Любой ценой

Покойник похлопал меня по плечу,

Напугал, почему я молчу?

Непросто ударить себя самого кулаком

Тем более это нелепо у всех на виду.

И я кусаю язык, когда думаю о плохом

И кровь, кровь, кровь у меня во рту.

      Глядя на себя в зеркало, Петров с отвращением осматривал новые раны. В этот раз они отчётливые, слишком бросающиеся в глаза, мерзкие. Хотелось содрать с себя кожу, выцарапать глаза, лишь бы не видеть себя настолько жалким. Оправдание, что его били толпой, больше не имело значения, а каждый взгляд на себя отдавал тошнотой во рту. Тело ломило хуже, чем вчера, каждый шаг давался с трудом, а желания идти в школу не было. Только сейчас до его глупой головы дошло, что Саша буквально спасла ему жизнь. Они бы не остановились до тех пор, пока последний вздох сорвётся с его рта. Так бы и остался лежать вчера за школой, пока кто-нибудь не нашел тело. От этих мыслей кинуло в дрожь. За свою жизнь впервые стало действительно страшно. В голове что-то щёлкнуло, казалось, только сейчас до него дошло против кого он пошёл. У Ромы куча связей. Да, пропал злосчастный Бабурин, что с того? Должны пропасть как минимум пол посёлка, чтобы Антон был уверен в своей частичной безопасности. Ноги предательски подкосились, из-за чего он присел на холодный пол, спиной к ванной. А были ли изначально у него шансы выжить? Изначально, что он сделал не так, почему его начали травить? Был ли выход? Был ли способ избежать всего этого? Вдруг, его жизнь сложилась бы совершенно иначе?       Тогда вопрос в другом. Остался бы Антон самим собой, взамен на спокойную жизнь?       Ответ на это Петров знал, понимал, что нет. Тот час эти мысли были выкинуты, да лучше он умрёт, чем под Ромой ходить будет. Стать одним из этих отбросов, которые только ждут, когда же Пятифан заметит их жалкое существование? Волки позорные, которые готовы верной собачкой бегать за авторитетом, лишь бы тот заговорил с ними. Насколько же мерзкие. Антону хотелось взвыть от безысходности. От этих опасных будней, он понимал, что уже на исходе. Ощущал, что силы с каждым днём покидают его, а тело выглядит всё хуже. Ещё пара тройка дней и на его теле не останется живого места. Умереть от рук этих отбросов было чем-то настолько отвратительным, что одна мысль вызывала рвотный позыв. Когда-то Петров договорился сам с собой, что в критической ситуации сделает что угодно, лишь бы не умереть от рук хулиганов, но. Проклятое Но теперь не давало покоя. Вчера была критическая ситуация, что к итогу? Убежал? Сделал хотя бы что-то? Перед глазами начало плыть, а в груди неприятно сжечь. Нос защипало, руки до боли сжали корни волос. Как же стало тошно, хотелось просто исчезнуть с лица земли. Выхода нет. Где не ищи, что не перебирай, всё приходит к ничему. Неужели, ему суждено навсегда остаться в этой деревне? Неужели, это ничтожное существование — его потолок? А если… Нож игриво блестит на свету, вызывая в груди чувство восторга. Видимо потолок, раз уж мысли о суициде кажутся чем-то притягательным, чем-то невообразимо близким и родным. Доля правды в этом была, они занимали отдельное условное помещение в его голове, удобно устраиваясь между тревожностью и навязчивыми мыслями. Капли засохшей крови неизменно оставались на лезвии, а парень просто не помнил, чтобы он резался так отчаянно. Легче было сказать, что он вообще «приступы» не помнил. Дрожащая рука подносит лезвие к локтю, рассматривая свою до боли бледную кожу.       «Тебя — нормальным? Она скорее из жалости решила с тобой за общаться, Полина она такая, всех слабаков жалеет».       Нож отлетел куда-то в сторону, когда мерзостный голос Ромы прозвучал в его голове. Действительно жалкий слабак, если решился уйти из жизни из-за каких-то издевательств в школе. А где-то люди страдают и пострашнее, что, всем в петлю лезть или вены резать? Слёзы опекали бледную кожу, из-за чего Антон грубым движением руки смахнул их. Было уже поздно. Слёзы текли сами, не ожидая позволения или одобрения, кожа моментально покрылась красными пятнами на щеках, а глаза покраснели. Истерика только набирала обороты, а вид у парня уже был хуже некуда. Текли безвольно, словно Антон кукла, в голове всплывали все мерзотные фразы и воспоминания, тем самым заставляя задерживать дыхание, закрывать нос и рот рукой, до боли в груди, до кашля. Лишь бы ни всхлипывать, ни издавать эти мерзкие звуки. Пока мысли встают против его, винят во всём, мир молчит. Не слышно вьюги на улице, дом не скрипит, не слышно скрипа половиц, абсолютно ничего. Лишь его тяжкое дыхание, всхлипы и этот тошнотворный голос в ушах. Он всё громче. Каждый раз такой же чужой и неизвестный. Голос не хотел уходить, не хотел молчать, всё злее и настырнее высказывая претензии Антону. Хотелось просто удариться головой об край ванны, приложиться об косяк тумбы, да что угодно, лишь бы этот некто замолчал.       Антон и жизнь не любил, и жить ему было трудно, но приходилось, ибо от его жизни зависит жизнь младшей. Вот так уж цепь сомкнулась, жить, чтобы кто-то другой жил лучше, о чём ещё можно мечтать? Закрыв лицо руками, Петров перестал сдерживаться. Давая полную волю слезам, принимая эту пытку. Тревога волнами бьёт в груди, а сердце стучит словно перед смертью. До чего же он ненавидит это место. Ненавидит каждого, кто здесь находится, ненавидит отца, ненавидит Рому, себя самого ненавидит. До боли стиснув зубы, Антон проклинает всех и вся, хотелось вцепиться в горло своим обидчикам и задушить, вспороть им брюхо, собственноручно вырезать сердце. Хотелось, чтобы они чувствовали то же самое на своей шкуре, ощущали это унижение день за днём. Существовать уже кучу лет, в постоянном желании умереть. До чего же надоело. Пока Антон будет дышать, он не встанет на сторону Ромы. Терпила, ссыкло, да хоть кто, но не такой «пацан», который одного готов толпой забить. Ногами… Как сволочь последнюю. Жалкие, ограниченные подонки.       «Пусть в тюрьме сгниют, каждый, блять!», — злость заменила грусть, из-за чего плитка под ногами пострадала больше всего. Яростно ударяя кулаками, Антон разбивает костяшки, но было более, чем всё равно. Ему хочется больше не видеть никого из этой шайки, абсолютно никого. Забыть про существование Ромы и его посредников. Хочется уехать, дабы больше никогда не встречать этих знакомых лиц. Сбежать. Да, как же хочется с чистой совестью сбежать от проблем, просто забыться в собственной компании, без слов и переживаний, без мыслей, без слёз, без жалости. Стать невидимкой и исчезнуть, будто его и не бывало вовсе. Сегодня есть, а завтра проснулись — Антона нет, где не ищи. Растворился в собственных проблемах, и чёрт бы с ним.       — Тош, ты долго? Пошли спать, рано ещё ведь, — уж слишком внезапно раздаётся голос Оли за дверью, из-за чего Петров замирает. Вместе с ним и истерика останавливается, и кулак собственный над плиткой замирает, и лёгкие так во вдохе застыли, только сердце начало колотиться с новой силой, отдавая в ушах пульсирующими ударами. Глаза широко открытые просто вцепились в дверь, в ожидании, когда же Оля откроет её и увидит брата во всей красе. Красные глаза, такая же в некоторых местах кожа, взъерошенные волосы, разбитые кулаки, отброшенный в угол нож и кровь на полу. Точно сумасшедший, после такой картины ему дорога разве что в психушку. Сознание достаточно резко вернулось в тело, когда ручка двери аккуратно наклонилась, видимо сестра хотела зайти, но дверь по всей видимости заперта. Забегав по обстановке комнаты, Петров резко вскочил, запуская окровавленную руку себе в волосы. В глазах потемнело, тело на секунду покидают все силы, из-за чего чувство покалывания и какой-то отвратительной лёгкости разноситься по организму. Присев на край ванны, Антон негромко переспрашивает, ибо из-за всего происходящего даже не услышал вопрос. Паника накрывает с головой, что подумает сестра, когда увидит его таким?       — Я… Сейчас, Оль. Иди в кровать, я скоро буду, — впопыхах вновь рассматривая помещение, в голове мелькают мысли, одна из которых: что делать? Не зная с чего начать, парень подбегает к раковине, замечая как неистово сильно у него трясутся руки. Смывая с них кровь, раны начинает мерзко щипать, что остаётся проигнорировано, как и окружающий мир в целом. Тупит взгляд на ледяной воде, как она нежно обволакивает его руки, стекая дальше в умывальник. Земля будто перестаёт двигаться, время застывает вместе с ним, пока в голове пустота. Абсолютная. Можно сказать как у покойника, и голова пустая, и тело будто не его. Очнувшись, Антон вновь поднимает взгляд на своё отражение. Измученный, парень действительно выглядел жалко. В купе с лопнутыми в глазах капиллярами и пятнисто красной кожей, его взгляд абсолютно пустой, безжизненный, словно под пеленой. Умывается раз пять ледяной водой, пытаясь скрыть всё безобразие, что естественно не помогает, но зато теперь лицо всё красное, а не пятнистое, будто он чем-то болеет. Хоть что-то. Хватает мазь, из-за которой и шёл первоначально в ванную, обильным слоем наносит на синяки. За собственными действиями словно наблюдает со стороны, будто это вовсе не он открывает тюбик, наносит на палец какое-то количество средства, а после с тем же успехом и на лицо. Тело будто было ему неподвластно, что вроде пугало, а вроде зацикливаться на своих «побочных эффектах» истерики не хотелось. Схватив с пола нож, привычно спрятал в отведенное ему место, вместе с тем вытирая какой-то ненужной тряпкой кровь с пола. Всё выглядело так чуждо, даже в относительной чистоте.       Открыв дверь, Петров с осторожностью выглянул в коридор. Никого. Точно так же никого не было в прихожей, на лестнице и коридоре второго этажа. Видимо, девочка действительно сделала так, как ей сказали, что вызывало подозрения. Оля могла обо всём догадаться. Если уже не догадалась. Бесшумно открыв дверь, он не застал сестру сидящей за столом или же бродившей по комнате, и даже не стоящей у окна в созерцании бескрайней тайги, вовсе нет. Оля мирно лежала на кровати у стенки, укрывшись своим одеялом и преспокойно обнимая его край, вместо какой-нибудь мягкой игрушки. Выдохнув, Петров на цыпочках вошёл в комнату и лёг на кровать, насколько это возможно было сделать тихо. Спит. А может и не спит, Антон в любом случае благодарен, что сестра ничего не сказала, ни о чём не спросила. Возможно притворилась, дабы не ставить брата в неловкое положение. Хотя спокойно могла слышать всхлипы и звуки ударов, просто промолчала. Как же Петров благодарен ей за это, насколько Оля прекрасная сестра. Ради неё стоит жить. Хотя бы для неё.       Кошки скреблись на душе отчаянно, давно не было так паршиво. Он ощущал себя, как какая-то мать-одиночка, которая решила, что воспитывать дочь одной будет лучше и легче. А теперь лежит с ребенком в кровати, сдерживает слёзы, не понимая, что же будет дальше? Вот только он старший брат, их мать абсолютно не заинтересована в детях, она точно не раздумывает про дочь и тяжесть будней. Хотя возможно и раздумывает, понимать её уже не хотелось, ничего не хотелось. Антон просто ощущал эту гнетущую горечь в груди, безысходность собственной жизни убивала. Через пару часов он будет вновь холоден и непоколебим. А сейчас, лёжа в кровати с единственным близким человеком, он не в силах сдержать слезу. Глядя в пустоту парень просто не понимал, что он ожидает, каков итог? Сменить тактику? Забыть? Простить? Что делать? Как же его достала эта жизнь. Насколько осточертело собственное существование. Хочется просто исчезнуть из поля зрения людей, а после и зеркал, раствориться будто сахар в кипятке, только без всякого привкуса. Слёзы вновь льются, безэмоционально, словно так и нужно. Лишь сопли дают о себе знать, из-за чего что-то отдалённо похожее на всхлип таки вырывается наружу. Петров равнодушно закрывает глаза, игнорируя некую истерику, пытаясь провалиться в сон. Мир вновь молчит. Лишь неспокойное сопение сестры, гул сердца в ушах и собственное дыхание не дают покоя.       Будь что будет. Пусть просто жизнь идёт своим чередом. Надоело.

***

      — Я не голоден.       — Антон, сядь и поешь. Ты не ел уже чёрт знает сколько! — ругала мать, на что Антон молча вышел из кухни. Кушать не хотелось, хоть и делал он это ещё вчера днём. От еды воротило. Стоило лишь запаху появится в воздухе, как рвотный рефлекс подкатывал к горлу. Мерзость, еда была настолько гадкая, что даже в одном помещении находится было тошно. Не то, чтобы не вкусная, но для Петрова всё было омерзительным. Эта ежедневная порция, которую нужно съесть обязательно, целый день была как ком в горле. Одно упоминание еды — Антона тошнит невероятно. Организм давно выработал эту привычку, столь пагубную и убивающую, но до безумия правильную, по мнению парня. — Ну что за ребёнок? Господи, за что мне это, — тихо продолжала мать, на что внимание никто попросту не обратил. Слова не вонзались в спину и не резали душу, словно лились сквозь тело и сознание.       Выйдя в коридор, юноша заметил мужскую пару обуви. Явился. Как либо пересекаться с этим человеком не хотелось вовсе, опять начнёт свою пластинку, не хватало с утра пораньше. Быстро прыгнув в сапоги, он начал надевать куртку, как показалась мать в коридоре.       — Олю отвезёт отец. Можешь идти сам, — усмехнувшись у себя в голове, Антон не издал ни звука, якобы игнорируя слова матери. Она ответа и не ждала, сразу ушла обратно в кухню. Закрадывался вопрос: почему старшего тоже не отвезти в школу? Ну как же, взрослый уже, сам дойти может. А тут девочка, брат ведь непутёвый, довести её не может. Тем более, отец не выдержит такой компании, это ведь его сын! Испытание уровня невозможно.       Обиды таить не было смысла. От них всегда лишь один убыток, легче вовсе пропустить мимо ушей. Главное, чтобы с Олей всё было нормально. А Петров надеялся, что Борис не посмеет её и пальцем тронуть, хотя бы в силу статуса водителя.       Мороз обдувал щеки, по-настоящему непроглядная тьма окутала со всех сторон. Жуткое местечко. Несмотря на привыкание к этой местности, холодок по спине бежал знатно. И от страха, и от удачного мороза, что не щадил земли тайги. Снега, как на зло, не было, из-за чего хоть какого-то ориентира Антон автоматически лишился. Встряхнув головой, парень шагнул к неизвестности, в холодный лес, что молчал. Как тогда молчал.       Во сне.       Ветер был, но деревья не издавали шелеста, словно кто-то сверху аккуратно придерживал тонкие стебли, которые так слабы под напором стихии. Никакого пения птиц, они боязливо выглядывали из гнезд, не издавая и шороха. Ветер словно боялся бродить по чаще, уже вовсе не пел. Всё давило, сердце застучало в ушах, а шаги ускорились. Хотелось скорее уйти из этой напряжённой атмосферы. Атмосферы чего-то ужасного, чего-то неизбежного. Лес словно затаился, притих, чтобы в деталях насладиться всеми последующими событиями. Неба не было видно, как и любого огонька, лишь тьма. Такая липкая и отвратительная, она всё сгущалась, специально разрушала возможность ориентироваться. Вопреки чужим потугам, эту дорогу Петров знал как свои пять пальцев. Даже в темноте он найдет выход. Даже в таком напряжённом состоянии, как сейчас. Прислушивался к каждому звуку, к каждому собственному вздоху. Словно зверьё, бродившее по местности, где должен быть охотник. Ты не знаешь когда именно будет выстрел, но прекрасно понимаешь, что уже под прицелом. Ноги сами по себе шли максимально быстро, но оглянуться Антон себе не позволял. Хоть нарастающее чувство тревоги так и грезило сделать это. Словно вот-вот и его схватят, напрыгнут, растерзают, Оля будет винить до конца жизни родителей, которые не стали подвозить Петрова в этот злосчастный день. Но ожидание смерти не страшнее самой смерти, поэтому это состояние, словно на иголках, медленно, но верно, заставляло панике бить через край. Звёзды исчезали, как и дорога под ногами. Что-то не так. Что-то определённо не так.       Таки оглядевшись, резко, будто пытался поймать кого-то врасплох, он продолжил шаг. А кого должен был увидеть? Его обзор с плохим зрением в темноте заканчивался на кончике носа. Вспомнился Бабурин. Он ведь тоже пропал в этом лесу, а ведь его тело так и не нашли.       Съел его лес.       Растерзал как игрушку. Тот самый голос, который мучил его всё утро злобно прозвучал над ухом. Эти слова не на шутку напугали Антона, он практически сорвался на бег, лишь бы сбежать отсюда. Чувство было сравнимо с тем самым ощущением, когда ты остаёшься один в комнате, которую поглотила кромешная тьма. И если в этом случае ты можешь через тревогу включить свет, то здесь такой опции не было. Из-за чего тревога нарастала, расползалась по телу, пробиралась по нервам, заполняло тело, вытесняя кровь. Она была словно паразит, который размножался по всему телу с аномальной скоростью. Петров думал, что могло случиться с Семёном. Быть может, он сам заблудился в столь огромном лесу. Быть может, упал в какой-то овраг или резкий склон, которых по лесу уйма. Быть может, его растерзали местные обитатели. Звери и те, кто пострашнее. Кто ходит сейчас по улицам, как отзывчивый сосед и прекрасный муж, кто без страха ходит на работу и в магазин. Те, кто с кожаной маской. Кто лишь прикрывает свою звериную сущность, такую гнилую и отвратную, что увидев в жизни, стошнило бы. Антон понимал, что мир не без «добрых людей», которые с радостью проводят потерявшегося мальчика через лес, а после косточки ему все пересчитают. В буквальном смысле. Чего только один Фишер стоил, а сколько таких же скрываются под маской обычных? Не сосчитать. Как знать, что ты общаешься с другом, а не с серийным убийцей? Как убежать от убийцы?       Хруст ветки. Хватило доли секунды, чтобы Петров сорвался и со всех ног побежал прочь из леса. Хруст был прямо за спиной, в пару метрах от него. Настоящий ужас охватил тело парня, из-за чего не оставалось ничего, кроме как бежать. Бежать со всех ног, молиться впервые в своей жизни. Вспомнился сон, каждый момент, каждая секунда, каждое слово.       «В лесу ведётся охота, Антошка. И заяц в ней — ты»       Он бежал всё быстрее, ноги не слушались, дыхание вновь сбито. Всё как во сне. Каждая деталь, всё сбегается. Его предупреждали. Стало хуже тогда, когда он услышал бег сзади. Антону не показалось, за ним действительно кто-то охотился. Казалось, будто вот-вот и схватят, из-за чего бежать хотелось ещё быстрее. Лишь бы не упасть. Лишь бы выжить. Это чувство страха превосходило абсолютно всё до этого. Ни отец, ни Рома, ни та ситуация вчера, ничто не переплюнет это чувство ужаса. Предсмертного ужаса. Ещё бы секунда, что было тогда? Парня бы действительно схватили, убили точно так же как Бабурина. Хотелось разрыдаться, нельзя, ничего и так не видно. Абсолютно всё как во сне, он тоже хочет увидеть свет, хотя бы огонёк, хоть что-то кроме темноты. Просто добежать, Антон готов стучаться в первый же дом. Что угодно, но только выбежать из леса. Впереди мост, вдалеке видны огоньки, а силы не покидают его. Адреналин бил в крови, паника в груди, а в голове била лишь одна мысль «Пожалуйста». Тело дрожало, руки отчаянно сжимали рюкзак, который был не особо тяжёлым. Впервые в жизни Петров готов сам себе руки расцеловать за то, что не берёт половину необходимых книг. Ладони вцепились в сумку, как в последнюю надежду. Также, он впервые благодарен отцу за то, что отдал его на лёгкую атлетику, из-за чего сейчас не упал в обморок от недостатка воздуха, а продолжал бежать. Лес словно вырастал перед глазами, удлинялся, водил его кругами, как белку в колесе. Он уже не вслушивался, что происходит за ним, будто угорелый нёсся вперёд, боясь даже на секунду замедлится. Мост. Под ногами с характерным звуком стучат и скрипят доски, словно вот-вот поломаются под таким напором. Времени подумать про это не было, ибо финишная линия ощущалась ещё более ужасающе, чем весь путь до. Словно прямо сейчас его точно схватят. Разве Антону на ухо сейчас не дышат? А на теле нет мужских рук? Будто секунда, они точно появятся, а если не они, то какой-нибудь нож. Удар в спину, а этим же ножом ему вскроют брюхо, отрежут голову и прочие конечности, будут поочередно перебирать органы, к итогу выбросив где-то его косточки. Вот-вот он упадёт, удариться об внезапное дерево, полетит вниз из-за куста, да что угодно, но до этого мгновения так близко, что невозможно смириться с тревогой и всепоглощающим ужасом. Перед глазами так отчётливо появляется Оля. Уже постарше, её поступление, как бы она с детьми приходила на его могилу, тихо плакала… А ведь он так позорно обманул, не сдержал обещание. Копия отца. Будет ли у него эта могила? Или Оля до конца своей жизни так и не узнает, что случилось с братом в то самое морозное, декабрьское утро? Он обязан перед ней. Жизнью своей обязан.       Деревья расходятся, а Антон наконец выбегает из леса, подбегая к первому же дому, как бешеный стуча в дверь. Ни о каких манерах, гордости, репутации, слухах, ни о чём он не думал. Безумно оглядываясь назад, Петров пытался разглядеть среди этой темноты очертание хотя бы кого-то, но не выходило. Воображение рисовало там самые разные ужасы, но глаза предпочитали реальность. Никого. Успел.       — Здравствуйте, вам чего? — Петров было чуть не ударил кого-то кулаком, даже не заметив как отвалилась дверь. Перед ним стояла удивлённая рыжеволосая девушка, глядя на запуганного парня с опаской и замешательством.       — Там… Там, в лесу, кто-то бежал за мной, я… Извините, — в голове была каша, то заикаясь, то делая паузы, Антон не узнал свой голос. Всегда твердый, холодный, сейчас он звучал надорвано, неестественно и испугано.       — Так, заходи, у меня дома никого нет, сейчас всё мне расскажешь, хорошо? — начала очень аккуратно и нежно девушка, её голос был настолько чарующим и успокаивающим, что Петров закивал. Всё так же бегая по пустоте глазами, он не мог переварить случившееся, не мог поверить, что это всё происходит именно с ним. — Эй, посмотри на меня, — он услышал это будто под слоем воды. Оглянувшись, даже не заметил, как оказался в доме, а девушка сняла с него куртку и шапку. Взгляд упал на руки, которые тряслись с такой силой, что даже самому страшно за них стало. Вжавшись в стену, Петров ладонью потёр глаза, приподнимая очки. Это просто очередной кошмар, сейчас Оля его разбудит и всё будет в порядке. Как и всегда. Такого не могло произойти с ним, с кем угодно, но не с Антоном. Всё ещё испуганно глянув на девушку, она продолжила, — Тихо-тихо, всё хорошо, видишь? Я двери заперла на ключ, тебя здесь никто не тронет, — девушка аккуратно обняла за плечи, нежно и с трепетом, словно была с ним знакома кучу лет и понимала, что именно тактильная поддержка для Антона сейчас особенно важна. Сделав шаг ей на встречу, парень отошёл от стенки. Чужие слова еле были слышны через удары сердца в ушах, но вполне различимы. Мягкие и изящные руки коснулись белокурых волос, ласково поглаживая. Голова легла на плечо, продолжая нашептывать что-то успокаивающие. Дрожащими руками, Антон обнял незнакомку в ответ под рёбра, закрывая глаза и вдыхая запах безопасности. Цветочные духи девушки, запах приправ и свежести, особый запах их дома, который было невозможно описать. Сейчас, безопасность ощущалась именно так. Вжавшись в хрупкое тело, Петров начал успокаиваться. Она не отталкивала его, терпеливо стояла и ждала, когда чужие руки перестанут трястись, а тело хотя бы чуть-чуть расслабиться, — У меня картошка жареная, свежая, будешь? — осторожно спросила девушка, так же отстранившись, как только почувствовала, что тело парня пришло в относительную норму. Антон лишь кивнул, на что незнакомка улыбнулась, удаляясь в кухню.

***

      — А после я к Алисе пришёл, мы дождались как солнце взойдёт и к Вам пришли, — будто неживой подытожил свой рассказ Петров. Всё время он смотрел в одну точку где-то на полу, не реагируя на окружающих. Словно проживал этот момент ещё раз, пропускал весь спектр эмоций через себя, вновь оказался там, в холодном лесу наедине со смертью.       — Почему ты уверен, что за тобой кто-то бежал? — спокойно задал вопрос Тихонов, записывая все показания Петрова. Алиса лишь тихо сидела рядом, ободряюще держа его за руку. Она оказалась очень тактильной и доброй, эмпатичной. Всю трапезу и последующий час девушка пыталась не задавать эту тему, обсудить всё на свете с Антоном, рассмешить его. Что в принципе получалось, ведь от девушки шла такая удивительная харизма и энергия, которой моментально заряжаешься. Вопрос не смутил, он понимал, что звучать может всё сомнительно, но других доказательств, кроме слов, не имел.       Обстановка в участке была нагнетающая. Доска объявлений заполнена разными лицами: от взрослых мужчин, до совсем маленьких детей. И все они разыскивались, только если преступники спокойно отдыхали где-то далеко, обычные люди после попадания на эту доску вряд ли находились. Давящие стены освещала тускловатая белая лампочка холодного цвета, парень даже не знал какой свет может быть более отталкивающим. Клетка в углу добавляла полноту картины, Антон даже не представлял как можно ежедневно находиться в такой атмосфере. Тихонов же выглядел строгим мужчиной, описать его было тяжело, с самого начала их встречи он был… Никаким. Константин внимательно слушал весь рассказ, долго не веря изначально. Было видно, что он осторожен, поэтому ощущалось некое давление и от него. Ещё тогда, в классе, Петров ощущал от него неизмеримый холод и тяжесть. Так ощущались люди повидавшее многое, а в статной, высокой фигуре Тихонова такое видно было за километр. Он иногда что-то записывал, внимательно вглядывался в лицо старшеклассника, о чём-то думал сам и молчал. Стоило закончить рассказ, он молчал так же какое-то время. Всматривался в пустое лицо Антона, словно пытаясь выцепить из него хоть каплю вранья. Парень не вдавался в подробности, не рыдал, и сдерживал в себе всё, что только мог. Вот только его трясущиеся, безвольные руки на коленях и стучащий об пол ботинок убивали эту атмосферу отрешённости к случившемуся. Часы громко тикали, этот звук был будто отсчёт до чего-то неизбежного. И это чувство, столь навязчивое, ударило с новой силой.       — Я слышал шаги и хруст веток, слышал топот за мной на мосту. Я не уверен, что это был именно тот мужчина, про которого рассказывал накануне, потому что не разглядел его, — делая паузы, таки выдал Антон. Говорил он тихо, хоть и отчётливо. И вновь: перед глазами уже не бетонный пол участка, а картинки того мужчины, как он бежит от незнакомца и тот зверский ужас. Дыхание участилось, даже здесь Петрову было просто натурально страшно.       — Стой, говоришь на мосту? Это, получается, по Садовой? — задумчиво спросил милиционер, заставляя Петрова озадаченно глянуть на него.       — Да, я уверен, что слышал топот за собой на мосту дальше Садовой, — заикаясь, Антон лишь следил, как Тихонов встаёт со своего места и подходит к телефону. Набрав какой-то номер, послышались гудки, после которых раздался чей-то голос. Сглотнув, он сфокусировал свой взгляд на телефоне, вновь задумавшись. К нему будто только вернулись все ощущения: тело начало ломить, отвыкшие от такой нагрузки ноги ныли, руки в каких-то местах болели не меньше, видимо пока бежал, ударился об что-то. Голова пульсировала в висках, давление поднялось что ли. Мысли ещё больше давили на грудь. И как он вернётся домой? Когда? Что будет дальше? Захотелось перекричать этот голос внутри, удариться головой об стенку, дабы заглушить самого себя.       — Отправьте Прокойченко на лесной мост, пусть осмотрит место и найдёт мне там два разных мужских следа. Да, да, нужно срочно, пусть сейчас же выезжает. Как только вернётся, меня осведомить, — положив трубку, мужчина взглянул на подростков, как-то осознанно и по-отцовски. Хлопнув Петрова по плечу, он вернулся на своё место, заполнять какие-то бумаги. Принять ситуацию было трудно, сразу вспоминались все просмотренные фильмы, было ощущение, что за жертвами всегда приходят. Рано или поздно. Словно того, что ты сбежал сейчас — недостаточно. Тебе повезло сейчас, но позже? На следующее утро? Этим вечером? Что тогда? Никаких гарантий, даже сейчас ему не особо то и верят. Незнакомец уже заприметил его как жертву, жертва оказалась не из лёгких. Знал бы Семён, что Антона спасёт его быстрый бег и поворотливость наверное рассмеялся в голос. Кто ж знал, что такой «идиот», как Петров, останется жив, хоть говорить про смерть Бабурина рано. В голову закрались уже более агрессивные мысли, почему именно он? Пусть ещё попробует его поймать, Петров скорее сам лишний раз головой об землю приложиться, чем от чужих рук умрёт, — Антон, какой у тебя размер ноги?       — Сорок пятый, — кратко ответил Антон, погружаясь вновь в свои мысли. Он принял решение, что нож будет носить с собой теперь всегда, пришло его время спасать Петрова не только от себя самого, а и от реальных проблем. Всегда быть начеку, Олю не отпускать одну в лес, ни при каких условиях, и самому желательно сократить его посещение. Возникало ощущение, что сама смерть объявила за ним охоту, а он ловко уворачивается от её цепких рук. Раз уж не умер от пьяного отца, от повёрнутого на ревности Ромы, от пятерых отбитых подростков, то и от сумасшедшего не умрёт. За чёрной полосой есть непременно белая, верно? Да уж, оптимизм это не в его характере.       — Твоим родителям, Петров, о случившемся сообщу. Можете быть свободны, — Алиса только поднялась, как парень остановил её.       — Прошу, не рассказывайте родителям. У мамы… Сердце слабое, понимаете? Это моя единственная просьба, — умолял Антон, глядя в глаза Тихонову. Он же, потёр веки рукой, из-за чего лицо покрылось морщинами, полностью раскрывая насколько он устал от всего этого. Парень сам понимал, что это слишком серьёзная просьба, но он бы не простил себе новый приступ у и так истощенной матери. Милиционер окинул его тяжёлым взглядом, будто не решался на точный ответ. Вздохнув, он пожал плечами, слегка побегав глазами по юноше.       — Антон, ты же понимаешь, что я не могу их не осведомить о случившемся. На тебя пытались напасть, они по закону должны знать, — толковал очевидное милиционер, Антон всё понимал, но не мог допустить, чтобы мать узнала об этом. Она и так все нервы себе вымотала в последнее время, такая новость просто морально добьёт её, пусть с парнем и всё хорошо, он прекрасно понимал её реакцию. Вымученно глянув на мужчину, Антон готов был на колени падать, лишь бы родители не узнали про этот случай.       — Скажите завуалированно, мол, напали на мальчика в лесу. Я Вас умоляю не сообщайте родителям, это добьёт её, — тише добавил он, пока самому было тошно от собственной жалости. Мужчина изучающе посмотрел на Петрова, словно пытался найти ложь в его словах. Видимо, это уже привычка, сомневаться в любых высказываниях. Глянув в окно, он помолчал пару минут, после чего махнул на Петрова рукой, со словами:       — Хорошо. Только, я попрошу твоего отца подвозить вас в школу и, желательно, со школы. Всё, идите. Я вашим классным руководителям сообщил ситуацию, — кивнув, Антон с новоиспечённой подругой вышел из участка. Грудь ломило от тревоги, а в глазах темнело от нервов.       До чего же ничтожный.

***

      Погода сегодня была особенно гадкая. Целый день шёл снег вперемешку с дождём, из-за чего дороги превратились в одно грязевое месиво, болото, если простыми словами. А ближе к ночи будет мороз, тогда же это непонятно что замёрзнет, можно будет каждую застывшую лужу лицом ловить. Настроение не менее гадкое. Не хотелось выходить в принципе из дома, что уж говорить о школе. Ко всему прочему, слякоть и грязь невозможно было обойти, из-за чего пришлось выслушивать нудные крики уборщиц и вахтёрши. День был абсолютно точно ужасным, с чем невозможно было не согласиться. Говорят, хворь какая-то напала, по посёлку уже столько заразились. Этого ещё не хватало для полного счастья.       — Слышишь, на. Сейчас Идиот придёт, весточку нам принесёт какую-то, — проговорил Бяша, докуривая свою сигарету. Он явно волновался, что не удивительно для Будаева, уж сильно эмоциональный человек. Ну, так же не любил он «весточки». От них результат был один — кого-то нужно выгонять. Бурят в принципе ненавидел разборки внутри пацанов, это всегда надрывало его доверие сразу ко всем. Впечатлительный человек, не зря же у него погоняло Бяша. Собственно, Рому неоднократно спасал его оптимизм и гиперактивность, друг всегда умел помочь и поддержать, умел вырулить любую ситуацию. Идиотом же звали Андрея Сухорукова из их параллели. Так прозвали из-за того, что он единственный из всех любил литературу, больше всего Достоевского. От того и пошло погоняло из-за главного героя его романа. В принципе Андрей никогда не возникал по этому поводу, а со временем как-то прижилось. Если так судить, то парень он действительно самый умный из их шайки, как минимум в различных историях, пословицах и анекдотах ему нет равных. Рома искренне не понимал, почему тот всё ещё страдает грязными делами их компании, ведь человек он явно не пропащий.       — Знаешь, что в Средневековье гонцов за вести плохие казнили? — Рома же был абсолютно спокоен, лишь думал про что-то своё, не зацикливаясь ни на чём. Бяша недовольно цокнул, панически оглядываясь, вот уж дурная привычка, волноваться по поводу и без. — Хули ты суетной такой? Нормально всё будет, — Пятифан же не разделял чужой паники, не его это нервничать раньше времени. Разглядывая серое небо и голые деревья, настроение падало всё стремительней. Сказать честно, он даже рад был бы какому-то кипишу, ведь руки чесались ужасно. Злость с самого утра засела в жилах, обостряясь с каждой проведенной минутой.       — Да не в том дело, Ромыч, там короче…       — Здорова, пацаны, — раздался голос Андрея сбоку, перебивая тем самым Бяшу. Он же моментально обернулся на пришедшего, замолкая и глядя совсем выжидающе. Андрей, как всегда, был спокоен, абсолютно безэмоциональный человек, если у кого из компании в любой ситуации и оставался холодный рассудок, так это у Идиота. Достаточно иронично.       — Ну, чё за весточка, на? — пожав руки, Идиот глянул вокруг и подошёл ближе. Рома акцентировал внимание на прошедшем, дабы сразу осознать масштаб проблемы. Тот же не особо спешил, лишь кратко оглядывая всех присутствующих. Значит всё не настолько ужасно, как хочет представлять себе Будаев. Немного выдохнув, он чиркнул зажигалкой в кармане, как бы предлагая товарищам закурить.       — Короче, Гиену вчера Сорока избила. Он истерику устроил, начал пургу гнать, мол, сколько можно беспредел по улице пускать. Язык у неё как помело, наговорила ему хуйни, вот Гиена и обидку затаил, — Андрей параллельно разговору курил сигарету из новенькой пачки «Winston», не забыв перед этим отдать по паре штук товарищам.       Рома кинул взгляд на Бяшу, который недовольно скривил лицо и смотрел на небо. Он пару раз открывал рот, но сразу закрывал, то ли чтоб не перебить, то ли чтоб Пятифан первый слово своё сказал. Нельзя было не заметить, что ситуация его раздражает. Будаев многочисленно глянул на друга, после чего вновь отвёл взгляд, оставляя выбор на его совести. Нахмурившись, парень затянулся, попутно раздумывая на счёт ситуации.       — Откуда сиги? — осматривая импортные сигареты, Рома проигнорировал слова Идиота. Хотя скорее переводил тему. Деятельность Саши его так же раздражала, но предъявить он ей не мог. Оставлять просто так тоже нельзя, решила жить по понятиям, как свои, — соблюдай. На самом деле, обычно Сорока не лезла к ним, если и были проблемы, то незначительные. Авторитет Гиене Саша подпортила знатно, что собственно и не удивительно. Гиена давно двигался к полной потере репутации, что собственно и произошло, это было только дело времени. Но так или иначе, она перешла грань, хоть и Рома недолюбливал этого малолетнего выскочку.       — Да бегает тут фраерок, Сивцев в 6-Б классе. У него батя хрен заморский, в Москву гоняет иногда, вот подгоны столичные дома у них водятся, — затянувшись, видимо, слишком сильно, Андрей закашлял, — Ну и дрянь крепкая. Так чё, Ромыч, с Сороки спрашиваем?       — С мамы своей спроси, ты чё не знаешь, что Сороку мы не трогаем? Она за просто так не пиздит, Идиот, — покуривая дорогой и качественный табак, старший задумался, — Делаем так, значит, Гиену и его свору приводи к гаражам, чтоб сука каждый был после урока этого. Ослушается — отошьем. А там уже и решим, если чё с Сороки спросим.       — Будет сделано, Ромыч. Погнал я, дел невпроворот, — пожав руки, Рома посмеялся с лёгкой нервозности друга, даже руки мелко подрагивали. Зная Андрея и его пожизненную невозмутимость, варианта было только два: кто-то умер или что-то связанное с девушкой. Только девушки могли невозмутимого Сухорукова сделать неуверенным первоклашкой, который даже рядом с девочкой не стоял, что уж говорить за ручки подержаться. И каждый раз всё повторялось, Пятифан уже на нюх слышал эту нервозность в обыденных действиях. Похититель женских сердец, не иначе.       — На свиданку собрался? Смотри пацанов на сиськи не променяй, — Идиот цокнул и быстро ушёл в сторону ворот школы, а после скрылся с поля зрения. Усмехнувшись, Рома всматривался в то направление, не думая ни о чём. — Мда, Бях, теряем бойцов, — только Бяша был напряжен и шутки не оценил. Он лишь сверлил взглядом Пятифана, ожидая непонятно чего. Тот не спешил спрашивать, наслаждаясь этой приятной тишиной перед конфликтом ещё и с Будаевым. Сигарета приятно тлела в руках, давно он не курил чего-то хорошего, лишь Прима валялась в карманах спортивок.       — Это чё было, на? Хочешь, чтоб мы Саню отпиздили? Умом тронулся нахуй? Ты сам пизданул, что она за просто так в драки не ввязывается, — обратный счёт закончен, бомба взорвалась. Молча выслушав чужую тираду, Рома лишь начал удалятся в сторону школы, а Будаев, собственно, за ним. Пятифан знал, что реакция будет именно такой, но просто игнорировать все проступки Саши не может. Так и собственный авторитет растерять легко. Конечно, девушку он трогать не собирался, вот только жизнь научила, как и с ними справляться.       — Всё сказал? Знаю я, никто твою Сороку не тронет и пальцем. Ты же вкуриваешь, что такие проёбы нельзя оставлять? Попиздите вы уже с ней.       — Да какое попиздите, она меня и на километр не подпускает. А ты мне поговорить. Не знаешь Гиену, что ль? Ему дай повод, то же мне пацан, — сплюнув, друг выглядел хмуро. Его не устраивала ситуация, но и поделать ничего не мог, ведь понимал, что всё с рук спускать нельзя. Но и мириться с этим тоже не хотел. Закатив глаза, Рома слышал это уже раз сотый. Только на словах всё и кончалось, Будаев так и не попытался поговорить с Сашей за всё время.       — Всё я знаю, ща решим чё кого. Погнали на историю, и так пропустили дохуя.

***

      Шагая по пустому коридору школы, Рома шарил у себя по карманам в надежде отыскать зажигалку. За окном наконец прояснилась погода, дождь кончился, хоть что-то хорошее. Третий этаж всегда пустовал, ибо никаких примечательных мест, кроме непосредственно кабинетов, здесь не было. Это не второй, где можно скрыться в актовом зале за кулисами, точно зная, что тебя не найдут. Не первый, где расположен спортивный зал, куда можно пойти в пустующее время, дабы выпустить пар. Но это только на первый взгляд. Так думают практически все, но Рома знал много интересных мест на третьем, где можно уединиться и не быть схваченным. В одно из них он и направлялся: это был нулевой класс. Туда никто никогда не ходил, считалось, что он заперт. Правда, Рома украл от него запасные ключи ещё в седьмом классе и мог честно позволить себе туда изредка приходить. Он был маленький, из-за чего туда складывался хлам и декорации для всяких праздников. Зато было большое окно, которое освещало этот ужас для перфекционистов, Пятифан даже когда-то брал отсюда что-то, а вернул ли, уже не вспомнит. Сам класс находился в самом дальнем углу, среди таких же классов, только они являлись уже для уборщиц. Один их комната отдыха, второй уже склад их вещей для уборки. Забавно, что эти кабинеты находятся в самом дальнем месте школы, а не на первом этаже. Рома пару раз попадал на их отдых, всегда смешно было слушать возмущения техничек, до чего они ненавидят детей и это место. Иногда они говорили интересные слухи, которые были между учителями. Достаточно полезная информация, знать не только про учеников, а и про постарше. К сожалению, чего-то из разряда «Химичка спит с физруком» не было, хотя к директрисе уже пару недель захаживает какой-то мужчина. По слухам, бывший охранник. Рома так и не понял про кого они, ведь вспоминая прошлого охранника хотелось только вырвать. Толстый, грязный и вонючий, постоянно со своими таблетками от давления, с противным голосом, привычкой говорить в нос — точно не такой мужчина смог очаровать директрису. Уж если бы он приходил в школу, парень по запаху услышал. Сразу воспоминания, какой шмон стоял в холле из-за него, ну нет, его появление точно бы не прошло мимо носа. Видимо, кто-то ещё до появления Ромы здесь, что тоже было странно, ведь директриса не такая уж и старая женщина. «Блять, о чём я думаю», — пролетело в голове, после чего сменил своё направление. Нужно забрать у кого-то жигу, иначе покурить ближайшее два часа не получится, что уж совсем не радовало.       Спускаясь на второй, он заметил кого-то, завернувшего за угол. Быстро поспешив за жертвой, которая резво так стартанула, Рома приметил ещё парочку ребят в столовой. Завернув за угол, он обречённо выдохнул. Шла девушка. Может, повезёт. Схватив её за плечо, сразу зажав рот рукой. Неожиданно, но вместо крика в руку, Пятифан получил локтем в печень, а после удар по лицу. Отшатнувшись, он даже растерялся, но как только хотел объяснить незнакомке уже более грубым методом, она его опередила.       — Блять, Пятифан, чё это за хуйня? Ты совсем головой ебанулся? — уж больно грубый и злой голос, знакомый до ужаса. Перед ним стояла Саша, от чего он захотел себе сверху добавить. Ужасный день. Она зло глядела на парня, готовясь защищаться. Выругавшись про себя, он хотел было молча уйти, ибо понимал, что у неё жигу не возьмёшь, как вспомнилась ситуация утром. Совпадение или ему сама вселенная знаки подаёт? Рома ни во что не верил, но упустить такой шанс не желал.       — Слышишь, Сорока, а чё это за хуйня вчера произошла? Ты если решила по понятиям жить, так соответствуй, ибо так и останешься хуеплётом, — ссутулившись, парень нахмурился и старался взять девушку на слабо. Просто так она ни за что не расскажет, единственный шанс — грубость. Рома прекрасно знал на что давить, так же знал, что Саша плохо сдерживает гнев. И большая слабость девушки был именно образ жизни, любая критика могла подействовать как спичка в комнате полной газа.       — Я с тобой лясы точить не собираюсь, пиздиться пришёл? Так меньше слов больше дела, блять, — к удивлению, никакой видимой агрессии и не было. Девушка придирчиво посмотрела на оппонента с головы до ног, а после, кажется, хотела засмеяться. Унизительно.       — Я девушек не бью, не по-пацански. Лучше скажи, за что ты Гиену отпиздила? Пацан в непонятках, как это баба в табло дать смогла, — замечая холодный взгляд Саши, невольно вспоминался Петров. Тот тоже из себя гордого и смелого строит, но почему-то казалось, что у него это получается в разы лучше. Как-то более естественнее. Хоть ни у того, ни у этой за этим холодом ничего стоящего, лишь ненависть. Бескрайняя и великая, сравнимая с морем, в которое всё впадает и не возвращается. Если глянуть глубже, то вся их сущность пропитана ненавистью, но у них ли только?       — А чё, я не допущу, чтобы на улице макруха была. Если ты старший такой себе, так это не мои проблемы. Вот только, Рома, улица чистая должна быть, хочешь, чтобы район авторитет потерял, так им стоит узнать, что такой тупиздень у руля сразу как шавок загасят. Ты мне ещё за понятия пиздеть будешь, — девушка строго высказывала всё Роме, пока он становился всё хмурее. Она действительно никогда не держала язык за зубами. Сама по себе расслаблена, а руки в кулаках сжаты. Всегда атаки ждёт. С недоверием глянув на Сороку, он таки сказал:       — Ну дал в табло раз, знать будет, как нам дорогу переходить. Значит сделал чёт этот пацан. Чё вы, женщины, всё преувеличиваете всегда.       — Это я тебе в табло щас дам второй раз, а то обычный паренёк, ебать, еле на ногах стоял. Что-то не по понятиям получается, только козлов ногами пиздят. Теряешь авторитет, Рома, — усмехнувшись, последнее слово буквально пропитала ядом, девушка быстрым шагом удалилась в свой класс. Проблемой больше, ничего толкового выяснить не удалось, зато настроение испорчено на день. Выругавшись про себя, идти спокойно курить уже не хотелось. Нужно на холод, дабы утихомирить бушующие эмоции. Ситуация самый сок. У каждой стороны своя правда, оба друг друга гасят, но чтоб Саша кого-то в таких делах обвиняла — это что-то новое. Зачем ей? В иной раз она и слово ему говорить не хотела, а здесь целый конфликт устроила. Настоящее требовало быстрых решений и действий, но слишком глупо было обвинять кого-то без видимых доказательств.

***

      Пятифан крутил сигарету между пальцами, потупил взгляд и думал о сложившейся ситуации. Ещё урок не кончился, время у них есть, но он будто сам не ожидал от Гиены подобного. Ногами никто никого не бьёт, только особо отличившихся, но до статуса ещё дослужиться нужно. Не припомнит он подходящих под описание лиц в последнее время. Значит, за просто так. Такой среди своих не нужен, даже если у них внутренние конфликты были какие. За рассуждением, Рома и не заметил, как подошёл Бяша.       — Как знал, на. Я гляжу, нема тебя, думаю, сто проц случилось чего, — резкое появление Будаева испугало, Пятифан аж вздрогнул от неожиданности. Прописав тому подзатыльник, он таки поджёг сигарету, не спеша рассказывать удивительную новость Бяше. Он же протянул обиженно гласную, принимая в руки новую никотиновую палочку. Не то, чтобы хотелось курить, но как отказать, с учётом, что они два урока не курили.       — Нехуй подкрадываться. Я с Сашей говорил, — товарищ вмиг напрягся, нахмурился и зло глянул на такого спокойного Рому, уже мирно курившего сигарету. От Бяши буквально исходила агрессия, будто побили её, а не говорили. Выдохнув облако дыма, Пятифан даже бровью не повёл, ведь стыдиться было нечего. Это его бесплатно говном облили, кто тут ещё жертва.       — Ромыч, учти, — начал Будаев, подойдя ближе, — Если на ней хоть синяк будет, я не посмотрю, что ты мой кент, — замахнувшись, он твёрдо произнёс последние слова, — отхуячу не жалея, — как удивительно у столь энергичного Бяши в нужный момент пропала и привычка «на» говорить, и голос стал твёрдым. Рома в ответ лишь усмехнулся. Зажав губами сигарету, рукой опустил его орудие пыток.       — Да с неё и пылинка не упала. Вообще-то, я потерпевший! — показывая синяк на скуле Рома скорчил лицо самого несчастного человека на земле. Друг вмиг расслабился, довольно делая более глубокую затяжку, уже на выдохе проговаривая.       — Правильно, чтоб ты пиздел меньше, на, — засмеялся парень, прикуривая свою сигарету украденной зажигалкой.       — Каблук.       — Та иди в пень, на. Лучше расскажи, о чём говорили? Я уже и голос её забыл, — неловко начал парень, было очевидно насколько ему интересно узнать про это. Когда разговоры заходили за эту девушку, у него в глазах был огонёк и неизведанная грусть. Такая одинокая и сырая. Будто подвал или чердак заброшенный.       — Да за Гиену и говорили. Она мне в красках рассказала, что я из улицы свинарник сделал. Оказывается, Гиена с парнями своими ногами пацана пиздили. А нам за это ни слова.       — Чё за пацан, на?       — А вот именно, что хуй знает, — стряхнув пепел, Рома вновь задумчиво глянул на лес, — Знать бы кто, так и понятно было бы нахуя. Хотя блять, это же Гиена, любая хуйня для него повод, — ситуация начинала уже напрягать своей неизвестностью. Выбор тяжёлый: поверить пацану или Саше. Гиене есть смысл врать, девушке нет. На то и выходит. Даже если вдаваться в теорию, обдумывать выгоду, на ум ничего не приходило. Если бы Сорока хотела сделать пакость, она бы сразу метила на них двоих, а не на кого-то там около бегущего.       — Главное, что Сашка поступила хорошо. На Гиену похуй вообще, он нам только лицо очерняет, — спокойно, даже с лёгкой улыбкой, выдал Бяша. Он никогда не скрывал своего явного раздражения к парню, но никак не комментировал его присутствие. Очевидно, что во всей ситуации его заботило только причастность Саши, ни больше, ни меньше.       — Ой, кто бы сомневался. Не знаю я, нет у меня нихуя на него, чтоб взять и выгнать, — Рома неоднозначно махнул рукой, а после тяжело прикрыл веки, словно там был написан поэтапный план действий.       — Зачем ты в мента играешь? Предъявил так и так, из-за этого нахуй идёшь, под сраку и пусть валит на все четыре стороны. Жопой своей ради его рисковать ещё, — фыркнув, Будаев будто излагал самые очевидные вещи. Друг неизвестно глянул на него, то ли с задумчивостью, то ли с озадаченно. В любом случае Бяша кивнул ему в ответ, как бы подкрепляя верность своих слов. И всё же, в них был смысл.       Курив свою сигару, Рома увидел знакомое лицо. Приглядевшись, из-за белокурых волос стало очевидно. Точно Петров, как-то уж слишком спокойно идёт, а вокруг него, к удивлению какая-то рыжая девушка. Лицо ещё такое знакомое, будто видел недавно. Очень, по всей видимости, эмоциональная, а Петров шёл абсолютно как всегда. Холодно. Рыжая что-то рассказывает, а тот даже на неё не смотрит. Ну и кино. Кивнув другу на эту картину, тот прищурился, а после скорчил удивлённое лицо. Знает её, что ли.       — Опа, это Алиска с ним что ль? — ответил на чужие немые сомнения Бяша, а после недоумевающего взгляда продолжил, — Ну эта, к которой Идиот яйца подкатывает неделю уже, на, — Рома вскинул брови, а после усмехнулся. Достаточно в стиле Антона, лезть к занятым девушкам. Мало одним людям жизнь портить, он к другим полез, молодец. Парень проследил за парочкой, утопая в мыслительном процессе. Её даже жаль стало, белокурый будто вообще не на этой планете находится.       — Пиздец, это у Петрова дар такой — чужих баб вокруг себя собрать, — засмеявшись, Рома всё глядел на эту странную пару, лишь ближе заметив их лица. Если рыжая была, то ли злой, то ли обеспокоенной, Антон же, видимо, вообще не слушал. Смотрел вперёд, для видимости иногда кивал головой. Ни больше, ни меньше, достаточно в характере Петрова. Скупой, как и все городские отпрыски. Вот только разукрашен он знатно, что ж он не может без врагов новых. Видеть на лице Антона раны — обыденность. Когда-то он слышал от сплетниц фразу, что Петрову идёт быть несчастным, и иногда Рома сам ловил себя на этой мысли. Он совсем на Пьеро из Буратино похож иногда, только ночнушку с длинными рукавами надеть — как влитой. Жизнь будто сама подбрасывала парню ситуаций, в которых он отказывался в проигрыше, достаточно грустно.       — Ебать, Ромыч, ты нахуй его так? — удивлённо спросил Будаев, на что Пятифан лишь у виска покрутил. Сам он как-то не особо на это внимание обратил, мало ли кто его избить может. Бяша же недоверчиво кинул на друга взгляд, ожидая объяснений.       — Ну ты идиот? Не я это, блять, у тебя ж были, — выкинул Рома, пытаясь согреть руки в холодной кожанке, — Та и ебать, его даже Свинья так не отмудохал бы, тут пару человек точно, — рассуждая в слух, парень особо не вникал, ибо особого интереса, что там за очередная проблема у терпил, не вызывало.       — Ебать, так вот кого Гиена отпиздил, — как-то потрясённо сказал друг, глянул на старшего, который до такой мысли сам бы не дошёл. Протяжно выругавшись, Рома в неверии кинул взгляд на Петрова, пока мысль не дошла окончательно. За что? До последнего не хотелось думать, что Гиена решил просто так, из-за слухов об их конфликтах, избить Антона. Парень он тихий, никогда особо гнилой темы за ним замечено не было, хоть он и вечно косячил по-мелкому. Но сомнения отпадают, ибо доказательства сами пришли к нему в руки, глупо отрицать и выдумывать сказки. Сорока точно не врёт, пазл складывается. Пугало то, что она спокойно может подружиться с Антоном, и уж тогда негативных встреч с ней будет больше. Зная её, такой лакомый кусочек она точно не упустит, мало того, что на внешность дивный, так ещё и против Пятифана и Будаева, ангел! Это раздражало. То, что Петров имел такой спрос у девушек неимоверно раздражало. У чужих девушек. Заметив чужую злость, друг похлопал его по плечу, сам выругавшись про себя. И Рома понимал, что если Полина увидит своего дружка в таком состоянии, то первым же делом все копья полетят в его сторону. Хотелось разбить что-то, выплеснуть эти эмоции, сделать хоть что-то.       — Сука, вот кто просил? — потерев брови, парень уже знал свой последующий план действий. Ситуация требовала действий, она их получила, так же как и он ответы. Только толку с этих ответов, если проблем стало больше? Вопрос со звёздочкой. Голова начала болеть, Рома просто развернулся и пошёл в школу через запасной выход, не желая даже встретить Петрова глазами. Ужасный день. Просто отвратительный.

***

      — Антон, ты как вообще? — уже у дверей в школу спросила Алиса. Кратко глянув на неё, он вновь потупил взгляд в пол, не имея точного ответа на вопрос. Да, он уже отошёл, но новая проблема всё никак не устаканивалась в голове, сознание словно отвергало сам факт нападения и преследования. И эта внутренняя ссора выматывала, на душе было паршиво, ещё и неизвестно, что его ждёт сегодня в школе. Вся ситуация таким грузом давила на него, что хотелось попросту отказаться от собственной жизни. Желание спокойствия, обычной анонимности среди людей и полного людского безразличия стало буквально мечтой, сравнимой с мечтой облететь все страны мира. Он уже не помнит, какого это не ждать удара ото всюду. В город хотелось безумно, хоть на неделю, отдохнуть, — Так, пошли, — схватив его за локоть, девушка решительно пошла за угол школы, проходя в неизвестном направлении.       — Мы куда? — тихо поинтересовался Петров, непонимающе глядя на рыжеволосую. Она же тактично промолчала, пока не дошла до какого-то углубления в здании. Оно было сравнительно длинным и широким для того, чтобы пару человек спокойно умещались и были незамеченными. На земле валялось пару окурков, но было сравнительно чисто, на удивление. Антон вспомнил это место, в простонародье «у повешенного», излюбленное место Пятифана. Странно глянув на Алису, в её руках уже была пачка сигарет «Salem» с ментолом. Открытая, она предлагала парню взять одну.       — Покури, Антон, даже если не куришь. В себя придёшь немного, бери, — неуверенно глянув на подругу, он таки вытянул одну, находясь в собственных сомнениях. Курить Петрову доводилось, раньше он мог себе позволить за компанию выкурить сигарету, примерно раз в неделю-две. Собственно, как приехал сюда, он курил всего два раза, последний был как раз первого сентября. В самые тяжкие периоды он позволял себе это сделать тут, соответственно, почему нет? Зависимости Антон не имел, мог достаточно быстро унять в себе тягу к никотиновым палочкам, а после даже про них не вспоминал. Подсадил его городской друг, с которым они часто гуляли и проводили время, но в отличие от него, Петров не бредил сигаретами и мог спокойно жить без них. Но сейчас отказывать совершенно не хотелось. Потому, когда Алиса протянула ему зажигалку, он не колеблясь поджёг кончик сигареты. Сделав на пробу первый затяг, Антон ощутил, как смог мягко, с привкусом мяты, проникает в его лёгкие. Горло обволакивает табачный, крепкий дым, а в теле ощущается лёгкая слабость. Точнее, Петров ощущает, что он сбросил пару килограмм в одно мгновение, ноги уже не подкашиваются, как в самые первые разы, но после половины сигареты вновь дрожат руки. Разум приятно затуманен, совсем лёгкой дымкой. Мысли исчезли, как и тревога вместе с остальными страхами. Алиса была права, это действительно помогает успокоиться. Скорее, в силу того, что часто Петров не курит. Очевидно, что заядлых курильщиков сигареты мало успокаивают. Но так приятно было почувствовать эту лёгкость, забыться хоть на пару минут. Успокоиться в это мгновение и дать голове отдохнуть. Да, для этого есть много способов, но когда жизнь сама протягивает тебе самый плохой из них, почему бы и не согласиться? В приятной компании и тяжёлой ситуации хорошо разделить сигарету, тот же случай.       — Спасибо, Алис, — затянувшись, сквозь облако дыма он видел внимательный взгляд девушки, — За всё, — добавил, после чего Алиса мягко улыбнулась, докуривая свою сигарету. Она за всё время не поднимала эту тему, но говорила о чем-то своём, несмотря на заметный холод Антона. Он ничего не мог с этим поделать, ведь только стоило школе появиться на горизонте, как его эмоции холодели. Будто рефлекторно, по привычке, за всё время чувства к школе притаились и ожесточились, разрешая ему быть сдержанным во всём. Девушка, кажется, всё это чувствовала, сама становилась будто сдержаннее. Но парень верит, что это в силу достаточно сильной эмпатии, а не каких-либо школьных конфликтов.       — Не за что, Антоша, я сразу поняла, что ты человек хороший, — добродушно и со смешком произнесла подруга, выкинув окурок и сразу затоптав его подошвой. Хмыкнув, стало до того легко, что хотелось улыбаться и смеяться над всем на свете. Даже если бы ему сейчас дали вместо сигареты наркотики, Антон без задней мысли скупил всю. Алиса выгнала бровь на его поведение, будто не находя в своих словах шутки.       — Это когда я будто в припадке тебя чуть кулаком не огрел? — она демонстративно цокнула, на что Петров засмеялся. — Мы ведь всего-то пару часов знакомы, — именно из-за этого Алиса и ощущалась как эти дамские, дешёвые сигареты: без них спокойно, но с ними так легко и непринужденно, что хотелось закурить ещё одну, а после и ещё, пока в пачке не останется ни одной.       — Ну и что? Не нужно знать человека годами, чтобы понять, что он хороший, — возразила, по-умному глянув на парня. Он же улыбнулся, думая над тем, что в принципе она права. Иногда по людям видно сразу, что они из себя представляют, собственно, в чем-то она точно права.       — В таком случае, ты тоже очень хорошая, — лучезарно улыбнувшись, Антон вышел из своеобразного кармана, желая пройти в здание. За всё это время, если быть честным, он продрог. А девушка и подавно, давно заметно, как у неё руки от холода покраснели, вместе с щеками. Алиса же отправилась за ним, начиная разговор на какую-то отмеченную тему, с привычным энтузиазмом и жестикуляцией. В этот раз Петров её слушал, пытаясь что-то спрашивать, дополнять и просто реагировать. Новое знакомство, которое за неделю, над ним, то ли решили поглумиться, то ли пытаются скрасить весь ужас в жизни таким образом. Антон не был против, ведь вот так спокойно слушать рассказы подруги про её любимого кота, ощущалось так приятно и комфортно. По-домашнему. Чего ещё нужно для умиротворения?       — Антон, ты вообще в каком классе? — уже в коридоре школы поинтересовалась Алиса. Антон ещё при входе хотел привычно оглянуться, но вовремя себя одёрнул. Было непривычно общаться с девушкой и не быть начеку. Господи, да он точно свихнулся.       — 11-Б, а ты? — девушка остановилась поправить свои волосы, а Петров невольно заметил, что у девушки очень гармоничная внешность. Она красива, но не запоминается, правда рыжие волосы давали ей ту самую изюминку, из-за которой образ таки остаётся в памяти. Антон прекрасно знает, что причёска сильно меняет внешность. Иногда, даже необычная внешность теряется за неудачным выбором прически. У Алисы же было в точности наоборот, именно волосы подчёркивали её аккуратную внешность.       — 11-В, у нас урок на одном этаже как раз, пошли.       Дошли они в тишине. Парень витал в своих мыслях, уже не решаясь думать о сегодняшнем дне. Устал, будь что будет, лишь бы домой добраться. Хотя, там ситуация не должна быть лучше, ведь у отца выходной. Убегал от одного психа, чтобы самостоятельно прийти к другому — это не жизнь, это абсурд. Как только Антон хотел пойти в свой класс, девушка аккуратно остановила его за руку. Непонимающе на неё глянув, он остановился и развернулся всем корпусом, ожидая действий.       — Антон, ты заходи ко мне на чай в любое время, мои двери всегда открыты. Не переживай насчёт всего этого… Я верю, что всё наладится, — она облегчённо выдохнула, словно хотела давно сказать это, но не решалась. Убрав прядь, которая лезла в глаза, Алиса улыбнулась своей привычной и нежной улыбкой, на что ей ответили тем же.       — Спасибо, Алис, ты тоже если помощь нужна обращайся. Я тебе всю жизнь должен буду, за то, что просто дверь открыла, — Петрову действительно казалось, что если бы она не открыла дверь, всё просто так не кончилось. Или этот некто за ним вернулся, или Антон тот час сляг с нервным срывом. Варианты самые разные, думать о них совершенно не хотелось. Попрощавшись с Алисой, Антон прошёл мимо своего класса, после чего открыл дверь и спустился по пожарной лестнице на второй этаж.       Он давно заметил одну интересную вещь: многие двери школы просто-напросто не закрываются. Они плотные, нужно сильнее толкнуть, чтобы открыть, но на ключ их никто не закрывает. Таким образом открывается куча кабинетов, а ключи есть только от непосредственно классов и, видимо, самой школы. Даже на крышу через пожарную лестницу можно пройти, дверь туда прикрыта замком, который просто весит без своей главной функции. Такой беспечности Антон не понимал, но в этом здании одобрял полностью. Именно здесь хочется почувствовать себя в зазеркалье, пройти сквозь стену, остаться в пыльном забытом кабинете перед закрытой дверью. За ней кипит жизнь, тысячи сценариев событий слились в бесконечном гуле голосов, а он стоит здесь один, в своём тихом и мрачном одиночестве, с такими тихими мыслями и громким молчанием. Ощущается, как пустая зимняя улица в преддверии нового года. Идёшь по пустой улице, ощущая комфорт и уединённость, зная, что в каждом доме сейчас суетятся люди из-за праздника. Так же и здесь: безмерно Антон смотрит на свои руки, обвитые полумраком и увечьями, а за дверью звонок и крики детей, топот, полный хаос. Ты один. В этом тёмном и холодном помещении, находишься здесь и одновременно не в этом месте. Видишь руки, а свои ли руки? Может, есть где-то дверь, зайдя в которую больше не будешь собой? И если есть, то где? Иногда Антон бы всё отдал за такую возможность. Мир словно умер в этом тёмном, якобы закрытом помещении, будто впал в спячку. Люди живут и любят, но где-то там, за стенами, а здесь царит страдание и боль. И это то, чем Антон живёт уже несколько лет, будто мир остановился не на этом помещении, а на нём.       Тихо открыв дверь, Петров пытается выцепить белую макушку из толпы, но выходит плохо. Замечает знакомую девочку, с чёрными, как смоль, волосами. Кажется, Настя? Оля ни раз рассказывала про свою школьную подругу, она приходила к ним в гости, как и сестра к ней, а имени Антон всё так же не запомнил. Вышел на встречу к девочке, она сразу обратила на него внимание неловко поздоровавшись.       — Привет, Насть, не видела, где Оля? Я её найти не могу, — сразу приступил к теме парень, глазами так же выискивая сестру.       — Она, кажется, на третий пошла тебя искать. Вы что-то разминулись, всё в порядке? — аккуратно поинтересовалась предположительно Настя, сконфуженно поправляя рукава своего сарафана. Было видно, что находится в компании старшеклассника ей не комфортно. Поэтому, Антон не смел ей докучать.       — Всё нормально, спасибо.       Быстро протиснувшись сквозь детей, он поднялся на третий этаж, теперь уже тут выискивая сестру. Какого было его удивление, когда Оля нашлась в компании Полины, что-то активно обсуждая и жестикулируя. Стояли они у окна, спиной к проходу, из-за чего не видели старшего. Антон же тихо подошёл к ним, внезапно положив руки на чужие плечи, в то же время у самих ушей проговаривая негромкое «Бу!». Они вскрикнули и резко обернулись, но крик быстро растворился в оживленном хаосе коридора, даже не вызывая особо удивлённых лиц.       — Антон, где ты был? — Оля сразу кинулась в объятия брату, обеспокоено глядя в темно-голубые глаза. Петров ей спокойно улыбнулся, не желая передавать младшей собственную тревогу и гнетущие чувства неминуемого. Сейчас он здесь и живой, сейчас всё спокойно и мирно, значит сейчас сестра не должна волноваться. Слишком глупо просвещать её в такие дела, не для её психики. Улыбнувшись, он обнял сестру в ответ, пока в груди плавилось чувство нежности. Оля успокаивала своим одним видом, что уж говорить про её объятья.       — Там где был, уже меня нет, — отшучивался, не убирая доброй улыбки, из-за чего сестра начала только злится.       — А если серьёзно? — встав в свою непробиваемую позу, девочка неосознанно нахмурила брови и поджала губы. Сложенные руки и строгий взгляд, то, что Оле передалось от матери в полной мере. В такие моменты она становилась диктатором, против слова которого не попрёшь. Тяжело вздохнув, он точно из всего не хотел сейчас придумывать отмазки, где же находился последние три урока. Но сестра непреклонна, как всегда, в своей манере.       — Оль, мне просто нужно было помочь своей знакомой Алисе. Мы засиделись, даже не заметили, что время пролетело. А я великодушно подумал, как там моя сестричка без своего братца, горюет наверное, надо прийти.       — Да прям таки, авось Алиса и заставила, — чужой взгляд потеплел, сестра закатила глаза и отпустила руки. Антон знал, что она не будет выпытывать зачем, что, как и нагло этим воспользовался. Если ничего не знающую Олю можно было обмануть, то Полину, по взгляду которой прекрасно видно, что она уже в курсе, — невозможно. Светло-голубые глаза так и кричат, что разговор их будет иной, без вранья и сказок. С чем Петров молча соглашается, прокручивая весь ужас заново, ведь его вновь придется рассказывать.       — Ладно, Тош, я побежала, у меня физкультура просто. Полина, пока! — прикрикнула убегающая Оля, а Морозова ответила ей то же в след, махая рукой. После чего она с пониманием и слабым осуждением глянула на друга.       — Сестру обманывать не хорошо, — лишь сказала она, после чего Антон встал рядом, спиной облокотившись на подоконник.       — Не хочу её в это просвещать, — Отрезал парень, на пробу вновь коснулся лица. Синяки отдавали холодным неприятным чувством. Словно, это вовсе не его часть тела, такое отдалённое касание, место онемело и не давало чувствительности напомнить о своём существовании. Надавив, боль выиграла в этой неясной битве за лидерство. Она ныла, из-за чего он недовольно прикрыл глаза. А вместе с ней перед глазами картинкой пролетел вчерашний момент: его руки, носок ботинка, снег под ним и удары. Шумно выдохнув, он вслушался в слова девушки, которая что-то говорила.       —… и со всем этим, ты думаешь, что она не узнает? — она с неким разочарованием глянула на парня, но тот и бровью не повёл. Услышал только часть фразы, но и того было достаточно. Петров уверен, что Оля уже давно знает. Её взгляд, слова и тяжёлые вздохи на любую ложь выдавали это, и он слова не скажет, пока не придёт тому время. Надо ли ей эти объяснения? Конечно, только Антону они явно не нужны. Сестра должна знать столько, сколько позволено в её возрасте, остальное останется на плечах старшего брата, а пока, ей точно не стоит заботиться о проблемах Антона.       — Полин, давай не будем? — холодно проговорил, прожигая взглядом пол. Проблемы навалились так резко, что голова тяжким грузом ощущалась на плечах. Взгляд сквозь холод сочиться усталостью. Но перед Полиной он, как всегда, стойкая гора. Или же ему так казалось. Иногда, этот образ был собственной ношей, но Петров бы ни за что не избавился от него. Морозова, кажется, осеклась.       — Прости, — негромко сказала она, виновато глядя так же куда-то в пол. Будто осознала, что сказала лишнего, явно не в то время, — Это правда? — её голос быстро исчезал в шуме коридора, но Антон слышал прекрасно. Так же и понимал про что она. Он совершенно не хотел объясняться или рассказывать.       — Да, — спокойно и твердо сказал старший. Спрашивать откуда информация, казалось бессмысленным. Ответ простой и очевидный — Смирнова. У кого ведь ещё есть мать учительница, которая легко расскажет всё, что нужно. Злиться не осталось сил, хотелось домой и спать, уж явно не находится в этом месте среди людей. На него давили эти стены, словно грузом падали на шею. Голова кружилась и тело неистово ныло. Хочется домой, просто поспать по-человечески.       Девушка заметно растерялась, её глаза в неверие забегали по лицу парня, пытаясь найти хоть намёк на шутку. Но его не было. Она не знала, что сказать, что сделать, как себя вести. Петров неприступный, стоит абсолютно никакой, не понять, он сейчас от страха готов в петлю лезть или на любую поддержку фыркнет и пропадет на какой-то срок. Непредсказуем, нечитаем, словно книга, закрытая на сотню замков. Ключи разбросаны по всему миру, потрать всю жизнь — не откроешь.       — Я… Прости, с тобой всё в порядке? — дабы не создавать неловкую тишину, Морозова аккуратно коснулась его плеча. Антон кивнул, опустив голову. На глазах навернулись слёзы, почему-то, ему действительно хотелось просто прорыдаться в плечо девушки, но одна лишь мысль об этом заставляла все его внутренности неодобрительно встрепенуться. Он не мог себе такое позволить, поэтому, внезапно возникшие слезы были скрыты за волосами, а руку с плеча хотелось стряхнуть. Полина делает его слишком мягким. Это ужасно. Хотелось уйти от девушки, лишь бы её расслабляющие чары отпустили глупую голову.       Звонок.       Сорвавшись с места, Антон даже не дождался подруги, промчался к классу химии, пытаясь сосредоточиться на сегодняшнем дне. Который только начался, а принес за собой немалые беды. Петров ненавидел свою добрую натуру, ведь быть ко всем безразличным — это одно, а быть кому-то другом — это уже другое. Если к первому привык, то со вторым были проблемы. Он не умеет держать грань, всё либо слишком хорошо, либо ужасно. В этом Антон и завидовал Морозовой. Слишком хорошей. Слишком идеальной. Взгляды сыпались отовсюду, это не нужное внимание лишь давило на грудь. Впервые в жизни хотелось постыдно закрыться в какой-то коморке. От всех.

***

      Послышался свист: — Эу, Гиена, давай-давай сюда иди, — заприметив знакомое лицо, с привычной компанией вокруг, Рома сразу подозвал к себе парнишку. Тот же неуверенно начал подходить, не желая говорить со старшим. Идиот был с ними, вместе с Мельницей. Мельница — это Ваня Мельницев. Хороший и проверенный парень, сам по себе добрейший, но только не когда дело касалось разборок, не посчастливится встретить такого по ту сторону. Кремень, а не парень. Пятифан на него так же мог положиться, доверить какие-то внутряки, про которые знать только Бяше положено. В силу жизненного опыта, и так же опыта кадетской школы, Ваня всем был как отцом. К совсем зелёным добр, к молодняку всегда с помощью идёт. Мог наставить на путь истинный, подсказать в привычной «отцовской» форме. Рома сам неоднократно обращался за советом к парню, но всё это оставалось в тайне, что и не удивительно. Единственное, что в Мельнице раздражало: так это заносчивость. Иногда парень вовсе себя не контролировал, не мог вовремя остановиться и просто отпустить. Всегда шёл до талого, Пятифан как-то говорил ему, что тот точно когда-то за убийство сядет из-за особенностей характера. Собственно, сейчас Ваня был абсолютно спокоен и находился здесь чисто из формальности. Компания и их негласный лидер неуверенно приблизились. Сам же Гиена выглядел достаточно спокойным и даже расслабленным. Ожидает похвалы, не иначе.       — С братьями здороваться нужно, а вы так неуважительно, — лукаво произнес старший, пока Гиена слегка побегал глазами по сторонам. Не встретив там, видимо, поддержки, он лишь принялся что-то выдумывать. Его парни неловко переглядывались, находясь поодаль.       — Так мы к вам и шли! Не разглядел просто вы, не вы, — бодро отозвался парень, а пацаны вокруг него закивали, якобы подтверждая. Идиот на это выступление цокнул языком и вновь закурил, даже не наблюдая. Бяша же, по привычному ему поведению в таких местах, был серьёзен, пусто глядел на Диму. Всё же, Будаев действительно умел быть серьёзным, в обычной жизни иногда это напрочь забывалось.       — Не разглядел, говоришь… Это я тебя, Гиен, не разглядел, — воодушевленно начал Рома, после чего положил в карман нож, который любил крутить в руках просто так, этот момент не был исключением. С выдохом, лениво подошёл к парню, — Тут у нас слушок пошёл, — кратко оглянулся на своих друзей, — Что Антона Петрова кто-то вчера избил вечером, не ты ли это, а? — понизив голос, Пятифан ухмыльнулся, оказывая впечатление явного одобрения. Гиена замешкался, слегка переминаясь с ноги на ногу.       — Антон Петров? Впервые слышу, — максимально убедительно попытался сказать, после чего Рома махнул рукой, цокнув, отмахнувшись от оправданий. Его рука легла на плечо младшего. Слегка наклонив в бок голову с лукавой полуулыбкой.       — Та ладно тебе, я ж знаю, что кроме тебя никто бы такое не сделал, — старший выглядел слишком убедительно, чтобы не поверить. Ладонью ощутил, как тело Димы расслабилось, а сам он слегка заулыбался. Рыбка клюнула, пора узнавать формальности, — А ты увиливал. Чё, с Полинкой мне помочь решил, да? — подмигнув, Пятифан с улыбкой кивнул, создав оболочку веселого старшего брата. Вот только эта мысль его посетила ещё там, в курилке, стоило увидеть Петрова разукрашенным. Зная, как Гиена любит влазить туда, куда не просят, такая абсурдная причина вполне реальна. Вот только кровь в жилах закипала, стоило просто появится этой небылице в голове. Не то, чтобы Рома жалел или дорожил Димой, как участником их банды, но сейчас искренне желал, дабы тот ответил отрицательно или по крайней мере соврал. Руки чесались всё это время, всё зависит от короткого ответа со стороны младшего, быть может, сегодня руки марать не придётся.       — Та я видел, что из-за него у тебя с телкой той не клеится, а руки об него марать не хочешь, вот и решил помочь, ёпта, — в конце хихикнув, он с некой гордостью глянул на старшего. Секунда и будет взрыв, о котором уведомлены лишь люди за спиной Ромы, но сделать ничего нельзя, ведь полностью заслужено. Мысли в голове злорадствовали. Сам подписал себе приговор. С той же дружелюбной улыбкой, Пятифан убирает руку с плеча, перед этим хлопнув, чтоб после этого со всей дури ударить оппонента прямо в челюсть. Хук вышел достаточным, чтоб и жизнь пролетела перед глазами, и слышать мог. Сразу же упав, до Димы видимо не сразу и дошло происходящее, но это осознание пришло в момент, когда сильные и особо больные удары сыпались, казалось, отовсюду. Это осознание ему уже не поможет, мысленно Гиена надеялся на своих товарищей, но понимал, что те уже дай боже где-то бегут по улицам посёлка. По лицу текла кровь, то ли из-за точного удара в нос, то ли из-за удара куда-то в бровь. Рома бил расчётливо, не переусердствовал, но и не жалел. Друзья молчали, будь сейчас полная тишина, то было бы слышно, как тяжело курит Андрей или что-то про себя говорит Бяша. Но Пятифан слышал лишь мычание и хныканье, вперемешку со звуками ударов. Ещё никто так не посягал на его честь.       Пытка закончилась, после которого на него сверху плюнули, Рома так же спокойно сел перед ним на корточки, вглядываясь в разбитое лицо. Вроде и стаю свою собрать смог, а сам тупой такой, это ж надо. Склонив голову вбок, парень всплеснул в ладоши.       — Это тебе за то, что ты в дела старших влазишь, — спокойно проговорил Пятифан, после чего подозвал к себе Бяшу, тот без лишних слов массивно ударил ногой младшего куда-то под рёбра, а после в печень. Несмотря на то, что под ним парень скрутился и лишь выплевывал кровь, параллельно пытаясь схватить ртом воздух. В своих тяжёлых сапогах Будаев не жалел ударов, не обращая внимания на какие-либо звуки Гиены. А тот их издавал. И ревел, и кричал, и умолял, и мычал из-за чего Рома скривился, — Всё, харэ, — Бяша так же непринуждённо отошёл назад, ругаясь себе под нос, видимо, запачкал сапоги, — Это тебе за то, что самовольничать решил и пошёл против слова старшего, — выпрямившись, Пятифан кратко подозвал к себе Мельницу и Идиота, — Он ваш, не переборщите только, — пока парни одаривали ударами тело, которое находилось в полусознании, Рома сказал ему последнее, — А это тебе за то, что ты фуфлыжником стал, Дима. С этого дня наша лавочка для тебя — закрыта, — отвернувшись, он подошёл к курящему Будаеву, который не смотрел на побоище и выглядел, в принципе, достаточно безразлично, — Бях, а ты проследи, чтоб каждого, кто Петрова тогда пиздил, на районе выловили и отпиздили как следует.       — Будет сделано, Ромыч, на, — парень потушил носком ботинка окурок, кивая другу в направлении школы. Тот же согласно кивнул, из-за чего они молча двинулись на оставшиеся уроки.

***

      «Как же меня эта стерва раздражает! Сидит вся такая спокойная, аж из себя выводит!»       Такого содержания ему на парту прилетела записка. Аккуратный почерк, с особенной прописью некоторых букв, с потрохами выдавали отправителя. Полина кратко глянула на него, но парень выглядел недоумевающе. Осмотрев класс, его взгляд упал на Катю, которая спокойно записывала конспект, и пазл сложился. Мягко усмехнувшись, Антон слегка протер веки от полусна на парте, а после принялся писать ответ на том же листочке. Задание он, с чистой совестью, прослушал. Но, кажется, нужно было написать конспект по параграфу, поэтому сегодня Антон разрешил себе получить хоть двойку, хоть кол. Безразлично, когда он химию отлично понимал и без этого.       «Ты о чём? Или мы просто так решили Смирнову обосрать? Я, если что, всегда за.»       Аккуратно под ноги кидает ей ту же записку со своим не особо идеальным почерком. У Петрова он более быстрый, не умеет он писать медленно, поэтому, некогда красивые буквы кое-где бывают даже недописанными. Собственно, даже если присмотреться, то вряд ли можно заметить эту ошибку, ведь его почерк, как говорят в народе, «докторский». Даже при большом желании, выводить аккуратно буквы или элементарно перестать писать в тетради с наклоном девяносто градусов — нечто запредельное. Главное, что он понимает его, хотя многие учителя часто из-за этого скандалят или занижают оценки. Ну и чёрт бы с ними. Полина аккуратно поднимает клочок бумаги, незаметно читая и отправляя тем же путём. Смирнова, сидящая на первой парте, благополучно не видела этой почты, как и многие из класса. А кто видел на задних партах — не возникал, не стукач, всё-таки.       «Ну как ты не видишь? Эта мерзавка всем рассказала про ситуацию утром. Не замечаешь, как на тебя изредка оборачиваются заинтересовано? Наживается на горе, если б она такое пережила, интересно, так же всем направо и налево разболтала?»       Прочитав гневное послание, Петров невольно усмехнулся. То, что Полина волновалась о его чувствах было действительно приятно, просто Антон более спокойный человек, да и к тому же, давно привык к этим подлостям со стороны блондинки. Вот только взглядов на себе он в действительности не замечал. Подняв голову, резко столкнулся с взглядом одной из одноклассниц, которая смотрела на него через плечо. Получив ответный взгляд, отвернулась к учителю, а парень фыркнул. Стало как-то не уютно и до удивления холодно. Холодок пробежал по спине, это было нахлынувшее воспоминание утра, которое только слегка забылось. Хотелось к чертям вновь сбежать с урока, и даже эта непринуждённая переписка уже не вызывала улыбку. А Морозова, кажется, даже заметила, как поник парень, из-за чего кивком спросила всё ли нормально. Кивнув, Антон принялся писать ответ.       «Ну, а чего ещё стоило от неё ожидать? Змея она и в Африке змея»       Стоило «отправить» свою записку, как их учительница химии резко крикнула:       — Петров, Морозова, а ну прекратили бумажками кидаться, после урока наговоритесь! — гаркнула пожилая преподавательница, принимаясь объяснять очередные реакции. Под её нудный рассказ, даже не отреагировав на замечание, Антон улёгся на свою парту, напрочь не слушая очередную тему. Было просто-напросто всё равно на учебу. Как минимум сейчас. Мысли заняли теории заговора и вся чертовщина, что происходит вокруг него. Как такое вообще возможно?       Сначала — рисует рисунок неизвестной ему девушки с чудищем за спиной. После — его творение оживает в его снах, якобы предупреждая о возможной опасности. И в завершение — эти предупреждения становятся явью, а сам Петров находится на грани смерти. Что за череда событий? Или, быть может, совпадений? Подняв голову, парень лишь хмуро смотрит в окно, понимая, что таких совпадений попросту не бывает. Но как объяснить эту магию вокруг него? Да, ему снились вещие сны раньше, но… Они были совершенно иные. В них Антон будто видел всё обрывками, а если участвовал, то всё было очень завуалированно, никто не остерегал его о приближающейся опасности. Лишь сиди и думай: это обычный кошмар или вещий сон. Только загвоздка в том, что все вещие сны Петров не помнил, вспоминал лишь тогда, когда ситуация из сна происходила в реальности. Тогда его окутывало ощущение дежавю, которое давало нормально так подвиснуть на какое-то время в прострации. Тут же всё по-другому, ему буквально на блюдечке с голубой каёмочкой всё вывалили. И тогда вопрос уже в другом.       Был ли это сон?       Петров пытался распутать мысли, выдвинуть хотя бы одно логическое объяснение, но не получалось. Сколько всего взвалило на его плечи, наковальней приковывая к полу. Хотелось домой. Просто закрыться в комнате и поспать добрую тройку часов, забыть о реальности хоть на мгновение. Больше разбираться не хочется, единственное желание: чтобы весь кошмар вокруг него закончился. Вот бы открыть глаза, оказаться в своей кровати, услышать привычную музыку из радио, а на кухне увидеть бабушку, которая жарит картошку. Дед где-то вновь копошится в огороде, чтоб потом прийти поесть и лечь на дневной сон. Бабушка приветливо встретит внука, разговаривая с ним на любые темы. Из окна пытается пробиться солнечный свет, но из-за белой шторки, которая закрывала лишь нижнюю часть окна, и таких же тряпок, но они уже закрывали верхнюю часть, у лучей не было и шансов. Лишь приоткрыта форточка, дабы дым со сковороды не оседал на свежесть дома. Дом. Именно здесь он был дома. Там и осталось его счастье, жизнерадостность и какой-либо намёк на обычную жизнь будущего подростка. Этого никогда больше произойдёт, как же Петров винит себя за то, что не ценит этого раньше.       — Антон! Да на тебе лица нет, тебе нужно поесть, — Полина отчаянно пыталась затащить друга в столовую, на что тот так же отчаянно сопротивлялся. В школе он никогда не ел, выработал в себе привычку не завтракать и не обедать, нарушать её совершенно не хотелось. Но Морозова была непреклонна.       — Полин, я не хочу, правда, — жалобно произнёс парень, пытаясь придумать аккуратный путь отступления, дабы убежать от этой навязчивой девушки. Как же эта навязчивость раздражала. Ведь и не отстраниться от неё, будто на привязи держит, раз решил сблизиться — терпи. Не понимал он этой заботы, словно несколько лет знакомы.       — А я не хочу даже это слышать, — Антон сдался, ведь после сигареты есть действительно хотелось. Натощак курение всегда ощущалось ярче, из-за чего он всё время был будто под градусом, пытался мириться с убивающей тошнотой, но тщетно. В который раз идёт на поводу у Морозовой. Не дело.       В столовую они шли молча. Точнее, Полина что-то воодушевленно рассказывала, но Антон не слушал. Со стороны казалось, будто девушка сама с собой разговаривает, а он так рядом проходил. Сейчас, несмотря на все прелестные качества, Полина кажется ему угрозой для собственной стены безразличия, которая слегка пошатнулась, стоило девушке подобраться слишком близко. Рано, слишком рано для того, чтобы вот так спокойно плакать перед Морозовой. Что случилось сегодня утром, Петров был жесток сам к себе, не позволяя спускать такое на пережитый ужас. Слишком отвык от такого нежного к себе отношения, ведь прожитый год держал Полину от себя на расстоянии. Они гуляли пару раз, могли как-то посидеть на уроках вместе, поговорить, но всегда Антон был словно далеко. Он будто там, за стеклом, стоит безразличный и лишь наблюдает за потугами девушки сблизиться. А сейчас, парень добровольно приоткрыл окно, с опаской вслушиваясь во все слова, жесты, оценивая взглядом. Не нарушает границ комнат, но кажется, будто личные границы уже очень давно нарушены. Мерзко. Избыточная желудочная кислота дала о себе знать, изжога ударила с безумной силой, всё же стоит поесть.       Антон сверлил взглядом пюре и котлету, то ли о чем-то думая, то ли пытался мысленно договориться с блюдом магическим образом исчезнуть. Взяв в руки вилку, он выдохнул и закрыл глаза. Быстро набрал какое-то количество еды и положил себе в рот, сразу же проглотив. Пища ощущалась чуждо, но приятно, организм уже отвык от какой-либо еды. Вкуса он предпочёл максимально избежать, просто глотая мелкие кусочки. Полина удивлённо на него глянула, тщательно пережёвывая еду, но решила промолчать. Желудок всё равно противился еде, лёгкая тошнота давила в горле с особым усердием, но Антон давно научился игнорировать её.       — Ты куда? — спросил парень, заметив, как подруга встала и собралась уходить. Она подала губы и отвела взгляд, будто провинилась.       — Меня просила Татьяна Александровна помочь, не теряй, — с этими словами девушка ушла со столовой. Проводив взглядом её до лестничной площадки, Антон тяжело вздохнул, уткнувшись в свою тарелку. Вроде и хотелось в одиночестве побыть, но стоило всем уйти, как голова опустела. Мысли больше не рвались философствовать, а голос стих. Всё стихло и исчезло. Люди вокруг говорили и стучали приборами об тарелки, ругались и что-то кричали, Петров же никого не слышал. Так и сидел в полном опустошении, зациклив взор на столе.       — Опа, спортсмен, здорова, — раздалось над ухом, из-за чего Антон резко поднял голову. Перед ним красовалась никто иная как Саша, с тарелкой в руках и чаем. Парень удивился, так и застыв, на что девушка хихикнула и поставила свою еду на стол рядом. Отойдя от лёгкого шока, он обернулся на всех и, не обнаружив никого знакомого, выдохнул. Вновь обернувшись на новоиспечённую знакомую, Антон взволнованно пробежался глазами по её лицу. Его посещали мысли о том, что такая благодетельность просто так с рук не сойдёт, хоть и хотелось верить, что хотя бы девушку не тронут. К его удивлению, но на лице у Саши ни царапины, а сама она с усмешкой смотрит на молчаливого знакомого, — Что, не рад видеть?       — Прости, не ожидал просто, — и это было правдой, ведь, казалось, что она забудет про него в принципе. Что уж говорить, про какое-то дальнейшее общение. Саша выглядела сегодня расслабленной, улыбалась, в хорошем настроении видимо. Что характерно — в школе не изменяла своим вкусам в одежде, поэтому на ней были спортивные штаны и тёмно-синяя мастерка. Видимо, с внешним видом девушки или просто смирились, или все замечания бестолку, — Спасибо тебе за вчерашнее, — сказал тише, будто эти слова дались ему с особой трудностью. И что сегодня за день благодарностей такой?       — Да не за что, брат, любой нормальный человек на моём месте бы так поступил, — она приветливо дала ему руку для рукопожатия, на что Антон не задумываясь ответил. Слабое тепло разлилось в груди. Нет, всё-таки Саша — другая, — Я чё сказать хотела, — прерываясь на глоток остывшего чая, девушка вмиг стала слегка встревоженной, — Ты это, ходи аккуратнее. Пятифан сегодня за Гиену у меня допытывал. Но ты не боись, я прямо не говорила, что ты это, но мне кажется он и без того понял, — тяжёлый вздох, она смотрит как-то виновато, пока Петров хочет посильнее приложится об стол головой. Пожалуй похвалит за старания, хотя и не припомнит, чтоб встречался с Ромой сегодня, но этого черты только не знают, у него глаза везде. Всё знает, всегда такой до трясучки знающий про всё и всех. Будто в душу смотрит, все полочки перебирает, каждую щель рассматривает, что нужно находит и исчезает самодовольный. От одного воспоминания этого волчьего взгляда, брови нахмурились. Для полного счастья не хватает только очередного конфликта с Пятифаном, а как же! Мало ему неприятностей, день ещё явно может быть хуже.       — Спасибо, что уведомила, — с сарказмом кинул тот, вновь утыкаясь хмурым взглядом в еду. Саша цокнула, опустошая стакан с чаем. Антон вновь погрузился в свои гнетущие мысли, в список добавляя очередную проблему. Нет, Рома один из первых появился в этом списке, но сейчас всплыл вновь, как некий резон на этот день.       — Не ссы, я по Гиене хорошо так прошлась, ну и по Пятифану тоже конечно, — гордо заявила девушка, на что получила заинтересованный взгляд. Петров не понял серьёзно ли она, и в каком смысле проехалась, но после её гордого за себя вида начал догадываться. Да такое невозможно. Ударила? Или просто наговорила гадостей? Антон мысленно надеется на второе. Пусть, она явно не впервые связывается с Ромой, но помимо него есть ещё очень много таких же, как он, а бывают и похуже.       — Он тебе хоть ничего не сделал? — лёгкая взволнованность всё-таки чувствовалась в голосе, но после того, как она фыркнула, как рукой смыло. Показательно покрутив головой, Саша продемонстрировала свою идеально чистую кожу. Ни царапины. Окончательно выдохнув, Антон вновь продолжил есть, поглядывая на девушку.       — Ещё чего, это я его скорее, — ощутив недоумевающий взгляд, закатила глаза, — Короче, иду такая, вижу этот по лестнице спускается, ну я чё? Пошла в класс свой. Как чувствую, мне кто-то руку на плечо кладёт, я его правой, левой, и всё готовый, — в моменте Саша начала жестикулировать, на что Антон рассмеялся. Она удовлетворённо улыбнулась, — Так что, если увидишь на Пятифане синяки, так это моя работа, — вскинув подбородок, девушка довольно наблюдала, как парень не может со смеху успокоиться.       — Моё уважение, — вытирая несуществующую слезу, он продолжает есть, слушая другие рассказы Саши про эту великолепную встречу. Он конечно не одобряет насилие, но в случае Ромы было явно заслуженно.       —… и я такая: «Теряешь авторитет, Рома». Волосы назад и пошла, блять, видел бы ты его лицо, — не сдержавшись, девушка сама засмеялась, а за ней и Петров, представляя потерянное лицо Ромы. В груди затаилось какое-то возмездие, радость. Это меньшее унижение, которое может испытать Пятифан за все его злодеяния, но как же сладостно чувство, что его хоть слегка поставили на место. Последние минут десять они шутят шутки про эту ситуацию, а Антон ощущает себя так… Беззаботно. Лишь звонок смог перебить этот момент, возвращая с небес на землю. Как же у неё это получается? Вокруг Саши царила такая спокойная и располагающая к себе энергетика, что забыться в её компании — обычное дело. Наверное и не вспомнит, когда так безмятежно с кем-то смеялся. Увидев такое зрелище — люди, знающие Антона, с шокированными лицами бы проходили мимо. Морозовой понадобилось три месяца, чтобы парень более менее спокойно принимал её компанию, а Саше понадобился день? Даже меньше! Немыслимо!       Девушка оглянулась, будто источник звука находился прямо над ней, после чего встала из-за стола. Петров же остался сидеть, наблюдая за чужими действиями. Столовая была наполовину пустой, но Антон уже пару минут ощущал неприятное чувство, будто на него кто-то смотрит. Пока говорил со знакомой — оно ощущалось мимолётно, как-то беспокойно, но терпимо. Сейчас же, это неприятное чувство обострилось, только хотел обернуться, как Саша обратила на себя внимание.       — Короче, спортсмен, ты по лесу ночами не ходи, — как-то серьезно произнесла она, на что по телу прошлись недобрые мурашки. Перед глазами вновь утренние воспоминания, а ком в горле поспешно сглотнули. Непонимающе глянув на Сашу, она смотрела куда-то вдаль, — Звери дикие водятся, ещё и Пятифан непонятно что затеял, — от первого холодок пробежал по спине, добил всё хмурый взгляд девушки. Попрощавшись, та удалилась, оставляя Антона с собственными мыслями. Взгляд непонятно откуда начал тревожить, но оглянувшись, он не заметил источника. Резко встав, поспешил поставить грязную посуду и удалиться из столовой.

***

      Антон смиренно записывал все предложения с доски, не обращая внимания ни на что. Ни на какой-то пытливый взгляд Смирновой: девушка по непонятной причине сверлит его взглядом уже пару минут, совершенно не стесняясь, хотя сама сидит буквально под доской. Петров уже порядком устал от её выдумок, то вчера вся школа гудела о новоиспечённом молодом маньяке, а сегодня оказалось что на этого «маньяка» напал ещё один маньяк. Конкуренцию нигде не любят, что уж.       Хотелось быть умнее — просто не обращать внимания, но, судя по вчерашнему конфликту, просто не выходило. Быть может, дело было вовсе не в Антоне, точнее частично в нём, скорее в напряжённой обстановке этого любовного треугольника. Полина периодически поглядывает пытливо на Петрова, ожидая хоть какой-то реакции, но тот вновь решил сделать некий откат в их отношениях и просто отстраниться. Поэтому, недавно прилетевшая, записка от Морозовой где-то далеко в рюкзаке, ответ на неё Антон даже не собирается писать.       «Антон, я вижу безразличие в твоих глазах, прекрати обращать внимание на Пятифанова, иначе я с ума сойду! Что происходит?»       Легко сказать, но и дело было совершенно не в Роме. Нет, лёгкий страх новых увечий был, но парень давно просто смирился. Не было никакой тревоги в груди, словно он научился слегка изолировать чувства при любом, даже мимолётном, упоминании хулигана. К черту, есть проблемы и поважнее — Антон никогда не думал, что будет хоть что-то хуже его школьных проблем. Оказалось, всё может быть гораздо хуже, а драки — это лишь дополнение, чтоб не расслаблялся. Но так или иначе: Ромы он не боится. Или же не боится смерти? Возможно и того, и другого. Ситуация выглядела абсолютно по-другому, но как объяснить это доходчиво Полине? Антон не хотел сближаться, находясь в постоянном негативе достаточно тяжело впустить кого-то в свою жизнь. Но и Морозова в этот раз более настойчива, это Оля в неё столько уверенности вселила? Другого объяснения не видит. Но объяснять ничего не хочется. Возможно, Антон и сам понимает нелепость причины, возможно, он обычный трус, который боится, что откат случится слишком огромным, буквально до начальной точки. Да даже начальная точка у них была хорошей, черт возьми! Морозова хорошая была с самых первых секунд встречи, Петрову было элементарно стыдно вертеть носом в общении с таким человеком. Она идеальна, слишком идеальна для белокурого, что будет, если её восприятие разобьётся об реальность? Полина ведь ничего не знает о нём, лишь красивую оболочку, которую сам рассказал. А когда узнает, что его отец алкаш, мать больная, а они скрываются в богом забытой деревушке, — что тогда? Отвернётся? Разочаруется? Расскажет остальным? Никогда не сможет воспринимать Антона, как культурно развитого человека? Он попросту не знает, ведь это достаточно весомые факты о его жизни, Полина никогда не видела насилия в семье, так как ей объяснить, что половина синяков от руки собственного отца? Вот и Петров себе этого не представляет. Лучше держаться на расстоянии. Им двоим будет лучше от этого.       И наконец завершает всё ненавистный, грозный взгляд сбоку. Тяжёлый, злостный, от которого элементарно хочется выйти из класса и подышать свежим воздухом. Провалился бы Рома со своей ревностью. Он-то прекрасно видел, как бумажка летит на парту отличнику, и не от абы кого, а от самой Полины Морозовой. Не то, чтобы до этого из него не пытались лишь взглядом выбить все внутренности, но всё умножилось на два. Он смотрел слегка из-за плеча, так хотелось посмотреть в ответ, но раз уж выбрал тактику дурочка — играть до конца. Холодок позорно бежал по спине, стоило боковым зрением заметить эту очевидную ярость во взгляде. Видимо, тот достаточно долго терпел за эти два дня, Антону после звонка точно не жить. Хотелось взвыть от безысходности. Это чувство его преследует, кажется, оно будет преследовать до конца его дней. Устал. Как же хочется домой.       Но чёрные, то ли от собственной злобы, то ли от освещения, глаза глядели непрерывно, будто лишь одним взглядом способен залезть к человеку в голову. Антон бы, честно, не удивился. Как минимум в его голове Рома точно умеет лазить, иначе он не может объяснить это вечное понимание в его глазах. Всё знает, всё понимает, будто знает о тебе больше, чем ты сам. Как же это раздражало, выводило из себя. Любое действие, любой громкий вздох, всё неимоверно бесило в Роме. До последнего волоса на голове, до отсутствия бликов в глазах, Петров грезил об отсутствии хулигана в своей жизни. Тот вечно любил перевернуть всё в груди, перебрать каждую мысль, рассмотреть любой дрогнущий нерв, лишь бы выцепить всё, что нужно было ему. Против него не действовал ни один холодный взгляд, пусть и хотелось, чтобы холод, которым уже пропитан Антон, действительно замораживал. Быть может, хоть на пару часов избавился от этого всезнающего надзора. Не зря говорят, глаза — отражение души. Душа, судя по этому выражению, у Пятифана чёрная и липкая, как смола, мерзкая. Прям под стать, не иначе.       Антон держится стеной: максимально непринуждённо вырисовывает каждую букву, буквально протягивает в голове все слоги, чтобы занять голову хоть чем-то, кроме мыслей о наблюдении. Осанка идеально ровная, лицо безразличное, образ дурачка, который не видит очевидного, полностью готов. Вот только ноги от напряжения трясутся, а пальцы левой руки уже в кровь разодрали очередной заусенец. Петров периодически заострял внимание на отдельные слова, часто вчитываясь и мысленно напоминая себе их значение. И это действительно помогало. Отвлечься, но не полностью забыть, сколько раз он случайно чуть не глянул на Рому, но вовремя себя пресекал.       Звонок. С парты в мгновение собраны тетрадка, книга и ручка, а после Антон один из первых вышел из класса. Выдох. Он вообще дышал всё это время? Ощущение, что нет, но облегчение не окутывает с головой как следует. Ему нужен свежий воздух. Быстрыми шагами спускается на первый этаж, в глазах плывет, все силы уходят на попытки не запутаться в ногах. Толкучка, его будто намеренно сдерживает здание, не хочет выпускать из собственных лап, стягивает внутрь. Вдали виднеется раздевалка, а вид из окон уж слишком захватывает. Там свежесть, холод — всё, что Петрову необходимо.       — Петров! — слышится оклик, а парню хочется удариться головой об стенку. Сколько можно? Оборачивается, недалеко к нему на встречу идёт их учитель физкультуры — Дмитрий Олегович. Мужчина средних лет, с еле видной щетиной и зелёными строгими глазами. Он быстрыми шагами приблизился к ученику, мирно улыбаясь и держа в руках журнал. Ещё с первых дней физрук заприметил Петрова как самого ответственного среди парней, по неизвестной для самого Петрова причине. Его постоянно просили делать какие-то, казалось бы, мелкие дела, которые другим Дмитрий Олегович не позволял. То отнести какие-то бумаги директору, то помочь присутствующих отметить, то раздевалки открыть и закрыть. Антон уже не знал, он просто эдакая шестёрка у мужчины или он в действительности видит парня как ответственного человека. Ну, раз уж мячи после уроков не слаживает, видимо второй вариант ближе. — Как хорошо, что ты ещё в школе. Нам нужно в актовом зале с Александром Петровичем помочь, там пару минут работы, а ещё одни руки нужны. Ты как, не спешишь домой? — ещё как спешит. Но зная Дмитрия Олеговича — любые его отговорки бесполезны. И даже взгляд вымученный нисколько не помогает, а после тяжёлого вздоха, учитель с улыбкой хлопает ему по плечу и попросит следовать за ним. Сегодняшний день какой-то кармический? Иначе Антон не может объяснить это наказание. Он готов в астрологию поверить, лишь бы хоть кто-то успокоил его слабую душеньку.       — Дмитрий Олегович, я сейчас подойду, мне нужно сестру предупредить, что задержусь, — в ответ мужчина кивнул и расслабленными шагами двинулся в сторону актового зала. Петров подошёл к двери в класс девочки, аккуратно приоткрывая дверь и слабо просовываясь внутрь. Оля о чём-то лепетала с подружкой, сразу заметив, как открылась дверь. Класс пустовал, всего пару человек и учительница. Возможно, это остались те, кто оставался на продлёнку. Она наскоро встала с парты и приблизилась к брату, глазки светились, было видео, что ей не терпится что-то рассказать Антону.       — Тоша, я тебе сейчас такое расскажу! Такое! Ты не поверишь, — воодушевленно начала сестра, сразу направляясь в сторону лестницы, дабы спуститься на первый этаж, но, не заметив того же действия, остановилась.       — Оль, мне нужно задержаться, чтобы помочь учителю физкультуры. Я там быстро управлюсь и ты мне обо всём на свете расскажешь, хорошо? — Антон мягко улыбнулся и сжал руку Оли. Она же слегка нахмурилась, но уверенно кивнула.       — Ты ведь не надолго? — с надеждой спросила она, на что парень погладил её по голове и кивнул.       — Не успеешь заскучать, — Оля на эту реплику фыркнула, а Антон тихо засмеялся, — Ладно, побежал я, а то меня одного ждут. Из школы не выходи, я скоро, — выпустив руку сестры, напоследок кинул он, после чего быстро двинулся в самый конец коридора.       — О, Антон, я думал, что ты чкурнуть решил, — весело отозвался учитель труда — Александр Петрович. Мужчина с лысой головой, слегка тучного телосложения. Антон никогда не видел, чтобы тот был в плохом настроении, ну прям человек лучик, всегда улыбка на лице. Дмитрий Олегович тоже обратил на него своё внимание, рукой подзывая к себе. Закрыв тяжёлую дверь, Петров быстро двинулся к большой сцене, поднимаясь на ступеньках сбоку. Мужчины с чем-то возились на самой сцене, всё споря и обсуждая что-то неважное.       — Сейчас, Антон, подождём одноклассника твоего и можем приступать, — кивнув, он с интересом разглядывал какие-то плакаты и вывески на полу сцены. Они были перевёрнуты, поэтому разглядеть, что именно на них написано не получалось. Зато Антон приблизительно понимал, что от него хотят. Информация про одноклассника прошла мимо ушей: сейчас он думает о том, как бы быстро это повесить и уйти восвояси. Усталость била ключом по всему телу. Слишком много эмоций за сегодня, по приходу домой нужно обязательно принять таблетку, иначе и до панической атаке не далеко.       Учителя всё так же кружились вокруг бумаги, о чем-то переговариваясь, не обращая какого-то внимания на ученика. Он же сел на край, свесив ноги и задумался о своём. Лёгкое раздражение разливалось по телу, ведь, его сейчас задерживают не ясно зачем. Мысли бегали от одной темы к другой, гудели и активно спорили, пока Петров пальцами отбивал по паркету известную лишь ему мелодию. Правильно ли он всё делает? Подобные мысли уже выбиты на подкорке сознания, Антон так часто задумался насчёт их, что кажется даже вечная тревожность отходила. Подумать о вечном он любил, и раз уж жизнь сама вогнала его в скучающую ситуацию, парень полностью отдал себя этому занятию. Может, он действительно ошибается насчёт Полины? Нет, конечно ошибается, она не сделала ничего, чтобы держать её в дистанции. За последние пару дней она очевидно дала понять, что человек хороший, а Антону пора избавляться от своей неуверенности. Или, как минимум, не спихивать её на невиновных людей. Он понимал, что ничего трагического в его поведении нет. Наоборот, его можно понять, вряд ли кто-то, кто оказался бы в таком же положении, спокойно бросался в руки первому встречному. Но Петрова напрягала реакция организма на доброту: это чувство стало настолько чуждым за последний год, что мозг сдавал позиции, делая его каким-то нежным и чувствительным. А ему ой как не хотелось становиться нюней. Явно не в тот момент, когда ситуация в жизни обострилась, давно он не пребывал в более ужасном положении, чем сейчас. Но, стоит отдать должное, пытается стоять стеной. Такое сравнение с собой очень позабавило. Антон ведь действительно как стена: стоит и молча принимает все удары, не в силах ответить. А в силах ли Антон? В силах ли он, несмотря на какие-то собственные домыслы, дать отпор? Конечно в силах, он ведь не трясётся, как осиновый лист, лишь под взглядом этих карих проницательных глаз. Но если думать глобальнее. На что он готов, чтобы защитить себя или близких? Готов ли ударить?       Дверь отворилась, привлекая внимание присутствующих. Из неё показался тот, кого Антон ну никак не хотел видеть сейчас. Рома. По телу прошёлся разряд тока, а сердце забилось намного быстрее. Из-за ненависти вперемешку со страхом. Такой мерзкий, ползущий где-то из груди в живот, разрастающийся в геометрической прогрессии. Он так и застыл, в удивлении глядя на того самого одноклассника, из-за которого они всё ещё не начали. В голову приходила лишь одна фраза: «Вспомнишь говно — вот и оно». Пока он находился в мыслях и не заметил о таких мелочах реального мира, как например мелко дрожащих рук или сквозняка, который пробивался под большую рубашку из-за его положения. Оказывается нос замёрз и волосы на руках дыбом встали, сопровождаясь волной мурашек по телу. Большое помещение, которое очевидно плохо протапливали, дало о себе знать внезапно. Рома его тоже заметил. Со скучающего, чем-то недовольного вида, он внезапно превратился в заинтересованный и хитрый. Лицо оскалилось, Петрову хотелось выбежать к чертовой матери из актового зала, забрать сестру и мчаться домой. Поздно. Пятифан вразвалочку прошёл к сцене, не сводя с белокурого хитрого прищура. Дмитрий Олегович заметил опоздавшего, так же хитро улыбнулся и выпрямился.       — Явился. Скажи спасибо я тебе помощь привёл, так бы один здесь до завтра работал, — учитель физкультуры с хлопком отряхивает руки друг об друга, а у Петрова кровь стынет в жилах. Он что, останется с Ромой один на один сейчас? Взгляд метнулся к учителю, стараясь уговорить того остаться в помещении. Антона же прям тут и убьют. Найдут его тело бездыханное по утру, вот и следствие его необдуманных действий. Рома же довольно окинул помощника взглядом, звериная усмешка расползалась по лицу. Он хотел что-то сказать, но ему не дали, — Как вы знаете недавно были соревнования по волейболу. Так как наша школа заняла первое место по области, мы должны наградить участников со всем прилагающимся. Ваша задача повесить плакаты и не дай бог порвёте, я вам уши оторву! — пригрозил учитель, на что Антон кивнул, боковым взглядом замечая, как Пятифан, скорее рефлекторно, потёр ухо и скривился. Как успел догадаться Антон, эта работа ему наказание за что-то, хотя скорее эта ситуация является наказанием только для Петрова, Рома преспокойно наслаждался сложившимися обстоятельствами.       — Будет сделано, Дмитрий Олегович, — протягивая слова, хулиган выглядел таким довольным, что хотелось разбить ему лицо. Стереть эту ухмылку, набить ему огромных два синяка, чтобы из-за отека не видеть эти глаза, выбить пару зубов, лишь бы не слышать этот низкий довольный тон. Как же Петров искренне ненавидел. Все его движения, каждый его вздох и выдох, эту глупую привычку хмурится, буквально всё. На сигареты он и вовсе не может смотреть спокойно, без мыслей про Рому. Его загнали прямо в руки к хищнику, а он не шибко и сопротивлялся, обычный недогадливый травоядный. Мысли, что из всех его одноклассников будет именно Пятифан даже не посещала его голову, это ведь абсурд! Не может он быть настолько неудачливым. Как оказалось, вполне может.       — И давайте тут быриком, сделаете дело и гулять можете смело. Зайду ещё, проверю, как вы управились, — Дмитрий Олегович хлопнул в ладоши и, подхватив по пути учителя по труду, пошёл на выход. Антон всё так же сидел на краю сцены, провожая учителей взглядом. Ему искренне казалось, что это какая-то шутка. Он один с Ромой будет вешать плакаты. Захотелось натурально разреветься, как маленький ребёнок. Пятифан подошёл к их объекту работы, рассматривая, а после вышел ближе к краю, осматривая куда вешать. Петров уткнул взгляд в сиденья первого ряда, то ли надеясь раствориться в воздухе, то ли желая стать сейчас этим креслом. За что ему только это? Антон готов и в бога, и в магию, и в любую чушь уверовать, только бы он сейчас проснулся у себя в кровати, чудно обнаружив, что всё происходящее — лишь глупый кошмар.       — Чё сидишь, залезай давай, — Рома строго глянул на него, командуя, от чего Антон ощутил смешанные ощущения. Почему-то инстинкт самосохранения обострился, вместе с гордостью. Нечего тут им командовать, нашёлся здесь, лидер. Антон вскинул бровь, с неприязнью глядя на хулигана. Тот же глядел всё так же строго и безразлично, отступив от лестницы на шаг. И как давно он успел достать её? Видимо в промежутке между тем как Антон походил все стадии принятия.       — Чего это я лезть буду? Твоё наказание — вот ты и лезь, — Петров даже взбодрился, когда в его тоне вновь гуляли эти холодные и равнодушные нотки. Видимо, он сам не заметил, как привык к постоянным перепалкам, отчего вмиг стал чувствовать себя увереннее. Захотелось растянуться в злобной и довольной улыбочке, но сразу приструнил в себе это. Нечего превращаться в нечто, похожее повадками на Рому.       — Какие мы, блять, гордые. Ну и хер ли ты тогда припёрся? Чтоб жопу мою разглядывать, пока я работаю? — раздражение в голосе не было новостью. Антон с лёгким отвращением глянул на оппонента. Это на что он намекает? Фыркнув, Антон отвернулся от него, в последний раз оглядывая безразличный зал. На сцене всегда должен быть спектакль, шоу и зрелища, даже когда в зале нет зрителей. Видимо этим руководствовался физрук, когда набирал помощников в чужих наказаниях. Поднявшись, Петров прошёл к плакатам, аккуратно осматривая надпись.       — Ещё чего, посмотрю с первых рядов, ровно ли вешаешь. И в случае чего, за твоим грандиозным падением, — хмыкнув, Петров хлестнул хулигана ледяным взглядом, выпрямляясь и обходя плакат с другой стороны. Дать бы ему ещё вешать верх ногами, чтоб знал, как паясничать. Почему-то Рома очень довольно усмехнулся и направился в его сторону. Так стремительно, что Антон рефлекторно сделал шаг назад, тут же останавливаясь. Ещё подумает, что тот его боится, не хочется такое счастье дарить. Между ними был лишь этот несчастный ватман, шириною всего метр. Рома лениво прошёлся по нему взглядом, кивнув самому себе и лукаво всмотрелся в голубые глаза.       — Что, боишься меня, Антоша? — он говорил это низким и тихим голосом, словно утверждая, а не спрашивая. С фирменной ухмылкой, выглядел настолько нагло, что Петров чуть не задохнулся от возмущения. Внешне даже не дрогнул, насмешливым и скептическим взглядом ответно глядя в эти до трясучки довольные. Смысл собственных слов дошёл как-то запоздало. Понять действительно можно по-своему, Антон вполне осознал, насколько это смешно выглядело вкупе с его напряжением и настороженностью. Он ведь знает, что Рома это увидел. Самый, чёрт его возьми, наблюдательный. Выколоть бы ему глаза за это, чтоб больше не чувствовать эту насмешливую ноту на себе. Антон пошёл ему на встречу, вновь обходя плакат и уверенно шагая к лестнице, параллельно задевая Пятифана плечом. Откуда-то возникшая уверенность так ударила в голову, будто это он гнобил Рому последний год, будто это он здесь авторитет и боятся ему вовсе нечего. Инстинкт самосохранения был так же подавлен, оставляя всё на совесть случая. Будь что будет. К черту этот страх.       Страха высоты у Антона никогда не было. А вот страх, что он угодил так легко в капкан Пятифана, был вполне оправдан. Как бы хотелось просто не думать, уверять себя, в присутствии Ромы что-то неприятно сосало под ложечкой. Показывать он это не намерен, но и избавиться не может. Это чувство обострилось, когда Антон понял, что фактически его жизнь сейчас находится в руках этого хулигана. Стоит ему лишь толкнуть лестницу, так белокурый полетит со сцены куда-то в первые ряды, очевидно разбивая себе голову. А Рома был более, чем доволен, стоял возле этого ватмана и снисходительно глядел на одноклассника. Тот же глянул на него с высоты, одним взглядом требуя делать хоть что-то.       — Ты будешь дальше истуканом стоять или таки удосужишься подать мне плакат? — голос спокойный, всецело равнодушный, несмотря на его шаткое, в прямом смысле, положение. Антон старался оставаться серьёзным и, что под стать, хладнокровным, но кажется Рома видел в нём лишь клоуна, над которым не прочь любой похихикать. Петрову хотелось уколоть побольнее, как обычно, чтобы только насладиться этой сладостной яростью в глазах. Это определенно какой-то подвид садизма, раз уж ему так нравится доводить человека до белого каления. Как бы не так, но если этот человек — Рома, то это полностью заслужено. Но смотреть, как Пятифан во вседозволенности над ним насмехается, было невыносимо. Им двигало одно: ждущая его возвращения Оля и Дмитрий Олегович, чьё признание он получил буквально за само существование. И уж из-за какого-то там хулигана Петров не намерен подводить стольких людей. Поэтому переступив через собственную гордость, он хотя бы постарался сделать всё мирно, но эта насмешливая ухмылка выводит из себя до трясучки. Рома, кажется, вовсе ничего не слышит, стоит всё так же и надменно в чужие глаза смотрит. Петров сейчас вскипит от переизбытка не присущей ему злости, — Ну как же, куда тебе, с твоими руками кривыми, прикасаться к чужой хрупкой работе, — язвительным тоном изъявил, не в силах сдержать колкость, параллельно спускаясь с лестницы, дабы самому поднять ватман. Даже не глядя на оппонента, Петров в неверии осмотрел актовый зал.       Боковым зрением уловил фигуру неясного человека, мужчина, который сидел где-то в углу, со зверскими глазами и разрезанным в улыбке ртом смотрел на Антона с явным аппетитом. Будто голодный разглядывал кусок приготовленного мяса, как животное наблюдает за будущей добычей. Этот взгляд заставил кожу пробить мурашками, а ужасу подкатить к горлу комом. Но стоило Петрову спуститься и осмотреть зал, как неожиданно, — никого не оказалось. Ни мужчины, ни взгляда, ни устрашающей улыбки. Сглотнув ком, парень быстро побегал глазами по помещению, в ускоренном порядке успокаивая себя. Что это было? Он готов поклясться, что отчётливо видел мужчину, и сложно было сказать пугало его больше сам мужчина или факт того, что Антона визуальные галлюцинации преследуют. Как давно он принимал таблетки? Этот вопрос остался открытым, ибо как не напрягай память, просто не помнит когда их пил в последний раз. Кажется, когда ему приснился его рисунок? Или же тот день, когда ему разбили голову молотком во сне? Или же… Эти «или» кружились в голове до тех пор, пока реальность не хлестнула по щеке холодным воздухом. Позже. Позже он разгадает неразгаданное, точно не сейчас, стоя спиной к вполне реальному врагу, у которого, возможно, и не светятся в безумии глаза или же улыбка не разрезана, но страх он внушал так же сильно.       Внезапно обернувшись, Петров уже более равнодушно смотрит на хмурое лицо Ромы, который уверенно держал в руках плакат и озадаченно бегал по чужому лицу и актовому залу, видимо, заметив пристальный взгляд Антона. Стыд червями заползал в груди, захотелось провалиться от нелепости происходящего, вместо этого он лишь шумно выдохнул и вновь полез на лестницу. Ладони слегка взмокли, но внимание на это обращать не было времени, старался максимально не кидать взгляд на чужое лицо или происходящее вокруг. Он так же надеялся, что хотя бы когда-то Пятифан закроет свой рот, но кем бы был Рома после этого?       — Что, чудик, опять прихода ловишь? — совершенно без стыда произнёс тот, на что Антон внутренне сжался. Спокойно продолжал клеить злосчастный ватман, пока в голове всё смешалось и лишь картинки скакали перед глазами. Стиснув зубы, Петров держался, дабы не ляпнуть что-то совсем ядовитое и только тогда заметил откуда шёл звук. Рома говорил, как оказалось непроизвольно близко, а не где-то в первых рядах, и невольно кинув взгляд вниз, брови рефлекторно нахмурились. Пятифан держал лестницу. Почему-то от этого действия и облегчение, и холодок бежали по телу, с одной стороны: кажется, его шанс полететь куда-то очень далеко и прошибить череп снизились; с другой же возможно наоборот повысились. Антон не знал какая эмоция здесь будет правильнее, поэтому принял решение успокоиться и ускориться.       — Твои дружки лучше в приходах разбираются, — лестница моментально затряслась из-за чего Петров схватился за верхнюю её часть. Только стоило ей утихнуть, как он обернулся и грозно глянул на чужое лицо, которое пребывало в открытой злости. Белокурого пробило током. Лицо Ромы уже более привычно исказилось в гневе, руки крепко держали лестницу. До чего же его легко задеть. По телу прошло какое-то лёгкое удовольствие, захотелось язвительно усмехнуться. Примерно так же, как Пятифан всего пару минут назад.       — Пасть закрой, иначе полетишь оттуда, — в голосе чувствовалось угроза и, возможно, во всём его виде, но Антон уже не смотрел на него, продолжая преспокойно вешать несчастный плакат. Он еле подавил в себе слабое хихиканье. Тело не знало как себя вести от неопределенности хозяина, внутренне Петров боялся, но в то же время было забавно до жути. Вместе с тем лучше держать нейтралитет, иначе его «прозвище» будет вполне оправданным.       Перед глазами невольно пролетели моменты годовой давности. Тогда, загнанный в угол Антон эмоционально не справлялся со всеми трудностями его юной жизни. Внезапный ужас со всех сторон съедал парня, погружал его в неизведанные пучины темноты и безысходности, в который он жил всё время. Отец и так упал в его глазах, но когда тот начал пить — дно было смело пробито. Как раз в тот день, всего пару часов прошло, когда Борис впервые поднял на Антона руку. Именно вместе с тем кулаком всё его прежнее посыпалось и разлетелось на осколки. Ещё с детства у него выработался некий «иммунитет» на драки и ссоры, ибо именно папа его учил этому, а после и тренер. Но в тот момент правило нашло то самое «исключение», когда Петров младший беззвучно заплакал. Хотя его одну слезу по щеке трудно назвать заплакал, как минимум, именно так в голове звучали оправдания. Не удивительно, что его психика послала к чёрту такие американские горки, из-за чего прямо в туалете посреди алгебры у него случилась паническая атака. Это было один из самых отвратительных моментов его жизни, оставалось только молиться, чтобы никто не зашёл. Всё обошлось. Пока Антон не услышал тихие шаги за закрытой дверью помещения, он им мало значения придал, оказалось зря. Ведь казалось, что никому не нужны его истерики. Его кошмар не должен был кого-то заинтересовать, но всё оказалось иначе. Слухи, разговоры, сплетни были везде. Как глуп он был, кошмар ведь только начинается.       И как-то ему удалось подслушать разговор, совсем случайно, но оказалось кстати. Рома говорил про что-то с девицей из компании Кати, как оказалось — виновник разговора безбожно их подслушивал.       — Ромочка, да он ведь чем-то болеет, знаешь ли, такие припадки это вещь серьёзная, — в обычном разговоре всё равно слышался кокетливый тон, будто она говорит так всегда. Хихикнув, он услышал только ответное цоканье.       — Не неси бреда, а? У всех проблемы бывают, всё равно мне кому там плохо стало. Даш, иди с подружками про свои бредни говори, ладно? Мне эта чернуха не интересна, — Петров тогда так и застыл за дверью, ошарашенно глядя в пол. Такое слышать от его нового врага было странно, ему казалось, что Рома готов за всё над ним насмехаться, а тут отмахнулся. Со времени Антон понял, что хулиган никогда не гнобил его за этот случай. Да, у них пошла какая-то своя молва, что Петров употребляет, за то и прозвище дали, но никогда с тем случаем не связывали. Это было до одури странно, когда-то даже стыдно, ведь Антон использует любую информацию против самого Ромы. Позже, этот стыд стёрся, осталось лишь абсолютное ничего. Такое пьянительное и лукавое, что Петров окунулся с головой, не желая выныривать к глупым чувствам. Так он и задохнулся там, так его тело плавает там до сих пор.       Взгляд как-то долго рассматривал очередную часть плаката, будто рассчитывая, как правильно его повесить. На самом же деле, парень просто завис, такое происходит часто: расфокусированный взгляд в пустоту и вакуум. Он ничего не слышит, никого не видит, лишь только этот сладостный голос, который что-то невнятно шепчет на ухо. Кто это — он не знает, кому принадлежит голос — тоже. Нечто бесполое так маняще шептало что-то своё, что мир растворялся. О природе данного голоса Антон никогда не задумывался, но тот всегда сопровождал его в состоянии прострации. Внезапный толчок лестницы моментально вернул в реальность. От Ромы послышалось какое-то невнятное недовольство, которое было полностью проигнорировано. Аккуратно повесив кусок, который находится ровно на половине плаката, парень решается спуститься, дабы глянуть результат стараний.       — Отойди, — спустившись, Антон старался всеми силами избегать Пятифана даже в зрительном контакте. Ему элементарно противно находится с этим человеком в одном помещении. Весь из себя, на деле же ничего не представляет. И как ему совести только хватает, вчера насылать группу подростков, а сегодня так спокойно в глаза смотреть? Лицемер. Самый настоящий, двуликий идиот, который думает, что его одни дураки окружают. Стоя в первом ряду, юноша приценивался ровно ли проделана работа. С виду ровно, а большего и не нужно, лишь бы так же быстро закончить вторую половину и с чистой душой уйти из этого здания.       — Кто ж из нас ещё криворукий, — бросив равнодушный взгляд на Рому недалеко от себя, парень зашагал к лестнице, пропуская чужие слова мимо ушей. Со стороны послышался смешок, Петров старался забыть, с кем он находится в помещении. Уж что-что, но игнорировать проблему Антон умел на отлично, поэтому эти жалкие попытки выйти в спор не увенчались успехом. Голова была забита, нервы не могли смириться с ситуацией, дёргая и без того дрожащие руки.       Даже если парень и вправду повесил криво, об этом совершенно не хотелось думать, тем более делать. И чёрт с тем, пусть учитель физкультуры думает что хочет, сейчас хотелось просто к Оле, в спокойствие и уют. С каждой секундой в компании Пятифана ощущалось напряжение. Нечто неизбежное висело в воздухе, бегало по помещению, смеялось за спинами и молчало. Они молчали так же, но эта тишина была столь тяжёлая, что в таком помещении становилось душно. Наспех повесив остаток, он оглянулся вокруг, будто убедившись, что никакого источника этого напряжения, кроме Ромы, нет. Мысли не верили, что такой жути нагоняют лишь только эти тёмные глаза. У чертов они, наверное такие же: пустые, черные как смоль, хитрые и хищные. Уж до боли знающие, до боли пытливые и понятные. Как же Антон ненавидел эти глаза.       — Куда скачем, Антоша? — зажав младшего между лестницей и собой, Рома угрожающе ухмыльнулся, пряча сжатые кулаки. Вот это. То самое неизбежное, что так бестактно насмехалось над ними весь вечер. Нахмурившись, Петров практически свободно отступил в сторону, в ожидании атаки. Рефлекторно глянув на левый карман олимпийки, где Пятифан обычно хранил нож. Руки были в карманах штанов, это дало лёгкого спокойствия, что его не хотят зарезать прямо в актовом зале на сцене, как в каком-то сопливом сериале. Хотя бы пока что. Желания спорить не было, хотелось забыть, развернуться и уйти, но ноги словно приросли к полу, а глаза метали хмурые взгляды в спокойный чужой взор. Роме верить нельзя, а его напускному спокойствию и подавно. Кажется, будто весь расслабленный, а спина сгорбленна и кулаки крепко сжаты, морщина межбровью стала отчётливее, даже правая бровь слегка дёргается. Что явно говорило о злости, ставшей уже второй личностью хулигана. Петров когда-то ужасался тем, что так отчётливо знает привычки Ромы, но остановился на своей внимательности. — Думаешь, всё с рук сошло? Погулял с моей Полинкой, я перед Катькой тебя не отпиздил и всё, сухим из воды вышел? Да хуй там плавал.       — Тебе что, вчера мало было? Решил закончить начатое? — перебил его парень, слышать глупые угрозы осточертело. Глупо было сомневаться в гнилой натуре хулигана, также глупо, как и оставаться здесь и сейчас, а не просто уйти. Уйти от бессмысленного спора, новых увечий и потраченных нервов. Убивали его же рамки, в которые Антон себя загнал неосознанно. Зато теперь отступить кажется ещё более идиотским поступком. Рома на эти слова не дрогнул, что скорее более удивительно, чем реакция удовлетворения или чего-то похожего. Просто недовольно смотрел в ответ, без улыбок или насмешек. Как чудно, огорчён качеством работы? Или результатом? Всё-таки, Антон стоит перед ним, а не отдыхает в морге, вот незадача.       — Не понимаю про что ты, — вот так просто отмахнулся, не удосужившись даже интонацию на более вопросительную сменить. Петров скептически вскинул брови, пока внутри полностью вскипел. То есть, решил играть в Незнайку? Как всё просто, Антон хотел было сказать что-то несуразное, что-то выкинуть не подумав. Захотелось зарыдать. Насколько одной фразой всю жизнь его обесценили, даже родной отец так не умел. Усмехнувшись, парень просто прошёл мимо него к лестнице, собираясь убрать за собой и молча уйти. К черту. Он морально устал жить конфликтами и проблемами. Пусть думает, что хочет, Антон на это мнение с высока плевал, осточертел этот посёлок и люди в нём тоже. — Ты мне вот скажи, у тебя это прикол какой-то, переходить дорогу не тем людям? Может ты мазохист, а, Антоша? Привлекает тебя, когда пиздят за дело и без? — внезапно его схватили за локоть, Рома в лицо насмехался, пока парень нахмурился и пытался вырваться из чужой хватки. Тело дёрнуло от гнева, Антон понимает, что Пятифан начинает переходить черту. Это он виноват ещё? В том, что его со спины избили или просто за существование? Можно долго не думать.       — Ты других по себе не суди. Если тебе нравится других бить, ещё не означает, что все от этого удовольствие ловят, садист херов, — буквально в лицо выкидывает Роме, наконец рывком вырывая локоть. Антон говорил спокойно, хмуро, но без явной агрессии, уж больно много чести. Парень готов поклясться, что видел, как в карих глазах расширился зрачок от приближающейся злости. Вновь эта полуулыбка, до того пропитана всеми нелестными словами, что на душе тошно. Гнусное зрелище.       — Какие мы грамотные, — фыркнув, Рома смотрел на него точно свысока, щурясь и вглядываясь. Петров хотел отвести взгляд, отвернуть голову, а лучше провалиться под эту сцену, только бы избежать контакта, но на деле старался смотреть ровно. Тело напряглось, ведь Пятифан стоял достаточно близко, от того кулаки невольно сжались. Стоит просто тронуть — зарядит куда только дотянется. — Ты, я смотрю, как Свинья исчезла дохуя смелым стал? Решил, что на тебя управы не найдем? Я сделаю так, что вчерашний вечер тебе покажется сказкой, если ты не станешь паинькой, — улыбается ехидно, а Антон буквально выкручивает. Все страхи затихли, здравый рассудок затоптала гордость. Стало тихо. Злость не кипела, не хотелось бить и убивать, всё стало как нужно. Словно, это его вечное наказание вот так стоять возле яростного одноклассника, нарываясь на очередные проблемы.       — Можешь начинать, — усмехнувшись, Антон лишь наблюдал за чужой довольной улыбкой. Что он сможет? Нанять целую толпу для избиений? Опыт уже есть. Изобьёт до инвалидности? Грустно. Убьёт? Тем и лучше. Уже безразличны его мысли и последующие ходы, ещё более мерзкие поступки или слова. Всё это настолько мелочное, что и мизинца не стоит. За прошедший день было потрачено столько нервов, что очередная стычка с Ромой терялась. Жалко и глупо. Даже если ударит. Даже если вновь уйдёт. Не было желания бороться, Антону нужен отдых, хотя бы сегодня.       — За сестрёнкой присматривай. Мало ли, какие люди по улицам ходят, — безразличие как рукой сняло. Впившись в это довольное и ехидное лицо взглядом, Петров будто не осознавал до конца смысл слов, не верил, что ему это говорят серьёзно. Злость накатила с такой же силой, он ощутил себя как тогда перед отцом. Ничего, кроме защиты сестры. Нахмурившись, Антон сдержал в себе порыв к рукоприкладству, всё же, вдруг не так понял? Наивно, но мысль эта лидировала из всех оправданий.       — Ты не посмеешь её тронуть, — твёрдо, Антон с открытой злостью смотрит на Рому, пока тот лишь поиграл бровями. Вот уже что-то более привычное в общении с хулиганом: в венах вновь закипает кровь, а в груди расходится чувство смешанное со жгучим перцем. Злость шептала ему на ухо всевозможные жестокости, лепетала радостно и ехидно про сладостный звук хруста костей. Петров не слушал её, он пытался совладать с чем-то неизбежным. Пятифан без зазора совести посмеялся, у Антона костяшки белеют от напряжения.       — Так в этом уверен? — одного самодовольного взгляда хватило, чтобы Петров сорвался. Взмах. Удар. Он чувствует как по телу разносится целая эйфория, пока кулак бьёт куда-то смазано в щеку, а может и в нос или губу. По телу бегут мурашки, он слышит глухой звук удара и эту победную тишину. Видит, как у Ромы на лице отображается растерянность, самая яркая за всё их знакомство. Время останавливается в этом моменте, словно он совершил судьбоносный выбор и его грустную участь быстро переписывают. В ушах колотиться сердце, грудь часто вздымается, он насыщается этим воздухом свободы. Хоть на секунду. Только Пятифан хватается за лицо, как Антон срывается вновь. Подлетев к нему, он вновь ударяет куда-то в нос, различая перед собой только очертания образа противника. Больше от неожиданности, чем от силы удара, Рома падает, на что Антон подлетает к нему и берёт за ворот кофты. Злость перекрыла не то, чтобы сознание, она полностью завладела парнем, не оставляя и шанса. По ощущениям он горел изнутри, но это меньшее, что может получить Пятифан за этот год. Эти жалкие два удара некогда атлета были столь же незначительными, как капля в океан. Океан боли и страданий, океан польностью залитый кровью. Он будет пополняться с новой силой, таки утопив в своих вязких водах всю сушу. Антон давно утонул в этих водах, захлебнулся собственной кровью, не замечая ничего вокруг.       — Я тебе, блять, говорю, ты не посмеешь её тронуть, — кричит в лицо, трухнув за шкирку в злости и отчаянии. Он не видел реакции, не видел даже собственных рук. Грубым движением откинул от себя Рому, сбегая со сцены, быстрым шагом направляясь к выходу из актового зала. Руки вновь трясутся, Антон чувствует, что остался бы ещё на секунду, то точно расплакался прямо на глазах у хулигана. До чего же он устал. Бороться, пытаться, защищать, бежать от чего-то, всё катилось в бездну, а он вместе с всем. Последние несколько дней выдались особенно тяжёлыми. Петров не чувствовал никакого триумфа, чувства душили и жгли, он предпочёл бы вообще ничего не чувствовать. Наконец выбежав из этого обманчиво огромного помещения, парень забежал в самый далёкий кабинет, желая отдышаться и привести себя в порядок. Кабинет оказался открытым, некая подсобка что ли, главное: есть окно. Позволив себе открыть его, он расстегнул первые две пуговицы рубашки, в голову лезли мысли. Да столько их было, что хотелось застрелиться, лишь бы черви совести перестали съедать его мозг.       «Готов ли ударить?»       Антон понял, что готов убить.       За Олю он готов почву грызть, просто-напросто не переживёт, если с сестрой что-то случится. Ляжет с ней вместе. Мурашки бегали по коже от холода, но Петров не обращал на них внимание. Глаза бегали по улице, не натыкаясь на нужное. А что нужное? Парень сам не знает. Было желание ударить себя, как он мог подставить сестру под такую опасность? Дыхание сбилось, кажется, приступ с каждой секундой был ближе, противиться ему тяжелее и тяжелее. Впервые ударил. Вспоминая себя, перед глазами стояла картинка отца. Такой же. Сумел подавить злость, уйти, для полноты картины не хватало только этого. В голове всё ещё не было осознания, это сон, абсолютно точно сон. В голове стоял невообразимый гул, кажется, что-то большее давило на него, элементарно стоять трудно. Иногда мысли заводили его в своеобразный угол, не давая пройти дальше. Лишь продолжали жужжать на свои насущные темы, пока он замыкался с ними в одной комнате, а окружающий его мир просто исчезал. Антон всё бродил по этой комнате, но ни двери, ни любого другого выхода не было, лишь только гул голосов и эхо его собственных желаний. В данный момент это было ничем, по сравнению с его состоянием. Петров сам загнал себя в такую яму, что видно было только небо с насмешливым солнцем. Оно ради приличия заглядывало к парню, исчезая вновь по своим более важным делам. Он готов погибнуть в этой яме, но сестру рядом с собой не положит. У неё есть шанс на спокойствие, на нормальную жизнь, на любовь и счастье, Антон не позволит себе утянуть и её на дно. Себе помочь не смог, значит Оле поможет. Глаза метнулись на свои руки, а после ладони сжали белоснежные волосы. Всё завязалось в такой узел, что развязать его кажется чем-то невозможным.       Вся его жизнь один сплошной узел, и он явно тянет не тот конец.

***

      Оля что-то обеспокоенно щебетала рядом, но парень пропустил половину мимо ушей. Сестра выглядела сегодня, казалось, как обычно, но будто настороженной. Точно не понятно, это что-то личное или же последствия ночного кошмара. Он так толком и не узнал, что именно произошло, ведь девочка со слезами на глазах уснула под боком. Антон никогда и не задумывался, что действует для Оли как успокоительное. Стоит посидеть с ней, и она спокойно себе спит. Или вот сейчас: преспокойно идёт рядом, эмоционально рассказывая что-то про своих школьных подруг. Парень бы искренне хотел, чтобы он в присутствии сестры успокаивался точно так же, но увы. Антон пол ночи думал про эту птицу, но не пришёл ни к одному адекватному решению проблемы. Даже само происхождение этой эдакой фобии было неизвестно, Оля всегда любила животных, особенно птиц. Ему бы не хотелось, чтобы сестра вновь впадала в истерики, но искоренить проблему не получилось. Может, это стресс на неё так действует? Антон уже не знал как поступить, будет ей сказки перед сном читать, чтоб голова дуростью не забивалась. Более рационального решения он не видит.       Холод резко напомнил о себе, казалось, утром только было ноль градусов, сейчас уже точно за минус десять перевалило, хотя ещё и не смеркается. Потерянная утром шапка теперь несла в себе огромную проблему, ведь кончиков ушей уже не чувствуется. Насморк, как всегда, начался при малейшем холоде и времяпровождении на морозе, поэтому Петров ходил и всё шмыгал носом. Щёки безусловно порозовели, от холода их колит так же, как и уши. Пряди мягких волос иногда падали на лицо, из-за чего приходилось доставать из кармана руку, дабы поправить, делать это совершенно не хотелось. Кожа головы тоже замёрзла, Антон всё боялся, как бы не заболеть менингитом. Благо, ветра нет, иначе морозный воздух прямо в лицо Петров точно бы не выдержал. Он, безусловно, любил морозы, зиму и всё, что с ней связано, но когда был относительно тепло одет. Сейчас же всё раздражало до той степени, что он скривился и напрочь перестал слушать сестру.       — Наклонись, — дёрнув парня за рукав куртки, Оля остановилась и мягко на него глянула. Не сразу сориентировавшись, Антон наклонил голову, как на него аккуратно одели женскую мягкую шапку. Ошарашенно подняв глаза на сестру, она улыбалась во все тридцать два. Он же, как только пришёл в себя, сразу хотел ругаться. Это приятно, что Оля заметила чужое состояние, но как же она сама? Жертвует, а сама остаётся ни с чем. Она тем временем надела капюшон, всё с той же улыбкой осматривая брата.       — Оля, а ты? Как ты без шапки будешь, — игнорируя капюшон, от которого пользы практически никакой, парень хотел было отдать шапку, но Оля не дала. Рукой остановила чужую в воздухе, всем видом показывая, что лучше молча согласиться.       — У меня капюшон! А у тебя что? От твоей фуфайки пользы ноль, я шнурочки завяжу и всё, а тебе какое никакое, но тепло, — она так же строго глянула в ответ, поэтому Антон нехотя, но косвенно с ней согласился, бурча себе что-то под нос. Наклонив голову, он всеми силами пытался скрыть улыбку. Нежное тепло мягко разливалось в груди; раздражение, страх, злость, всё как рукой сняло, всё-таки Петров тоже успокаивается в компании сестры. Было до невозможности приятно, что за него волновались, мысленно он отметил для себя, что именно этого и ждал с самого утра. Обычного, лёгкого разговора с Олей и её веселой компании, что может быть лучше?       — Это не фуфайка, если что, фуфайка это… — начал было умничать, всё так же себе под нос, как девочка закатила глаза и тяжело выдохнула, будто на её плечи упала неподъёмная ноша.       — Не умничай и не бурчи, дед старый, — Петров под хихиканье сестры сделал самый оскорблённый вид, чуть ли в обморок не падая от возмущения. Оля же ловко отскочила от попытки захвата, ещё больше заливаясь смехом.       — Это я дед старый? Девочка, как ты смеешь! — хотел было продолжить свои возмущения, как со спины его кто-то окликнул. Дёрнув головой, он увидел Сашу. Та с лёгкой улыбкой, вразвалочку шла к ним навстречу, Антон же покорно остановился, лишь кивнув сестре, что всё нормально. Та немного напряглась, как-то с опаской оглядывая старшеклассницу.       Саша же выглядела достаточно расслабленной, признаков какого-либо беспокойства замечено не было. Хотя в любом случае Петров бы не лез в душу, мало что у людей в жизнях происходит. Невольно оглянувшись, никаких подозрительных лиц не наблюдалось, лишь парни в курилке, но он их и отродясь не видел. Собственно, не завидев знакомых, мерзких физиономий, Антон даже сам расслабился, легко улыбаясь знакомой. Умела ведь Саша располагать к себе, две встречи всего, а он бы с радостью провёл в её компании пару лишних часов. Вдуматься, парень ничего о ней не знает, даже фамилии! А девушка всё равно кажется знакомой, по-своему уютной даже. Очевидно, что в этом не особо тихом омуте черти водятся, но Саша всё так же перед ним чиста, как только купленная городская книга, без изъяна. Пусть они даже невооружённым глазом видны, эти изъяны, но уже её «уличный» образ жизни не казался вселенской проблемой. Девушка ничего не сделала ему плохого, чтобы осуждать. Вот, кажется, она своей улыбкой непринуждённой даже Олю заставила немного расслабиться. Правда, та постаралась быть к Антону как можно ближе. Стоило Саше подойти, сразу протянула свою ладонь младшей, с блеском в глазах всматриваясь в светло-голубые глазки.       — Я Сашка, подружка брательника твоего, — отвечая на немой вопрос в глазах Оли, девушка сильнее заулыбалась. Сестра, видимо, почувствовала, что бояться нечего, поэтому аккуратно пожала руку в ответ.       — Оля, — спокойно, что не особо естественно для энергичной натуры, произнесла девочка и наконец отошла немного от брата. Саша довольно встала рядом, оглядев Антона, заострила внимание на новой шапке.       — Интересная обновочка, Тоха, — со смешком начала она, на что Антон лишь вскинул подбородок, красуясь шапкой сестры. Лавандовая, вязанная шапка с двумя висячими шариками белого цвета, самая обычная, но на парне очевидно выглядела глупо и смешно. Саша со смехом закивала.       — Скажи же ему идёт? — у Оли аж светились глаза, и только тогда Саша, видимо, поняла, что шапка младшей. С важным видом оглядывая видимую ей сторону шапки, она задумчиво прищурила глаза.       — Да Тоха прям модель в ней, хорошая шапка, Олька, — довольно заулыбалась, а девочка же ей в ответ, слегка подпрыгнув. Петров же с лёгкой улыбкой шёл абсолютно расслабленный, до того момента, как не заметил внимательного взгляда Саши со стороны. Её тяжёлый взор переместился с женской шапки на уровень ниже, осматривая щеку белокурого. Было видно, как с безмятежной, атмосфера сменилась на напряжённую. Саша хмуро оглядывала его лицо, погружаясь сильнее в свои мысли, и, видимо, даже эта шапка вылезла Антону боком. Было не ясно, что испытывает знакомая, ибо она была абсолютно нечитаема. Стоит вся хмурая и задумчивая, в лес приближающийся всматривается и молчит. Парень впервые за последние пару лет хотел, чтобы его в чём-то обвинили, ибо молчание девушки ощущалось как-то тяжело. Не ясно за что, но на душе появилась вина, тревожная, накатывающая вина. Хотелось что-то сказать, но слов попросту не находилось, ком в горле отгонял слова назад к мыслям, не давая и звуку выбраться из приоткрытого рта. Как объясниться? Не скажет же, что в порыве эмоций ударил самого себя кулаком. Тогда точно будет выглядеть полным идиотом, придётся рассказывать всю историю, а сейчас точно было не до этого. Антон сам не знает, что на него нашло, не то чтобы кому-то рассказать. Казалось, только Оля чувствовала себя спокойно в этой обстановке, которую, возможно, даже не заметила. Напевает какую-то песню себе под нос, прерываясь на внезапный рассказ какой-то истории. Саша лишь изредка отвлекалась, дабы улыбнуться девочке или что-то кратко ответить. Был не ясен сам мотив её «сопровождения» Петровых, ведь в этом напряжении они прошли большую часть пути, но девушка покорно шла рядом, даже не собираясь уходить. Очевидно, что удар был уже виден, что собственно и послужило такой реакции. И с чего вдруг, в какой-то мере, разочаровывать Сашу стало такой моральной трагедией? Антону стоит успокоиться и перестать подпускать к себе всех без разбора. Может, у неё случилось что, всякое бывает в жизни. Нужно отвлечься.       Решение пришло незамедлительно в виде счастливой Оли: она воодушевленно рассказывала, как вместе со своей школьной подружкой сделала самую красивую новогоднюю игрушку. За неё нам поставили по пятёрке, что было, видимо, чем-то удивительным от такой злой женщины, как их учительница трудов. Парень увлечённо задавал ей вопросы, поддерживал тему и продолжал диалог, в который изредка вклинивалась Саша, но всю дорогу выглядела несоразмерно хмурой. Компания сестры не заглушила эту вину в груди, но заставила слегка расслабиться. Близился их дом, а девушка всё так же их сопровождала. Стало как-то неловко, даже Полина всё ещё не знает где он живёт, а тут он знаком всего два дня! Глупость какая. Но вполне реальная, ведь у только самой калитки, Саша остановилась и внимательно вглядывалась в лицо Антона. Он почувствовал себя слегка не в своей тарелке, как ребёнок, которого не за что отчитывают. Оля уже упорхнула к входной двери, выглядывая старшего брата, который так и не смог сдвинуться под взором этих изучающих глаз.       — Антон, ну ты скоро? — девочка скучающе скорчила рожицу, на которую парень даже не оглянулся. Словно загипнотизированный девушкой, не мог сдвинуть голову. Саша отпрянула и глянула на Олю, которая находилась за спиной у Петрова.       — Олька, ты беги, мне надо с твоим родичем переговорить, — по спине почему-то пробежался холодок. Что она скажет? Хотелось, чтобы сестра запротестовала, но та видимо не почувствовала тонкое напряжение, которое просматривается в картине пары подростков. Поэтому он утратил последнюю надежду, когда дверь за его спиной где-то послушно хлопнула. Сердце вместе с ней будто издало последний стук, замирая в ожидании. Не спуская глаз с Саши, улавливает её уже грозный взгляд и резкие руки.       Девушка достаточно грубым движением, скорее неспециальным, за подбородок разворачивает его голову, дабы видимо лучше разглядеть новую рану. Недовольно хмыкнув, она отпускает парня и просто ждёт. Смотрит пристально в глаза и ожидает непонятно чего. Так беспощадно его не отчитывали наверное никогда. Это молчание служило таким неодобрением, что ни один конфликт с отцом и рядом не стоял. Тело неосознанно поежилось. Петров даже не ожидал, что Саша может вот так убивать взглядом. Это у женщин в крови заложено? Такой взгляд он видел только у матери, и оказываться вновь под давлением этого запретного приёма вовсе не хотелось. Но и сдвинуться с места не получалось, будто эта пытка полностью оправдана и её стоит перетерпеть. Всё так давило, что Антон неловко прокашлялся, стараясь скорее для себя разрядить напряжение.       — Я тебя буду рукопашке учить, — как-то задумчиво и твёрдо произнесла она. Возмущение подкатило к горлу, вот уж девушка будет его учить драться. Абсурд!       — Зачем? — тупо спросил он, предварительно прочистив горло. Получилось так тихо, что Саша цокнула, видимо не оценив чужие умственные способности. Она как-то неровно провела рукой в воздухе, после чего зарылась в карман, но в какой-то момент недовольно глянула на дом позади парня и на него самого, лишь тяжко выдохнув. Вместо того достаёт зажигалку и крутит между пальцев, видимо всё, что хоть косвенно касается курева, её успокаивает.       — Шоб ты блять Пятифану раз прописал и он отъебался наконец, — она скалится, хмурится и недовольный взгляд устремляет куда-то вперёд. В груди кольнул стыд, знала бы Саша, что этот удар от себя самого, то рассмеялась во всё горло. Но всё же, мысли про сегодняшнюю ситуацию не давали покоя. Антон тяжко выдыхает, и в который раз задумывается над правильностью своих действий. Может, так и вправду стало легче? Роме ведь легко живётся, пока он кулаками машет, так в чём проблема. Проблема в Петрове и только в нём. В его придуманных принципах, воспоминаниях, глупое желание выполнять все отцовские установки из детства, дабы хоть проблеск гордости мелькнул в этих помутневших от выпивки глазах. Попытка бежать за недостижимым, чего она ему стоила? Саша шумно зажгла зажигалку и тут же отпустила колёсико, — Ну, а что это за хуйня, Тоха, блять? — будто в пустоту спросила она, хоть и обращалась к парню. Он сжал губы, словно действительно провинился. Ощущения странные, она вроде как волнуется за его состояние, но в такой грубой форме, что Петров ощущает себя пятилетним ребёнком. Ситуация начала напрягать. С чего вдруг Саша вообще за него волнуется? Он — абсолютно незнакомый ей человек, и пока точки соприкосновения у них одни, и не самые лицеприятные.       — К чему эти заботы? Мы что, долго знаем друг друга? С каких это пор мы друзья? — девушка хмуро глянула в глаза Антона, от чего стало как-то совестно. Взгляд у девушки был до жути знающий, словно он видит лишь верхушку айсберга, а она каким-то образом видела дно. Такие глаза были хуже любых чертов, которые в яростных глазах Пятифана бегают, хуже изучающего взора из тёмной чащи. Петров абсолютно не знает, как вести себя под такими глазами, из-за чего остаётся привычно безразличным, но кажется, Сашу это меньше всего волнует. Она хмыкнула и обернулась, всмотревшись в пустой лес, а после, с немым пониманием, вернула взгляд к парню.       — Когда ты поймёшь, что не всё в этом мире измеряется временем, возможно, тебе станет легче, — не попрощавшись, она ушла. В том же направлении, откуда они пришли. Ушла, а вместе с ней и все интересующие ответы. Будут ли они хоть когда-то озвучены? Скажет ли Саша ему ещё хоть слово? Дорога ли цена этого общения?

***

      — Нет, Оль, перечитай ещё раз условие, тебе что нужно сделать? — Петров устало снимает очки, потирая глаза руками. Оля же в который раз озадаченно наклонилась над домашним заданием по истории. Антон бы никогда не подумал, что сестра алгебру будет как орешки щёлкать, но сделать таблицу по истории — целое испытание. Конечно, вслух он этого не скажет, ведь у всех свой уровень знаний, это нормально понимать какой-то предмет. Вот и сидят над таблицей по истории битый час. Все попытки объяснить Оле тему Крестовых походов не увенчались успехом, даже после пару прочтений параграфа в голове у сестры про тему было ровно ничего, кроме того, что походов всего было восемь. Хоть какое-то движение.       — Таблицу четырёх основных Крестовых походов, — невозмутимо произнесла младшая, глупо глянув в свой черновик.       — А ты про какие пишешь?       — Про пятый, второй, третий и шестой, — говорила тихо, на что парень лишь выдохнул, надевая назад очки. За все года учёбы сестры, Антон всё и не научился быть домашним учителем, ведь одно понимать самому — совсем другое объяснить другому доступным языком. Будь у них такой предмет, он вероятно был бы круглым двоечником. Это слава богу, что Оля понимает всякие алгебры и геометрии, а ведь скоро у них появится химия с физикой.       — Оль, их нужно как минимум по порядку писать. А как максимум, пятый и шестой не являются основными, они не были такими значимыми, как первый, второй, третий и четвертый, — спокойно объясняя в который раз, парень всмотрелся в текст, понимая, что вся информация буквально перед глазами. Да, списать и забыть это конечно хорошо, но знать тему Оле обязательно. Он уже представляет, как их угрюмая учительница истории кричит на младшую за невыученный параграф.       Их немые страдания прерывает крик с первого этажа. Мать озадаченно и строго звала Антона, явно беспокоясь про что-то. Кинув взгляд на сестру и приказав ей писать историю, он вышел из комнаты. Сразу понимает, что кто-то пришёл, ибо дверь была долго открыта, холодный воздух тянул по ногам. Стало совсем тревожно. Неужели, Тихонов пришёл? Не послушал его просьбу, так и рассказал матери про утренний ужас? А если хуже, может, кто-то пропал? Или это отец вернулся со своих очередных градусных дел? Тогда зачем Антон понадобился им, мать ведь знает, что нельзя показываться ему на глаза в таком состоянии. Может, со школы пришли? Доложить, так сказать, что их сын пошел под косую: уже уроки прогуливает! Да нет, бред. Но что тогда? Тело сковал страх и волнение, которое так стремительно от солнечного сплетения перекатило к горлу, норовит выпрыгнуть наружу. Глянув в окно, которое виднелось из его открытой спальни, там всё оставалось привычно безмятежно. Снег пошёл. Мягкие хлопья аккуратно оседали на земле, дабы скрыть её от ужасных жителей. Эта новость не могла разочаровать, теперь ориентироваться в пространстве куда легче, чем было до этого. Возможно, выпал бы снег вчера, никакого нападения и не случилось.       Возможно. Лес был спокоен. Казалось, он всегда такой, всегда ждёт Петрова в своих краях. И Антон доверял ему, понимал где-то глубоко внутри, что лес — его главное оружие. Он знал о нём слишком много, а лес знал об Антоне даже больше. В голове била мысль, что стоит его прислушаться, он уже пытался отвести его от беды, но Петров слишком легкомысленно отнёсся к этому. Нет, он не верит в этих Хранителей, не верит, ведь это был простой вещий сон. Разве лес виноват, что является убежищем для моральных уродов? Он и так наполнен смертью, деревья пропитались кровью и слезами ещё столетия назад. Чего только повидали эти деревья, какое право имеет, чтобы осуждать? Прикрыв глаза, пытался успокоиться, но получилось лишь сглотнуть ком в горле, с опаской глянув через лестницу на первый этаж. Никого. В коридоре не было ни души. Голоса не разобрать, скорее всего они на кухне. Мама не любит гостей и просто так никого не пускает. Как угорелый спускаясь с лестницы, Антон влетел в кухню, ожидая увидеть её очередной приступ, но… Ничего. Карина преспокойно сидела за столом, а напротив неё Тихонов. Ну, почти спокойно.       — Антон, это что правда? Почему ты мне не сказал сразу? Сколько можно всё скрывать, скажи мне? — вопреки его опасениям, мать живее всех живых упрекала его в чём-то. И Петров догадывался в чём. Не выдержав напора от матери, он отступил назад к стенке. Сердце забилось в два раза быстрее, а собственное дыхание стало оглушительный, всё затихло, уставилось на потерянного парня, впитывая каждое движение. Нарастающая вьюга за окном стихла вмиг, будто кто-то запретил снежинкам двигаться, а ветру выть. Ложки стали беззвучными, от того беззвучно ударялись об стенки чашки с чаем. Открытая форточка перестала биться об стены дома, притаилась, а вместе с ней и мир вокруг. Забегав глазами по присутствующим, он поджал слегка плечи, ведь его так глупо раскрыли. Некая обида захлестнула Антона, когда он всмотрелся в эти весёлые карие глаза мужчины. Сидит себе преспокойно, даже не подозревая, что ждёт теперь Петрова за такой обман. И, кажется, он тоже это заметил.       — Карин, ну не дави на парня, не маленький уже, чтобы сразу к мамочке бежать, — с добрым смехом, он ухватил со стола свежий блин. Это заставило Антона впасть в ступор. Он ещё смеет злорадствовать? До чего гнилой человек. До этого даже не заметил, что обувь и верхняя одежда Тихонова стояла в прихожей, он же отогретый пил чай вместе с Кариной. Ромашковый, любимый матери, Антон каждый год сам собирал его, ведь так когда-то делала покойная бабушка. И Константин смеет прийти в его дом, есть блины, которые приготовила его мать, пить чай собранный его руками, а после над ним насмехаться? В этом месте все мужики козлы или это Антону попадаются особенные особи? Злость где-то шумела в груди, но растерянность явно лидировала. Петров просто не мог скрывать что-то от матери, а когда она так скоро узнала его одну из главных проблем — парень впал в ступор, ведь это слишком серьезное дело. Это перед недалёкими хулиганами можно сыграть спектакль в сильного и независимого, перед мамой можно даже не пытаться: она видит всё насквозь сразу. Разрезает лёд и безразличность, оценочно смотрит в саму душу, как в какой-нибудь параграф учебника, изучает, чтобы вынести вердикт. Антон как на ладони перед ней, и он это прекрасно знает.       — Кость, ну не каждый день у меня сын видит возможного убийцу детей, — строго говорила она, развернувшись назад к своему чаю, оставив немую пытку над сыном. Таки рассказал. «Мусор», — иронично всплыло в голове, как лучшее описание мужчины. Со злостью зыркнув на Тихонова, он ступил к маме, подбирая слова для объяснений. Воздух сжимался в груди, а сердце упало давно куда-то в пятки, переставая так отчаянно хвататься за рёбра, желая остаться на своём привычном месте. Теперь там господствовало совершенно другое чувство: нечто смешанное с тревожности и злости давило в груди так сильно, что даже лёгким стало тесно в такой компании. Хотелось прямо сейчас кинуться на мужчину и выгнать из дому, чтоб он навсегда забыл сюда дорогу, даже не думал когда-нибудь вернуться.       — А он не только увидел, но и запомнил, следствию помог, а ты на него накидываешься. Сын то у тебя молоток, гордиться надо! — в доказательство Тихонов поднял руку со сложенным блином, чтобы после отправить его в рот и запить чаем. Петров застыл с поднятыми от удивления бровями. Он что, рассказал о том случае с фотороботом? Или же рассказал всё? Мысли ещё больше запутались, парень уже ничего не понимал, кто о чём и сколько знает. Глупо глянув на взрослых, он совсем впал в непонимание, ведь если так, то зачем Константин явился к ним домой? Чтоб Антона за несуществующий подвиг похвалили? Да как этот рисунок поможет, толку то, хоть и хотелось услышать, что этого мужчину нашли. Милиционер же всё так же спокойно пил чай, а мать задумчиво смотрела в окно, словно анализировала ситуацию. Её явно что-то беспокоило, и причина была далеко не во встречи с подозреваемым. Хотелось что-то сказать, узнать точно, подтвердить догадки, выдавить хоть звук, но слова, как назло, застревали в горле, не желая быть услышанными.       — Я… — глупо выдавил из себя, всё так же бегая глазами от одного к другой. Этот вечер был слишком странным, даже для Антона. Всё шло будто вверх дном, и это настораживало не меньше, чем внезапный порыв матери попить чай с незнакомцем. Карина перевела на него взор, полный строгости, будто она таки нашла, что сказать, но её возмущения перервал всё тот же Тихонов.       — Так, Карин, я украду у тебя пацана на пару минут, решить мужские вопросы, — вытирая руки кухонной тряпкой, мужчина встал из-за стола, направляясь к ничего не понимающему Антону. Его речь была как утверждение, нежели вопрос, поэтому ответа он особо и не ждал. Ладонью подталкивал к выходу, а после направился в дверь рядом, то бишь гостиную, закрывая за парнем дверь. Он вмиг растерял всю свою весёлость, из-за чего Петров тоже напрягся, ожидая самого худшего. Казалось, что речь Константина расставит все точки, даст ответы на вопросы об этом странном вечере. — В общем, Антон. Мои коллеги нашли следы от обуви сорок шестого размера, которые обрываются меж деревьев именно на выходе из леса, — по спине пробежал холодок. Он всё видел. Наблюдал, как испуганный юноша стучит к первому встречному, как забегает в дом, всё видел. И не напал, но почему? Не хотел быть замеченным? Вот только возникает вопрос, кем? Если на той улице не было никого, кроме соответственно его жертвы, так чего ему стоило догнать и закончить начатое? Всё-таки, когда кажется — креститься надо, как бабушка когда-то говорила. Его суждение оказалось ошибочным, речь Тихонова не принесла никаких ответов, лишь больше новых вопросов.       — Что вы имеете в виду?       — А то, что он или пошёл по своим следам назад, или, — так и не закончив, Константин замолчал. Будто не мог сказать своё предположение, смотрел со сочувствием, но так же молчал.       — Или он вообще не уходил, — собственная догадка ударила обухом по голове, а когда мужчина слабо кивнул, сердце сжалось в тисках. Антону никогда не было так по-настоящему страшно. Неизвестность, что может быть страшнее её? Дом Алисы ведь был одним из первых от леса, Петров с ужасом вспомнил, что прямо над столом, в кухне, находилось окно, направленное прямо туда. Тело затряслось, впервые захотелось просто разрыдаться от страха. Поставив локти на колени, парень сжал ладони, всматриваясь в пустоту. Он будто впервые почувствовал самую настоящую угрозу своей жизни. Даже разъяренный отец был лишь берегом моря по сравнению с этим некто из леса. Антон знал одно: они уже встречались два раз, и все эти два раза он смотрел прямо в глаза смерти. Не экранной, преувеличенной или вовсе выдуманной, а вполне реальной, до которой буквально подать рукой. Тело парализовало от ужаса, который мурашками задел каждый волос на голове, каждая частица его души была в плену у искреннего страха. Всем сердцем он понимал: их встречи явно не последние.       — Антон, я понимаю твою реакцию, но это не все новости, — Антон поднял пустые глаза, не понимая, что похуже могло произойти, — Знал ли ты некого Евгения Кузнецова из параллельного вам класса Г? — напрягая память, он пытался вспомнить про этого парня хоть что-то. Имя и фамилия были знакомые, он точно про него что-то слышал. Нахмурившись, Антон вспомнил, как именно этот Евгений чуть не ударил Смирнову в столовой, ещё в мае прошлого года. Тогда же, Полина поведала историю, что у Кати и Жени какие-то давние конфликты, из-за которых у них особые ненавистные отношения. А ещё, что этот Кузнецов, какая неожиданность, тоже водится в шайке Пятифана. В принципе, это всё, что он знал про него, грубо говоря, знал только по слухам. Слабо кивнув, лицо Константина ещё больше ожесточилось, будто он ожидал это услышать. — В тот день, когда исчез Бабурин и вы встретились с подозреваемым впервые, пропал не только Семён, но и Кузнецов, который был с ним, — Антон впился взглядом в морщинистое лицо Тихонова. Стало элементарно трудно дышать. У него нет шансов. — Антон, ты наш единственный живой свидетель, пусть и пока косвенно. Я договорился с твоей мамой, чтобы ты завтра пришёл в участок и дал показания. Вспомни, пожалуйста, абсолютно всё. Нам любые зацепки нужны, понимаешь? Татуировки, пятна крови, шрамы, любые отличительные знаки, которые ты смог разглядеть.       Кратко кивнув, Петров даже не пытался сейчас вспомнить что-то, обработать смысл слов получалось и то с трудом, что уж говорит о столь тяжких мыслительных процессах. В голове пустота. Настолько тихо, что он словно слышал, как безразлично протекает кровь по телу. Он ещё никогда не находился в настолько тяжёлой ситуации.       — Вы… Вы рассказали всё моей маме? — этот вопрос уже не так забивал голову, вылетел скорее как должное.       — Только то, что ты нарисовал фоторобот. Ну, и про пацанов пропавших, чтоб бдительны были, — тяжело выдохнул, мужчина поднялся на ноги, кратко и по-отцовски хлопая Антона по плечу, — Давай, парень, держись, — сразу после вышел из гостиной, пока парень не мог прийти в себя. Всё казалось нереальным. Кошмар, который затянулся до того долго, что начинаешь верить в реальность всех событий. А после просыпаешься с облегчением, будто груз с души скинули. Вот только всё слишком далеко зашло, и если это действительно сон, то его мозг точно пытается сам себя убить. Где же его шансы? Кажется, что сам мир против такого жителя, выталкивает куда-то выше, или же наоборот втаптывает поглубже от чужих глаз. Это уже кто во что верит. Если этот некто смог завалить двоих слонов, то дела у Петрова совсем плохи. Он помнит широкоплечего Кузнецова, который от турников не отходил, да его даже девочки боялись, такие габариты просто пугают. И Бабурин: который весит как наверное три Антона. Какая бы нормальная физическая подготовка у него не была, если он этих двух завалил, то шансы Антона не то чтобы равны нулю, они стремительно ушли в минус. Живыми свидетелей никогда не оставляют. И он это прекрасно понимает. Только самого понимания мало. Он ведь видел его лицо.

***

      — Сквозь волнистые туманы пробирается луна. На печальные поляны льет печально свет она, — тихо, себе под нос произносит Петров, сложив свои руки на подоконник и на них голову, вглядывается в зимнюю чащу, смотрит, туман с мыслями сравнивая. Такой же он мутный и неуязвимый, блекнет, стоит проясниться солнцу, а до того будет человека водить за нос, с одной тропы на другую перекидывать, смеясь с доверчивого. Заведет его душу обречённую к самой смерти в руки, а до того скроется на время, дабы не погубить слишком много жизней. И хорошо тому умному, кто из окна смотрит, не веря его сомнительным танцам. Смотрит и игнорирует, даже не хочет на поводу идти, наблюдает снисходительно. Снег, только выпавший, пахнет морозом и молодостью, такой незримой свежестью улиц, что хочется упасть в него лицом и утонуть всем телом. До чего же красит пустую и мёртвую зиму, хотя и в этой пустоте есть что-то своё, родное. Петров, кажется, тоже такой же, пустой и мёртвый, только ждёт или спасателя снега, или весны. Наступит ли она? Остаётся лишь гадать. Снег обворожительно слепит, отбивает звёздное небо, будто все звёзды упали прямо на это белоснежное одеяло. Девственно чистое, мягче любой игрушки, стоит прикоснуться и уже никогда не сможешь оторваться. Луна во главе картины освещает поляну, освещает хитрый туман, освещает изогнутые хвои. Они со временем перестали быть такими ужасающими, скорее жалкими, уставшими и обречёнными. Обречёнными стоять здесь века, чтобы какой-то глупый человек просто спилил их, будто все эти несчитанные года ничего не значили. А значили ли хоть когда-то? Люди, время, земля, что из этого хоть когда-то что-то значило? Всё идёт своим чередом, изначально обречённым на провал. Это мы живём из века в век, заведомо зная про конец, но свято надеясь, что он коснётся наших внуков или правнуков, но не нас, не в этом году, не сейчас и не сегодня. Мы жалеем время, но время не жалело нас, в этом и страх нашего существования. Деревья заговорили про что-то. Подняли шум, ударяясь друг об друга, делились свежими новостями за прошедший день. Лес жил, кажется, всегда. Вот, что действительно вечно.       — Тоша, ты заснул что ли? — словно гром среди ясного неба над головой появляется весёлая Оля. Она выглядела сердитой, видимо, зовёт не в первый раз. Оторвав от столь желанной картины глаз, он с вопросом взглянул на сестру. А та только почувствовав внимание, засияла и чуть не запрыгала на месте от нетерпения. Точно что-то нужно чертовке. Антон точно знал, что она такой гиперактивной становится лишь в особенные моменты. В компании сестры ощущалось сейчас спокойствие, как же он любил в ней эти всплески энергии. Да, Антон наверное только в присутствии Оли может безмятежно улыбаться, находясь в полной безопасности. За его спиной бескрайний лес, но сейчас окно казалось бетонным шаром, которое сможет скрыть их от жестокого мира.       — Задумался просто, — голос хриплый, прочистив горло, он поднимается со стула, пока сестра кивает и хитро щурит глаза. Точно интриги нагоняет, ну как же. Антон смиренно ждёт, зная, что сестра не может долго продержаться. Вот что-что, но всякие новости, сплетни она бежит брату самая первая рассказывать. Будто, не поделившись, мир просто схлопнеться или Оля умрёт от переизбытка эмоций.       — Угадай, кто только что звонил? — протягивает гласные игриво, в улыбке расплывшись, и Петрову больше подсказок не нужно. Фыркнув он направился к выходу, сразу сообразив кто же мог так порадовать Олю одним звонком. Кто, если не Витя? Иногда казалось, что у них с Олей дружеские отношения ближе, чем у Антона с сестрой. Она же в свою очередь весело запрыгала за ним, начиная лепетать про их разговор, — Ой, он такое рассказывал интересное! Они с классом ездили в театр и на каток, представляешь? Говорит, «Зимняя сказка» спектакль назывался, так там красиво было до ужаса! Я бы тоже в театр хотела, — рассказывала бурно, лишь под конец чуть стихнув и вздохнув. Театры, спектакли — Антон всегда находил это чем-то величественным, пусть был там лишь раз. Как, собственно, и Оля. Хотя, вряд ли помнит оттуда что-то, была маленькая слишком. Парень хорошо запомнил эти огромные помещения, декорации и незабываемую игру актёров. Это единственное воспоминание с поездки в Москву, но настолько яркое, что другие в любом случае терялись на его фоне. И только он услышал за старый класс, в голову слегка ударила зависть. Чистейшая зависть, ведь класс у него был неплохой, а тут ещё каток, театр. Как давно он выходил на лёд? Кажется, это было так давно, что и не правда. Знал бы Витя, что тут с его другом происходит, пока он сказки в театрах смотрит, с ума наверное сошёл.       Город, кажется совсем другая жизнь была. Счастливая. Пусть, дома было не сильно то и лучше, пусть морально всё равно было тяжело, но у него всегда был путь отступления: дом его старого друга — Соловьёва Виктора, по совместительству одноклассника. При одном воспоминании в носу фантомно ощущается приятный и вечно свежий запах дома Вити, а перед глазами его комната. Одно из самых комфортных мест для Антона, где его ждали всегда. Вечно молодая Лидия Михайловна, мама друга, приветствовала его как второго сына. Женщина была рада видеть Петрова в их доме, ещё она звонко смеялась и постоянно переживала о голоде парней. Да, к Лидии Михайловне у парня всегда было тепло и уважение, та порой относилась к нему лучше, чем собственные родители. Витя парень понимающий, не пытливый, всегда рад помочь во всём, даже когда не просят. А Антон помощи не любил, вечно всё скрывает от друга, без зазрения совести. Ведь так всем лучше, не ехать же ему сюда, чтобы решить чужие проблемы. Он толковый, никогда не лез куда не надо, соответственно дружба Антона полностью устраивала. Их знакомство чисто физически не могли запомнить: так просто получилось, что попали в один садик, а потом оказывается, что у них в этой деревушке родственники есть, всё и закрутилось. Витя с детства был душой компании, всегда во всём ищет плюсы и Петрову нужно задуматься, чтобы вспомнить последний раз, когда друг грустил. Не любил он на показ проблемы вываливать, чаще всего решал их сразу. В общем разные они, но дружат уже кучу лет душа в душу и прекрасно. Рассказчик от бога, зубы заговорит кому угодно, иногда кажется, что Витя во всех темах разбирается и поговорить с ним можно про всё. Это уже у него наследственное. Соловьёв единственный, с кем Антон всё ещё поддерживает связь из города, ведь тот звонит регулярно. Каждый раз для парня словно бальзам на душу (но другим он в этом не признается). Витя ощущался как свобода, как лучший исход ситуации, как безопасность. И Антон воспринимал его как родного брата, которого из неприятностей нужно вытаскивать. Пусть, в многих ситуациях они были вместе: стоило белокурому подключить свою чистейшую репутацию и дар убеждения, как учительница уже смягчается и ставить на учёт детей не спешит. Золотое время, которое хотелось прожить снова. Антону иногда просто хотелось пойти лазить по заброшенным зданиям вместе с ним, как раньше. Именно из-за друга он знает местность вдоль и поперек, ведь в детстве они лазили по всем нужным и ненужным местам, представляя себя искателями сокровищ, как пионеры из «Сокровища затонувших кораблей», только в лесу. Поэтому Петров так и любит этот лес — он хранит все самые важные для парня воспоминания, хранит бережно, закрывая их деревьями от чужих пытливых глаз.       — Тош, ты спроси когда он приедет, а то обещать только может! — с упрёком уже у самого телефона сказала Оля, на что Антон только посмеялся. Да, сестра любила Витю до ужаса, он ведь тоже её с пелёнок нянчил. Конечно, это ведь не старший брат, который дальше собственного носа не пустит, можно творить, что вздумается. Набрав привычные уже цифры, он облокотился на рядом стоящую тумбочку, показывая Оле рукой, что пора уходить. Сестра кивнула и побежала на кухню, оставляя брата вместе с этими противными гудками. Услышать друга хотелось до ужаса, ему так не хватало этого глотка свежего воздуха в океане собственных проблем.       — Кто? — размеренно раздался голос с трубки, а Антон невольно улыбнулся. Он никогда себе не признается, даже мысль не проскочит, но до чего же соскучился по Соловьёву. Тот звонил в последний раз аж в октябре, собственно по этому поводу Петров мало переживал, он прекрасно знал Витю, поэтому был уверен, что с ним не оборвали общение. Да и с его школьной жизнью, было как-то совсем не до загонов по поводу старой дружбы.       — Конь в пальто, совсем склероз замучил? — в трубке послышалась тихая усмешка, пусть между ними куча километров, но Антон абсолютно точно представляет перед собой улыбающегося Витю. На душе стало спокойнее. Только Соловьёв мог так легко излечить его побитое во всех смыслах состояние.       — Тоха, рад слышать, а то мне казалось, что говорить со мной только Мышь хочет, — с издёвкой ответил тот, и вот парень уже не вспомнит из-за чего друг начал называть Олю мышью. Кажется… Если не подводит память, сестра как-то изъявила желание быть на новогоднем утреннике в садике именно мышью. Видимо всё с того момента и закрепилось, ведь в тот вечер собирать сестру выпало на участь двум вечным бездельникам, по мнению Карины. Оля долго обижалась, пока не смирилась со своей участью. Перед глазами всплыло воспоминание сестры в костюме мыши и Витю, который сквозь смех фотографировал её чудесный образ. Конечно, открыто смеяться над младшей Петров запретил, хоть сам сдерживался как мог. Воспоминание вызвало мягкую улыбку, мечтательную, желающую пережить этот момент ещё раз.       — Конечно, кому ты кроме неё нужен? — с трубки слышно отчётливое цоканье, Антон хихикнул. Почему-то в груди разливалось особое тепло. Всё же, какая бы Полина не была хорошая, ему до ужаса не хватало обычных и безмятежных разговоров с Соловьёвым. Перекинутся шутками и не скрывать смех, не ждать опасности, кажется впервые за эти два месяца Антон задышал полной грудью. Задышал свободой и спокойствием, и честно не мог надышаться, будто вот-вот Витя сбросит и вместе с его уходом уйдёт любое спокойствие. Вместе с его смешком друг тоже засмеялся.       — Как ты там, брат? Что новенького? — послышалось какое-то шуршание, а вместе с ним тихие маты. После чего скрип стула и сёрбанье из кружки. Прям уж настроился на долгий разговор. Антону же это всё было только на руку, ведь от такого обыденного вопроса он сильно растерялся. Соврать? Во рту появился горький вкус, будто съел нелюбимый черный шоколад. С другой стороны, у него и выбора то нет.       — Да… В принципе всё по старому, — не соврал ведь, — Что тут может быть интересного, в этой глуши? — голос, наверное, впервые за эти два месяца заметно дрогнул от лёгкого волнения, — Ты лучше скажи как там в городе? Олька мне все уши уже прожужжала про ваш поход в театр, — обыденно съехал с темы, не желая развивать бессмысленный диалог про свою жалкую жизнь. Нечего ещё Вите из-за этого переживать.       — Ага, были мы, значится, в этом театре. Тох, ну скукотень та ещё, я конечно Мыше приврал как мог, все свои извилины напряг, знаю ж, что она по этим театрам тащиться. Не понимаю я этой темы, всё-таки, — Антон тихо рассмеялся, в принципе другого он и не ожидал, знал ведь прекрасно, что Соловьёву театры абсолютно не интересны. — Ты лучше слушай, чё Тёмыч учудил, тот который Гуляев, — участливо угукнув и кивнув в пустоту, Петров внимательно слушал рассказ. Забыть этого Артёма было трудно. Хоть они никогда и не общались, но этот парень был настолько не от мира всего, что его вся школа в лицо знала. — Ну так вот, взял он воду, попивает по глотку и такой весёлый. Короче я думаю, хуйня какая-то, беру хлебнуть, а там водка чистейшая. А этот идиот ходит весь вечер, пьёт её, ну он всем рассказал. Налетели на эту бутылку, а тут Елена Владимировна, выхватывает и забирает. На жопу, чтоб не спиздеть, все присели, принёс Тёмыч, а пили то почти все. Он короче мириться видимо не хотел с этим, как заберёт бутылку и залпом. У классной чуть инфаркт наверное не случился, мы ж сразу ситуацию спасать, чтоб алкашу ещё скорую не вызвали. Так ржали с его попыток трезвого строить в туалете, ну мы его под кран с водой ледяной, чтоб хоть говорить опять научился, — тихий смех. Антон даже не представлял, что делал бы в такой ситуации. Да, Артём вечно творил странные вещи, чаще всего рискованные, и будь он в другом месте, давно бы на учёте стоял.       — Ну Гуляев, как всегда, ничего не меняется. До сих пор помню, как он прямо на крыльце школы курил, придурок, — в ответ смех и протянутое «Да», с явной ностальгией. Конечно, ведь самые большие скандалы всегда касались Артема, заслуженно в принципе. Антон помнит этот день. Май, вновь аудитория русского языка, которую целиком освещало солнце. Девятиклассников не так закидывают заданиями, сохраняя их силы для будущих экзаменов. Заходит директор с Гуляевым, её, и без того вечно красное, лицо было похоже на помидор, глаза яростно бегали по их классной руководительнице Елене Владимировне, а грудь вздымались как у быка. Артём поджал губы и виновато смотрел на неё, толку от того мало. Тогда и маму его вызвали, та прямо в школе устроила ему скандал. Хуже наказания и не придумаешь, но уже на следующий день Гуляев спокойно подшучивал над собой и смеялся с новых прозвищ. Удивительный человек.       — Да, Тёмыч тот ещё суетолог. Жаль, что тебя не было, скучно тут без тебя, Тох, — внезапно начал Соловьёв, вздыхая и вновь отпивая из кружки. Антон тоже вздохнул, ведь ему тоже жаль, что уехал. Жаль, что он прожигает свои лучшие годы в этом ужасе, а не где-то с Витей, в поиске новых приключений. Жаль, что это место, которое так бережно хранило воспоминания про бабушку с дедушкой, испортили люди. Жаль, ведь он не может позволить самому себе вздохнуть полной грудью в лесах этой тайги. Он здесь абсолютно один, это сжирало изнутри.       — Мне… Тоже жаль, что ты не тут, Вить, — ком в горле пришлось сглотнуть. Слова шли тяжело, к любым, даже мелочным, откровениям Антон отвык. Но казалось, что не скажи он это в ответ, то что-то важное оборвалось бы. Несказанное пылилось в горле, засев в мыслях и на душе оставило после себя шлейф неловкости. Антон часто жалел, что нет к кому даже за помощью обратиться. Он смертен, ведь тоже человек, и это самое ужасное.       — Чёт ты какой-то поникший, колись, чё случилось, — рассказать не давало что-то совсем неуловимое. Своими ледяными руками оно закрывало рот, давило на горло, дабы не дать и писку протиснуться. Хотя, будь Соловьёв здесь, чтобы изменилось? Зная себя самого, Петров отчётливо понимал, что ничего. Как минимум, у него даже язык бы не повернулся попросить помощи, а догадался бы Витя сам или нет — это вопрос времени. Лишь его отсутствие создаёт иллюзию того, что всё было бы иначе. Но если думать трезво, то ничего масштабного. Что могли бы они вдвоём против кучи отбитых подростков? Учитывая, что Антон за год не может и с тремя управиться. Потерев одной рукой глаза, слегка приподнимая очки, брови сами нахмурились, а лицо обрело слегка недовольный вид. «Если бы…», — к чему эти мысли? Пора бы разгребать реальные проблемы, а не фантазировать какие они были у другого себя, — Ты тут? — Антон прокашлялся, что-то скомкано отвечая.       — Да у нас в общем дети начали пропадать, — тихо начал рассказ, решив рассказать лишь половину правды, — Ну как дети, мои одноклассники, — лёгкий свист послышался из трубки, от чего парень немного отпрянул, — Вот хожу, думаю об этом, видимо поэтому настроения нет, — дела до пропавших ему не было, хотя этого Женю было жаль. Он вроде никогда в грязных делах не участвовал, да даже если и участвовал, ничего плохого Антону не делал. Не за что ему такой участи, ведь её никто не заслуживает. Даже Бабурин, да даже Пятифан. Никто.       — Ну нихуя себе новости, и много уже пропало?       — Двое, за один раз, — горло будто сжимало звуки, говорить об этом было особенно трудно.       — Ты думаешь это маньяк или вроде того? — осторожно узнавал Витя, пока трубка немного прошипела. Связь ни к чёрту.       — А кто ещё? Весь посёлок на ушах стоит, вон, нам проводили беседу о безопасности и неизвестных личностях, — говорил, будто это самое очевидное в мире, мирно рисуя какие-то неровные линии. Тело хотело отдыха, а спать ещё слишком рано. Хотя, когда это мешало? Антон и не замечал, как у него болят ноги, нагрузки на них сегодня было немало. Ужасный день.       — Так может они того самого, не тем людям дорогу перешли и их пришили? Ну, если они из этих, ёбнутых, — Витя так называл всех, кто из себя сидевшего строит, или же к этой тюрьме стремится. Остановившись, взор Петрова остановился на тумбочке напротив. Но стоило секундному ступору осознания пройти, как недостающий пазл не подошёл. Да, стоило раньше подумать о том, что парней могли тронуть свои же, но сейчас какой смысл? Эта мысль удовлетворила больную голову, если бы не сегодняшнее утро. Пропадают два парня, в то же время по лесу бродит какой-то странный мужчина, а после на Антона, единственного кто его видел, нападают. Между строк никак не втиснуть глупое «взяли свои же». Шумно сглотнув, он покрутил ручку между пальцев, стараясь успокоится. Эта тема вновь вызывала тревогу в груди, от которой Антон бегал последние пару часов. Сердце вновь стучало ускоренно, а беспокойство давило на горло, вызывая тошноту. От этой беспомощности было тошно вдвойне, Петров не знал куда деть собственные проблемы. Главное только не в трубку, только не в зону слышимости друга.       — Возможно. Видимо все версии прорабатывают, — сдавленно пробормотал, втыкая взор в пустоту. Говорить уже не хотелось, недавнее ощущение безмятежности исчезло, будто ветром сдуло. Навязчивые мысли всё лезли в голову, полностью перебивая голос Вити, которые что-то мирно рассказывал, быстро перескочив с темы. Давая односложные ответы, настроение било под дых своим внезапным отсутствием. Кажется, пора смириться со своей участью, но тело отчаянно противилось тому, что предначертано.       — Антон! Хватит по телефону щебетать, иди спать ложись, поздно уже! — грозно отозвалась мать с кухни, а взгляд парня невольно упал на часы. Не так уж и поздно, стрелки отбивали ровно девять вечера. Казалось, что день длится вечность. Витя в трубке затих, слушая односложный ответ друга и чем-то шурша.       — Извини, Вить, мать сегодня злая целый день. Ты это, звони чаще, ладно? Не исчезай месяцами, я тут от скуки умираю, — пусть желания говорить не было, обрывать звонок не хотелось. Словно оковы реального мира окончательно заключат его в неволю, холод этой тайги проникнет под самую кожу. Будто безопасность была только в этом бессмысленном разговоре. Слышать друга хотелось действительно чаще, его цельный образ уже забывался в памяти, хотя всего год прошёл с их последней встречи, лишь голос напоминал об всяких мелочах.       — Конечно, брат, буду каждую неделю отчитываться. Тох, не забивай себе хуйней голову, реально. Пускай милицаи в этом говне варятся, всякое в этой жизни случается, — поблагодарив друга, Антон попрощался и услышал лишь гудки. Медленно положив трубку, он так и замер с ней, усмехнувшись с самого себя.       «Знал бы ты, Витя, что я уже по уши в этом говне».

***

      Ночь разливалась за окном чёрными волнами, так же и усталость бурей неслась по телу Петрова. Спать хотелось неимоверно. Переодеваясь в шорты и майку, Антон отчётливо ощущал прикосновения тёплого пледа, подушки под головой и мягкой кровати. Хотелось провалиться, заснуть на пару десятков лет. Видеть сны, не мерзкие и страшные, а хорошие. Будущее, которое он вряд ли увидит. Коснувшись головой подушки, веки тяжко закрылись. Голову окутала гладь умиротворения, а мир показался неуловимым. Все проблемы и переживания растворились в мгновение, стоило пледу окутать тело юноши. Чего стоит этот несчастный мир? Хотя бы этого прекрасного чувства, когда уставший ложится отдыхать. Всё же, чего стоят его проблемы? Ни гроша. Плюнуть и растереть, вот, что стоит предпринять. Утром его посещала прекрасная мысль: будь что будет. Веки мягко опустились, и без того тёмная комната погрузилась в темноту, больше не видно луны и столь нежной зимней ночи. Проваливаясь в дрёму, смысл потеряло абсолютно всё, даже ноющая боль в ногах. Резко, перед глазами всплывает образ. Картинкой, лишь контуром белого светящегося света. После цвета, детали, контур, всё становится чётче, а в голове всё блещет мысль. Нужно рисовать. Откинув эту идею прочь, Антон поворачивается на другой бок, стараясь избавиться от неожиданной картины перед глазами. Но сознанию всё равно, оно продолжает воссоздавать с нуля образ, а вместе с этим и сон лениво отступает. Чувства протестуют, открыв глаза, Петров искренне хотел убиться в этот момент. Предприняв попытки ко сну, все они были тщетны. За что ему только это.       Встав с кровати, парень, ругаясь, плетётся к столу. Включив лампу над столом, специально приглушив её свет об стенку, он лениво вбирает лист и карандаш. Руки, словно запрограммированные, сами рисуют чудесный образ, что вновь картинкой воспроизводится. Будто, это вовсе не его мысли и воображение, а кто-то всунул ему в голову фотографию. Собственно, это никак не мешало, напротив.       Карнавал. В старинном помещении, похожем на замки семнадцатого столетия, собралось безумное количество народу. Каждый из них в разных нарядах, кто-то надел маску на глаза, якобы скрывая настоящую личность. Кто-то переоделся до неузнаваемости, пока не приоткроет маску — не узнаешь. Кто-то выбрал строгий стиль с лёгкой маской на глазах. Где-то тесниться заяц с пришитыми пушистыми ушами, одет с иголочки, во всё белоснежное, подобающе холодной поре года. Из узнаваемого — лишь круглые отверстия под глаза, скрывающие общий кругозор. Стоит у стенки, лишь издалека злобно наблюдая за чужим весельем. Завистливый, злой, полная противоположность шаблонной натуре, слепо придуманной людьми. Воплощает свою истинную сущность. Гнилую и пугливую, от чего и по-настоящему жалкую. Где-то вдалеке с очередной дамой заигрывает свирепый волк, с открытой в постоянной улыбке пасти. Глазницы такие же круглые, а за ними в правильном ракурсе — непроглядная тьма. Такая же темная, как и душа у его представителя. Одетый в строгий костюм, с расстегнутой первой и второй пуговицами. Неопрятный, кидается своими пошлыми шуточками, собирая вокруг легкодоступных дам. С глухим басом рассказывает очередной «даме его сердца» заученный стишок про любовь. Большие, мозолистые руки в меховых перчатках, имитирующие шерсть животного, охватывают худое тело девушки, зазывая в негласный танец. Похотливый, разгульный, свирепый хищник, что подбивает к себе травоядных, дабы после съесть и не заметить. Один где-то в толпе затерялся миловидный сова. В гордом одиночестве отказывает всем в общении, причудливо протягивая некоторые гласные. Тихий, внимательный и наблюдательный. Хоть и затерялся среди людей на земле, но выбирает тактику наблюдать за каждым. Что и непосредственно относится к его личности: лицемерной, лживой и говорливой. Вальяжно подтанцовывал классической музыке, в собственном темпе, не сводя глаз с интересующих его людей. Впитывал как губка любой лишний жест, вглядываясь в общую картину. Одет в вельветовую черную рубашку, с чёрными пайетками и перьями по плечам. Блестящая вещица в некоторых местах приветливо поблескивала на свету, а штаны клёш в тех же тонах лишь дополняли образ совы. Неприметный, но вызывающий; безразличный, но вовлеченный — полное описание. И всё высматривает любое лишнее действие занятых дам, каждую пару оценивает на вкус и цвет. Угукает довольно, стоит заметить для себя будущую хорошую новость. Тёмная лошадка на столь изысканном празднике, в этом вся суть совы. У буфета тесниться медведь, безразлично окидывая взглядом людей вокруг. К статной, высокой и массивной фигуре часто подходили девушки, зазывая в танец, но дела до них было абсолютно никакого. Блюда искрились своим вкусом, мужчина вовсе не отказывал себе в наслаждении. Одет в бежевую рубашку, с завёрнутыми рукавами до локтя, наверх тёмно-коричневые подтяжки и того же цвета брюки, идеально подчеркивало широкое, подтянутое тело. Закатанные рукава открывали вид на смуглую кожу, с более темными волосами. Глаза смотрели равнодушно и незаинтересованно, будто он видел всё это и не раз. Грубо отказывая девушкам, он не проявлял ни капли сочувствия, открыто выражая своё мнимое превосходство. Заедая третью закуску, мужчина открыто смеялся над присутствующими. Чревоугодие его смертный грех, однако этот мужчина таил в себе столько грехов, что не удивлением была бы кровь на его руках. Чёрствый, грубый амбал, быдло, не смыслящее во вежливости. Абсолютное попадание в свою сущность, столь липкую и омерзительную, что после разговора с ним хочется пойти искупаться. Люди, танцующие медленный танец и разбитые на компании. Кто-то здесь для новых знакомств, кто-то для поиска своей судьбы, а кого-то притащили знакомые. Всех объединяет маска на лицах и музыка. Звуки льются отовсюду, интеллигентны общаются про высокие темы, девушки наигранно смеются от шутки какого-то чиновника, всем есть чем заняться в столь интересный вечер. И абсолютно никому нет дела, до двух странных девушек, что красуются прямо посередине рисунка. Руки умело выводят столь знакомые линии, лишь в готовом наброске прослеживаются черты его новой доброжелательной знакомой — Алисы. Девушка с самой яркой улыбкой и рассыпанными по плечам локонами пёстрых, рыжих волос танцевала какой-то активный танец, вовсе не попадая под атмосферу мероприятия. Парочки кружатся на фоне в вальсе, где-то отчётливо слышен плач, вместе с ярким смехом дам, которые весело танцуют нечто столь несуразное, что и танцем назвать трудно. Одета в нежное, кремовое платье, весьма пышное и длинное, из-за чего она подняла края платья, наблюдая за своими пляшущими ногами. Рядом с ней так же бьётся в агонии неизвестная девушка: её лицо скрыто за объёмной, пушистой маской лисы; маска идеально подходила по форме лица, из-за чего казалось, что это её истинное обличие; волосы небрежно сыпались кто куда, уверенно тускловатые, тоже рыжие кудри забавно подпрыгивали вместе с хозяйкой, стоило сделать очередное движение ногами. И хоть лица не видно, но маска растянута в дружелюбной улыбке, а глаза искрятся счастьем. Она же одета в какое-то чёрное, старинное платье, совсем не пышное, лишь безвольно падающее вниз. На плечах красовалась накидка из какого меха, что завязывались на груди в узелок. Руки закрыты перчатками, но на небольшом открытом участке видна белоснежная кожа. На ногах туфли, длинна которых скрывается за подолом платья. Она танцевала, казалось, даже пуще Алисы, но лишь слегка придерживала платье у бёдер. Они создавали такой немыслимый контраст, что оторвать взгляд от девушек казалось невозможным. Мир словно остановился, вместе с другими обитателями этого места. Они казались до того лёгкими, что на ощупь буквально были как сладкая вата. Дополняли друг друга, Алиса и впрямь была похожа на лису, и как он не заметил этого раньше?       — Антон, ты что глухой? — внезапно портит идиллию вошедшая Карина, поставила жирную точку этой несуразной писанине. Столь же быстро захлопнув альбом, презрительный и изучающий взор маминых глаз уставился на бумагу, но женщина решила промолчать. Закрыв за собой дверь, она сложила руки друг на друга и встала у двери. Антон растерялся. Мама не заходила к нему, кажется, месяц? Два? Пол года? Год? Вспомнить такое не являлось возможным, поэтому с видом самого провинившегося ребёнка, парень смотрел на родителя.       — Прости, мам, не слышал, — удивившись своему тихому тону, он слегка прочистил горло. Настолько маленьким и робким чувствовал себя только под надзором этих суровых глаз. Никто не смотрел на него настолько твёрдо. Даже отец, повидавший в свои годы многое, не владел настолько холодным и пронзительным взором. Офицерским, как говорила его бывшая учительница. Будто Карина пережила все беды на себе и видела не одну войну, что-то оставалось неизменным.       — Не слышал, куда ж тебе, — она хотела будто продолжить, но закусила язык. Её глаза вновь вернулись на сына, смотря на него настолько пронзительно, как смотрят на неизвестную, совершенно новую книгу, которую купили исключительно из-за красивой обложки. Правда, красивой обложкой он не обладал, да и книгой не являлся, а вот то, что мать так смотрит перед скандалом, знал, как Отче наш. — Антон, как ты думаешь, что я должна была сказать товарищу Тихонову в оправдание твоих ран на лице? Сколько ещё это может продолжаться, скажи мне? — тихо, но тяжко выдохнув, парень пальцем выводил какие-то узоры по альбому, а сам отвёл глаза. Он давно заметил, что истерики по этому поводу прекратились, и он уж не знал радоваться или плакать. Почему-то казалось, что Тихонов бы этого не спросил. Это чувство поселилось сразу в мыслях, будто он бы тихо сделал про себя выводы и даже не заикнулся, хотя он ведь милиционер, а от них можно ожидать чего угодно. Антон отчётливо помнит, как мать падала на колени, только бы её сын рассказал имена обидчиков, на что тот держался партизаном. А после… После тишина. Лишь цепкий взгляд матери на новых синяках, лишь ватка и перекись на собственном столе из ниоткуда, лишь тяжёлые вздохи и тактичное игнорирование сына. Антон не жаловался и не обижался, он прекрасно понимал насколько это может быть обидно, так же отчётливо ненавидел себя за невозможность пожаловаться маме и понимал, что испортил всё сам. Сам оттолкнул маму, сам выбрал сторону покрывать хулиганьё. И проецируя эту ситуацию на их взаимоотношения с Олей, Антон даже не представляет, что бы он делал, если сестра начала творить то же, что и он. Но так же хорошо до Петрова доходило, что проблем от этого не убавиться, даже наоборот. Это давило на горло всякий раз, когда Карина начинала этот разговор. Единственное, что он может себе позволить — молчание. И это молчание, как болото, мягко опускало его на одно, а при попытке вырваться, не давало сделать и движения руками.       — Молчишь? — Будто у кого-то неживого спросила женщина, на что парень кивнул, хотя смысла не было. Она села на ещё один стул, который стоял сбоку стола в целях поставить на него портфель или бессильно кинуть школьные вещи. Карие глаза были пусты, словно это жалкая оболочка некогда счастливой матери. Антон всё понимал, понимал её отчаяние и безысходность, но стойко молчал, с горечью смотря на Карину, — Молчи. Как и отец твой молчал, пока не сломался и пить не начал, — внезапно выдала, заставив сына сжать челюсть и удивлённо глянуть на её измученный вид. Он не знал почему папа начал пить. Почему отдал свою истинную сущность на растерзание водке. Почему выбрал алкоголь, а не своего сына. От сравнения с отцом стало тошно. Антону было противно от себя. Противно, потому что он целиком и полностью вышит из привычек Бориса, из его слов, мнений, взглядов. Он знает, что является его чистейшей копией. Всегда знал, никогда не признавал, мама же всегда видела в нём Бориса. Это было отвратительно. — Сначала ты перестал носить футболки, а после начал приходить поздно и долго стирать вещи в ванной. Ты мне просто скажи, сынок, что я сделала не так? — её голос дрогнул, а когда мама подняла глаза в них красовался отчётливый блеск. Секунда, по щеке потекла первая слеза. Грудь сдавило, стало настолько стыдно перед мамой, что Антон сжал руки в кулаки на самого себя. Безудержно хотелось тоже плакать, только взгляд улавливал это полное отчаяние в родных глазах. — Я боюсь за тебя, Антон, а ты этого никак понять не можешь, — посыл был ясен сразу, из-за чего парень нервно сглотнул, обеспокоено рассматривая надвигающуюся истерику. Аккуратно встав, он подошёл к женщине и обнял её, не в силах сделать большее. Антону было жаль. До безумия, ведь не должна мать думать об смерти собственного сына, но глянуть на Петрова без такой мысли было невозможно. Но он ничего не мог сделать, ведь ситуация абсолютно не под контролем. Оставалось молчать. Молчать и гладить каштановые волосы мамы. Молчать, тыкнув взгляд в стенку. Молчать и слушать, как всхлипывает его близкий человек. Молчать, потому что слова звучат слишком противно. Но понимает, что ей эти слова важнее жизни. Антон в такой ситуации впервые. Да, Карина кричала, обвиняла, готова была сама ударить, билась в истерике, но ничего из этого не подходило под ситуацию сейчас. Она будто утратила всякую надежду спасти ребёнка. Он всегда жалел мать, всегда понимал какая ноша на её плечах, но не лез, ведь считал это правильным. Но вдруг, всё это время Карина хотела только одного: помощи. Чтобы кто-то сел и заплакал рядом, поговорил, отправил спать, пока сам целый день делал дела по дому, не пустил пьяного отца на порог. Иногда казалось, что она сама ждёт когда муж просто не вернётся. По крайней мере, какой-то период Антон действительно на подсознательном уровне мечтал, что отец однажды не явиться домой, хоть он об этом никогда никому не скажет.       — Мам, со мной всё будет хорошо, слышишь? Даже не думай забивать себе таким голову, — хотелось прикусить себе язык, от того насколько это шаблонно прозвучало. Слегка зажмурившись, он сам не верил себе, что уж говорить о Карине, — Я обещаю, что это временно. Просто поверь мне, хотя бы раз, — произнёс тихо, потому что чувствовал комок в горле и лёгкую пелену перед глазами. Боится если сказать громче — слёзы потекут градом, уж тогда их никто не успокоит. Женщина мягко отстранилась и встала, красными глазами глядя на сына. Мгновение, женские руки обвили его спину, так аккуратно и мягко, как могла только она. Нежность и Карина очень редко вставали вместе, даже задолго до того, как жизнь пошла под откос. Мама всегда была такой, так что на секунду Петров опешил, а после неумело обнял её в ответ. Почему-то это действие пробило парню грудь, сердце забилось сильнее, а перед глазами было совершенно ничего не видно. Слеза потекла по щеке, после чего Антон незаметно поднял голову, пытаясь успокоиться. Сделав пару глубоких вдохов, истерику получилось избежать. В ту же секунду, мама отстранилась, руками вытирая лицо от мокрых дорожек, он незаметно сделал то же самое. Карина окинула его тяжёлым взглядом и пошла к выходу. Без слов. Будто это было лишним, любой комментарий к случившемуся слишком неуместный, отчего она так же молча открыла дверь и уже на выходе произнесла:       — Ложись спать, поздно уже.       Дверь закрылась. Тело окутала пустота. Мыслей не было, только сердце било по ушам.       «Я сам себе не верю, мам, а ты всё продолжаешь».