную воронку в поле и маленькую точку-фигуру, что в ту же самую минуту будет точно так же выискивать его взглядом в ясном небе.