Борей

Под ботинками расплываются глубоководные океаны, грозясь обрушиться маленькими цунами на края только постиранных, выглаженных брюк. Арсений на это безобразие внимания не обращает: только крепче сжимает рукоять зонтика и, перепрыгивая лужи, идет к входной двери — неоновая вывеска «Кассиопеи» расплывается за стеклами очков и отражается в окнах домов напротив. Дождь льет стеной. Теплый, майский. Арсений останавливается и вглядывается в голубое небо, неожиданно решившее с самого раннего утра выплеснуть все накопленные за весну краски. Угрюмое серое здание сейчас кажется особенно родным и уютным. Арсений салютует стаканчиком с кофе охране и проходит через турникет, приложив пропуск к сканеру. — Вернулся? — Паша ловит его у центральных лифтов. Белая накрахмаленная рубашка, строгие брюки, начищенные ботинки — Арсений скользит по нему взглядом и поражается. Человек-картинка, серый кардинал журналистики. — Не ждал? — Арсений поправляет лямку висящей на плече сумки и отвечает на рукопожатие. — Думал, в Терсколе дольше задержишься. Горы, воздух, плохой интернет — звучит как идеальный план. — Ты просил репортаж — я сделал, а уж задерживаться там было не в моих интересах, — пожимает плечами Арсений. — А раньше тебя было не вытащить из поездок. — Паша пропускает его в кабинет. — Если ты так быстро оттуда сбежал, то получается, что в Москве есть что-то поинтереснее? — Все ты знаешь. Арсений садится на мягкое кожаное кресло. Солнце заливает кабинет. Мягко касается подставленной щеки, зарываясь в сетчатку левого глаза. Самолет прилетел в пять утра, поспать совсем не удалось — Арсений успел только забежать в душ и поменять одежду, а потом сразу рванул в офис. — Отправил тебе файл на почту. Отредактировал на свое усмотрение, но лишний раз прочитай. Паша кивает: — Видел, но еще не читал. — Он садится напротив и вытаскивает толстую папку. — С расписанием на следующий месяц сверялся? — Как раз насчет этого и хотел поговорить. — Арсений видит, как между бровями у Паши залегает глубокая складочка. Напрягся. — Сдвинь Кубу на месяц позже. — Срочные дела? — Даже не представляешь. — А как же наша дама, дождется тебя? — Связался, — кивает Арсений. — Обещала не обижаться и дождаться. Склонен ей верить. Паша кивает, все равно хмурясь и всматриваясь в листы перед собой. — Черт с тобой, — вздыхает. — Астрея нам статистику все три месяца делает. Подождет тебя эта Уртадо еще немножко, как раз интервью не затеряется на фоне кометы. — Вот и я так подумал, — говорит Арсений. — Про Зефирное слышно что? Паша вмиг меняется — лисьим взглядом скользит по его лицу, криво улыбаясь и откладывая бумажки в сторону. У него в глазах черти танцуют как минимум бачату, и Арсения этот контраст забавляет. Он еле сдерживается, чтобы не указать на такую смену эмоций. — Бумага нам тут пришла. Оттуда, — Паша указывает пальцем в потолок, многозначительно понижая голос. — Выражают особенную благодарность, дескать, статья вышла что надо. Сталкеров в разы меньше, почти никто не суется. — Как мало нужно людям, — кивает Арсений. — И не говори, — Паша улыбается. — Вроде и эксклюзив дали, да под таким углом, что никаких загадок и не осталось. Арсений улыбается. Не осталось. Он не говорил Паше про все, что там произошло, хочет оставить эту историю себе. Кратко рассказал о комете, каменным изваянием застывшей в лесу; об ученых, которые не могли ничего найти, потому что и искать-то нечего; об отрядах и капитанах, которые устали от диких животных и любопытных сталкеров. — Никаких загадок, — вторит ему Арсений, а у самого перед глазами проносятся снежные тропы, яркие фантики на деревьях и красный рюкзак перед самым носом. — Твоя просьба как-то связана с закрытием базы? — между тем уточняет Паша. Дьявол, все же знает. Арсений отводит взгляд, уставляясь в окно. Где-то в вышине широкими крыльями самолет прорезает небо, неся к Арсению недостающую часть его сердца. Он скучает по Антону. Его настолько не хватает рядом, что кажется, что тот везде: в услышанных словах, в тенях и лицах прохожих, в венах под кожей и мыслях, что тревожат каждый день. Антон Арсению снится, а оттого его отсутствие ощущается болью под ребрами. Антон ему писал. Рассказывал, как изменилось все в Зефирном и что теперь будет с базой. Эвр ушел первым — парней, за свою жизнь получивших больше наград и отслуживших перед родиной сполна, отозвали в цивилизацию, оставив Гиперборею дожидаться своей очереди. — Так что у нас совсем скучно. Белый уехал и даже поспорить не с кем, — рассказывал Антон в голосовом, для отправки которого ему пришлось выехать в город неподалеку. Арсений слышал, как шумели на трассе машины, как ветер задувал в динамик, и ему на секунду показалось, что он стоял там, рядом с Антоном. — Парни как? — спросил тогда Арсений. — Ждут. Возвращение теперь кажется совсем близким, поэтому каждый день ждем дату, — в голосе Антона слышалось спокойствие, словно он отправлялся на очередной обход, но Арсений знал, что тот волновался и пытался это скрыть. Антон, чья система координат впервые принимала шумный мегаполис, не знал, как встретит его Москва. — Тебе двадцать два, — сказал Арсений, — все дороги открыты. Поступишь в институт, будешь пробовать, отметая ненужное. — А ты? — А я буду рядом, — улыбнулся Арсений в трубку. — Если захочешь, конечно. У меня квартира большая, поместимся. Единственное только — буду иногда сбегать по работе в командировки, но это не проблема? Антон молчал в трубку. Арсений предположил, что тот смотрел в небо. — А с тобой можно будет? — Договорюсь, капитан. Арсений уверен, что у Антона все получится. Тот не просто так стал Бореем там, в опасной зоне. Уж Москва точно поднимет белый флаг перед его стремлением и безоговорочным упорством. Антон боится его стеснять, вначале настаивает, что сам квартиру снимет, но Арсений уговаривает — зачем, да и ему самому спокойнее будет. Арсений под взглядом Паши встает со своего места и подходит к окну: люди-муравьи бегут по своим делам, а он зачем-то цепляется взглядом за высокого парня, идущего по проспекту широкими шагами к их стеклянным дверям. Арсений его лица, спрятанного под кепкой, не видит. Тот даже не выделяется ярким пятном на фоне унылого серого асфальта, одетый в черное, но отвести взгляд от него не получается. Арсений просто знает, что это он. Сердце пропускает удар и вдруг несется сломя голову. — Я пойду? Паша кивает, а Арсений уже идет к лестнице, понимая, что не сможет дождаться лифта, и еле сдерживаясь, чтобы не побежать. Улыбка рвется на лицо, а он даже и не пытается ее спрятать. Бежит вниз, перепрыгивая через ступени, чтобы внизу увидеть фигуру, стоящую к нему спиной и сжимающую в руке телефон. Солнце зарывается в кудри, торчащие из-под черной кепки, и Арсению вмиг хочется подойти и прижаться к ним носом. Словно они не расставались. Антон улыбается, оборачиваясь, и прячет телефон в кармане, касаясь его ладони кончиками пальцев. И словно не было трех месяцев ожидания, пока Арсений занимал себя работой, склонившись над новым текстом, и мыслями все равно уплывая туда, где был Антон. Его горячие пальцы касаются кожи, и Арсений чувствует, как на их кончиках взрываются искры. Скучал, как же он скучал и как… — Я ждал, — слова рвутся из груди. Он ловит теплую улыбку в ответ. Хочется прикоснуться к губам, прикрыв глаза, прижать к себе теснее так, чтобы убедиться — точно здесь. — Я тоже. Арсений выдыхает. В голову пробирается только одна мысль — не отпустил.

***

Когда Небо еще было кристально чистым и сквозь него пробивались яркие звезды, кружили по Земле многочисленные злые ветра. Обдували планету с разных сторон холодным воздухом, внушая всему живому страх, обиду и потери, срывая сердца людей с петель и сея панику. И мучилось все живое, что делало первый вдох, и пыталось давать отпор ветрам. Вставали против них люди многочисленными армиями, вооружившись копьями и щитами, но ветра не сдавались, вращая маленькую планету-карусель вокруг своей оси, и падали люди на землю, корчась от боли. Ветра били их в лицо бурными порывами, и казалось, что не было нигде места страшнее, чем это. И ломали голову жившие на Земле люди, как им быть, потому что жизнь уже казалась не подарком, а тяжелой ношей. Вскинули они однажды руки к небу и попросили о помощи. Бог их услышал и поселил на Землю величественных Птиц. Крылья их блестели на Солнце тысячами огней, клюв был острым, как клинок, выкованный горными королями в подземелье, а глаза холодными, как айсберги. Взлетели Птицы в небо к высоким скалам, что омывались бесшумными водами, и следили за Землей, качаясь на ветрах как на качелях, чтобы вращалась та вокруг Солнца, чтобы днем наступал день, а ночью — ночь, чтобы после засухи шли сильные дожди, а вода в водоемах поднималась сразу же после схода снега. Смотрели люди на это и понять не могли, что они делают не так, почему злые ветра Птиц щадят. И стали брать с них пример. Поняли люди, что ветра вовсе и не злые, если стоять к ним спиной и следовать их порывам. Толкали ветра их в новые страны, к новым подвигам и новой жизни. И зажили они счастливо. И любые изменения уже казались не горестями, а переменами к лучшему. А были это Ветра Перемен.