It's Not Babysitting

К наступившей субботе – его дню рождения и последнему дню в городе – Блейн почти и не вспоминал о недавних тревогах. Курт решил, что раз все выходные будут потеряны из-за раннего вылета в воскресенье, то Блейну полагается целая неделя празднования. И это было невероятно. За всю свою жизнь Блейн ещё не чувствовал себя настолько любимым и желанным. С понедельника каждое утро начиналось с цветов – то одиночная красная роза, то белые лилии, а в то единственное утро за всю неделю, когда он не остался у Курта, ему принесли целый букет подсолнухов и красных гвоздик. Были два бродвейских мюзикла. Романтическая ночная прогулка по Нью-Йорку, где они держались за руки и целовались на каждом углу. Концерт фортепианной музыки в Центральном парке на закате. Почти каждое утро – пробуждение с улыбкой Курта, а после – встречи у театра, ужины, совместная готовка и счастливый сон в его тёплых объятиях. И были слова Курта – те, что снова и снова давали Блейну почувствовать себя значимым и удивительным. И подарков было немало. Стильная кожаная сумка через плечо для колледжа. Коробка элегантных бабочек, сшитых собственноручно Куртом. Тонкий блокнот Moleskine в ответ на признание Блейна, что он ведёт дневник. Забавный плюшевый щенок, чьи глаза, по словам Курта, напоминали ему глаза самого Блейна. И ещё тонкие намёки на куда более личный подарок в субботний вечер, о котором Блейн делал вид, что ничего не подозревает. В четверг утром Купер присоединился к раннему празднованию и за завтраком вручил Блейну конверт. Внутри была банковская карта на имя Блейна. – Хочу, чтобы она у тебя была на всякий случай. И этот «всякий случай» включает хотя бы одну поездку в Нью-Йорк во время учёбы – если вдруг соскучишься по мне. Или, ну, по кому-нибудь ещё. Карта привязана к моему счёту. Купер ухмыльнулся, и Блейн, бросившись его обнимать, едва не пролил кофе. Затем Купер вытащил лист бумаги. – А это доказательство, что я приеду к тебе на Рождество. Это был билет в Колумбус накануне Рождества. Откровенно говоря, Блейн не мог представить себе лучшего подарка. Рождество наедине с родителями всегда было для него самым тяжёлым временем. Даже Себастиан подарил ему подарок. В пятницу вечером, когда последнее выступление Блейна в «Пьяном бегемоте» внезапно превратилось в полноценную тусовку с тортом и шампанским, он протянул ему со вкусом украшенную коробку. Конечно, Блейн должен был понимать, что открывать подарок от Себа при всех – это большая ошибка. Но, опьянённый любовью и счастьем, которые его окружали, он не подумал об этом, а потому смущённо застонал и торопливо захлопнул крышку, когда увидел внутри огромный набор интимных лубрикантов. Себастиан только самодовольно ухмыльнулся. – Что? После такого лета ночи в Огайо покажутся бесконечными. Лучше заранее подготовиться, чем потом себе что-нибудь натереть. Блейн спрятал раскрасневшееся лицо в ладонях. И среди всей их головокружительной недели Блейн и Курт всё же нашли время обсудить то, что будет дальше. Липкие от пота, наполовину уснув, они прижались друг к другу в постели и шёпотом обещали звонить по телефону и по видео, часто писать, слать фотографии, встречаться на каникулах… и обещали сильно-сильно скучать. Блейн заснул с мыслью, что какой бы тяжёлой ни оказалась разлука, она того стоит. Курт того стоит. х х х х Курт был даже слегка горд тем, как хорошо ему удавалось держать себя в руках. Всю неделю он был полностью сосредоточен на Блейне, не отходил от него ни на минуту, прятал свои чувства так далеко, как только мог, и сорвался только один раз. Это произошло днём в театре: выйдя в фойе, он увидел Блейна, держащего на руках маленькую девочку не старше двух лет. Позже стало ясно, что Блейн сам вызвался последить за малышкой, пока её мама-актриса разговаривала с режиссёром. Разумеется, весь театр давно уже знал Блейна, так что ничего особенного в этом не было. Но почему-то вид того, как он уверенно держал девочку и ходил с ней по фойе, показывал фотографии постановок и отвечал на её бесконечные вопросы с той тёплой, бесконечно терпеливой улыбкой, задел в Курте что-то болезненно-уязвимое. Ему пришлось тихо отступить в свой кабинет и заняться дыхательными упражнениями, и всё же, когда минут через десять Блейн пришёл его искать, Курту едва удалось убедить его, что покрасневшие глаза – всего лишь результат вековой пыли реквизиторского архива. Он и представить не мог, что когда-то захочет детей. В итоге Курт держался куда лучше, чем думал. Он постоянно напоминал себе, что у него есть только настоящее, только этот момент, за который он усиленно цеплялся. Да, потом будут звонки, Скайп, обещания и тоска, но Курт не позволял себе даже мечтать, что они дотянут до следующего лета. Или хотя бы до весенних каникул. Блейн точно встретит кого-то другого. И это было… приемлемо. Он был к этому готов. В эту последнюю неделю Курт дал Блейну всё, что был способен дать – своё время, своё внимание, всю ту нежность и любовь, которую мог выразить действиями, не признаваясь вслух. Всё то, что он бы с радостью дарил ему день за днём. И он собирался подарить ему ещё и одну последнюю, потрясающую ночь; даже без проникновения Курт знал, что сможет сделать её особенной. В прикроватной тумбочке Курта лежал ещё один, самый личный подарок – небольшой чёрный и гладкий вибратор. Он был безупречного качества и очень изящный, а к нему прилагалась небольшая записка о том, что Курт надеется, когда Блейн будет им пользоваться, он вспомнит о нём. Да, Блейн хотел не совсем этого, но Курт искренне надеялся, что этого будет достаточно. Им предстояла ещё одна последняя ночь – а утром они попрощаются, Блейн заедет к Куперу за вещами и отправится с ним в аэропорт. Курт же останется дома… и наконец даст волю слезам. х х х х Блейн смотрел элегантную и внешне не приметную коробку, ничем не раскрывающую своё содержание, пока её не откроешь. Он был искренне удивлён, но совсем не так, как думал Курт. На его прекрасном лице читалась растерянность… и лёгкая, почти незаметная обида под натянутой маской вежливости. И то, что Блейн вообще счёл нужным скрывать от него свои чувства, причиняло боль. Хотя, с другой стороны, Курт сам уже неделю носил куда более непробиваемую маску, за которой нельзя было увидеть бушующий внутри ураган чувств. Блейн откашлялся; выражение его лица стало спокойнее, а на губах появилась вежливая улыбка. – Ого… спасибо. Наверное, вместе с тем, что подарил Себ, это решит проблему всех долгих и одиноких ночей дома. Но… можно я скажу честно? Он закрыл коробку, сунул её в карман куртки и посмотрел Курту прямо в глаза. – Если это и был твой большой сюрприз… Я не против, он хороший. Но… я так надеялся на что-то другое. На что-то… нематериальное. Я… Курт, я надеялся, что ты… ну… наконец… займёшься со мной любовью. – Молчание. Ответа не последовало. И тогда он смущённо шёпотом добавил: – Ты… сделаешь это? В его взгляде была такая уязвимость и такая трепетная надежда, что Курт, не обдумай он всё заранее, непременно бы поддался и забыл об осторожности. Курт, не в силах посмотреть в его прекрасные янтарные глаза, лишь покачал головой. Каждая клеточка его тела умоляла сказать «да». Но он не смог. Блейн выглядел как побитый щенок. – Но почему? Я не понимаю. Я думал, ты просто ждёшь, пока мне исполнится восемнадцать, а потому именно сегодня должно произойти то самое волшебное мгновение. Но… я не понимаю. Тебе ведь это нравится, ты сам говорил. Ты делал это с другими. Почему не со мной, Курт? Почему ты не можешь просто… Я что, недостаточно хорош? Казалось, будто чья-то рука крепко и беспощадно сжала его сердце, но Курт заставил себя не реагировать. Он осторожно и с нежностью положил ладонь Блейну на грудь, будто пытаясь защитить его от грядущего удара. Боже, как он надеялся, что им не придётся проходить через этот разговор. Но теперь, оглядываясь, Курт понимал, насколько было наивно думать, что его можно избежать. – Я не могу, Би. С тобой всё по-другому. Ты более чем хорош. Ты совершенен. – Его голос предательски дрогнул. – Вот поэтому я и не могу. Блейн застыл в замешательстве. – Но почему? Объясни. Курт глубоко вдохнул и повторил те слова, которыми обманывал себя всю неделю; ту часть правды, которую можно было сказать и не сорваться на крик. – Потому что ты должен оставить это себе, Би. Завтра ты уедешь домой. Ты вернёшься в свою жизнь, в школу, а через какое-то время встретишь другого парня – того, кто будет рядом, кто будет твоего возраста, кто не будет жить в другом штате и не будет значительно старше тебя. Ты позвонишь мне, чтобы сказать об этом… и да, это будет печальный день, но такова жизнь. Ты снова влюбишься, и это будет потрясающе, и тебе захочется отдать этому парню что-то особенное, чего ты ещё никогда и никому не дарил. Я не могу это у тебя отнять, Блейн. Этим летом я уже получил от тебя так много первых разов, и пусть мне хочется верить, что ты будешь вспоминать обо мне с нежностью… но ты заслуживаешь кого-то лучше меня для… Боль на лице Блейна мгновенно превратилась в ярость и недоверие, и Курт инстинктивно отступил на полшага. В таком состоянии Блейн выглядел пугающе – его глаза сверкали, а голос стал резким. –Подожди… То есть я для тебя просто летний роман? Чувак, о котором ты забудешь, как только я исчезну из поля зрения? Боже… а я думал, тебе не всё равно. Вот же блядь. Как же я был глуп. Он лихорадочно запускал пальцы в волосы снова и снова, а Курт хотел обхватить его своими ладонями и успокоить… но не решился. Вместо этого он тихо сказал: – Мне не всё равно. Поэтому я забочусь о тебе. Блейн с горечью покачал головой. – Нет, совсем не так, как я о тебе. Я признался тебе в своих чувствах. Я люблю тебя, Курт. Люблю так, как даже не думал, что смогу когда-то полюбить. Ты мой друг, мой любовник, моя вторая половинка; ты для меня как воздух, тогда как всю жизнь я дышал через плотную маску. Ты для меня всё, Курт. Любовь всей моей жизни. Почему ты решил, что я когда-нибудь захочу кого-то ещё? – Блейн, тебе всего восемнадцать. Ты ещё не раз влюбишься, вот увидишь. – Значит, теперь я слишком молод? Чтобы знать наверняка? Чтобы любить? Почему? А ты? Ты когда-нибудь любил вот так, Курт? Ты любишь меня? Хоть чуть-чуть? Ты так и не сказал! Последние слова прозвучали хрипло и требовательно, но с таким пронзительным отчаянием, что Курту показалось, будто его сердце разрывается на кусочки. Он с трудом сглотнул. Скажи ему. – Би… ты мне очень дорог, и я… Скажи немедленно. – Я… Но продолжить Курт не смог – страх накрыл его вязкой волной и перехватил дыхание. Он уйдёт. Все уходят. Он не смог. Блейн отшатнулся, будто от удара, тихое «ох!» сорвалось с его губ. Через секунду его лицо превратилось в непробиваемую маску. Он выпрямился, кивнул и слишком спокойным, лишённым красок голосом произнёс: – Я понял. Ну что же, спасибо тебе за всё, Курт. Полагаю, что на этом всё. Пожалуйста, не пытайся со мной связаться. Не делай расставание ещё больнее. Он развернулся и ушёл, тихо закрыв за собой дверь. Курт застыл, словно парализованный. Он хотел побежать за Блейном, поймать его, остановить. Он остался стоять на месте. х х х х Не прошло и тридцати минут, как в дверь громко забарабанили, и на пороге появился разъярённый Купер, который принялся сверлить Курта взглядом. – Объясни, почему мой брат сидит дома и рыдает? У Курта всё внутри сжалось, но он взял себя в руки. Не сейчас. Когда он останется один, тогда и даст волю собственным слезам. – Потому что я отказался лишить его девственности. Это была… упрощённая версия. Он прошёл на кухню, где на столе сиротливо стояла бутылка водки, и налил себе ещё одну рюмку. Разбавлять сегодня не хотелось. Это было лекарство – чтобы притупить боль, а не получить удовольствие. Вкус не имел значения. Купер шёл за ним по пятам, и растерянность на мгновение приглушила его ярость. – Подожди. Но я думал, вы всё это время занимались сексом? – Занимались. Просто не таким. Я отказался переходить к последнему шагу, – пояснил Курт. Купер уставился на него с приоткрытым ртом, затем снова нахмурился. Несмотря на очевидное неудобство и смущение от темы разговора, желание встать на сторону брата пересилило. – Почему? То есть теперь он для тебя недостаточно хорош, после… Курт не дал ему договорить, уставившись на пустую рюмку. – Как думаешь, сколько времени пройдёт, прежде чем он встретит кого-то другого в Огайо? Купер бросил на него тяжёлый взгляд, сбитый с темпа нарастающей тирады, и Курт тихо продолжил: – Другого парня его возраста… с которым он захочет разделить какие-то первые переживания или шаги? – Но ведь он хочет тебя. Это было так. Курт залпом выпил ещё одну рюмку, чувствуя, как алкоголь, обжигая горло, растекался по телу, сглаживал остроту боли внутри, превращая её в глухой туман. – Он хочет меня, потому что сейчас лето, он в Нью-Йорке, вокруг настоящая свобода. Потому что я старше, опытнее, и это кажется ему чем-то особенным. Но всё это исчезнет, когда начнутся обычные школьные будни, хор, репетиции… обычная жизнь. – Ты не можешь быть в этом уверен. – Я не могу позволить себе такой риск, – чуть слышно прошептал Курт. Купер сел рядом на табурет. Он всё ещё был зол, но теперь в его тоне появилась какая-то дружеская обеспокоенность. – То есть ты расстаёшься с ним заранее? Просто потому, что вдруг когда-нибудь он решит, что ты ему не подходишь? Это жестоко, Курт. И глупо. – Это он расстался со мной, – тихо поправил Курт, и… ауч. Это было больно. Он ещё не притупил чувства алкоголем, поэтому снова потянулся за бутылкой, но Купер перехватил её и убрал подальше. Курт раздражённо всхлипнул. – Подожди, то есть он сейчас рыдает у себя, потому что сам с тобой расстался? Ну он явно жалеет об этом! Иди и всё исправь! – Я не могу. – Ещё как можешь! Купер заметно оживлялся, входя в свой привычный радостно-энергичный настрой, как у щенка. Господи… иногда он был слишком похож на Блейна. Как Курт теперь вообще будет находиться с ним рядом? – Просто иди к нему и скажи, что ты облажался, что это было идиотское решение, что это его грёбаное право кому отдавать свою девственность, и… чёрт, поверить не могу, что я обсуждаю девственность своего младшего брата, убейте меня кто-нибудь. И после приведи его сюда, нечего трахаться в моей квартире. Видишь? Легко и просто. Хватит строить из себя грёбаного рыцаря в сияющих доспехах. Он знает, чего хочет, и достаточно взрослый, чтобы решать за себя. Ты ведь сам так говорил. – Куп, я не могу. – Да Боже ж ты мой, почему? – Купер смотрел на него, как на непослушного ребёнка. – Потому что он спросил, люблю ли я его. – Курт удивился, как легко эти слова сорвались с его губ. Купер широко распахнул глаза и заметно обмяк. – А ты не любишь? – Ещё как люблю. Произнести это вслух в первый раз было всё равно что открыть шлюзы, сдерживающие ураган внутри. Слёзы хлынули сами, и остановить их было уже невозможно – любовь, страх и боль, смешанные с алкоголем, сразили его наповал. Курт перестал сопротивляться и разрыдался. В какой-то момент он сполз на пол, опираясь спиной о холодильник и прижимая к груди бутылку водки. Он знал, что сказал Куперу идти и позаботиться о Блейне. Знал, что просил – умолял – приказывал ему не говорить ничего Блейну, никогда не говорить Блейну о чувствах Курта, потому что… Нет, причину он уже не помнил. Но знал, что она была – и была невероятно важной. Он только помнил встревоженные глаза Купа, когда тот пообещал молчать, и его голос где-то вдалеке, когда он говорил с кем-то перед уходом. Это было последнее, что Курт помнил, когда проснулся на следующий день с чудовищной головной болью и отвратительным привкусом во рту, будто язык превратился в вату. Он медленно распрямился из позы эмбриона и огляделся. Он лежал на своей кровати без штанов, но в остальной одежде. На тумбочке стояли стакан воды и аспирин, а на полу – большая пластиковая миска, на всякий случай. И он был не один. Себастиан в мягких штанах для йоги и футболке сидел на его кровати с айпадом на коленях, привалившись к изголовью. Значит, Купер всё-таки вызвал подкрепление. Курт, должно быть, его очень сильно напугал. Он поднёс запястье к лицу, пытаясь сфокусироваться на часах, но в глазах двоилось, а голова раскалывалась. – Полдень, – отозвался Себ, и даже шёпотом его голос звучал язвительно. – Идиот. Полдень. Блейн уехал. х х х х В первые часы после того, как Блейн покинул квартиру Курта, боль накатывала беспрерывно. Каждый вдох терзал его, будто кто-то скрёб наждачной бумагой по живой ране где-то глубоко внутри. Каждое движение порождало новый взрыв воспоминаний, ведь его тело принадлежало Курту, как и его сердце. Блейн отчаянно хотел хоть немного его ненавидеть. Он не знал, что можно испытывать такую боль и при этом не истекать кровью. Но потом, посреди мучительной бессонной ночи, отсчитывая каждую секунду до вылета, Блейн вспомнил. Курт не мог любить легко. Ему слишком много раз разбивали сердце, слишком часто оставляли одного, чтобы он снова решился кому-то довериться. И в этом не было его вины. Это не значило, что ему было всё равно. Этого было достаточно, чтобы простить. Только вот боль никуда не делась.