It's Not Babysitting

Прошло 4 месяца. Возвращаться в дом своего детства, где он слишком много раз чувствовал себя ничтожеством, а потому и сбежал при первой возможности, было тяжело. Несколько раз Купер почти отменил приезд. Он порывался позвонить Блейну и, сославшись на кучу срочных дел, отменить визит, предупредить, что не сможет приехать на Рождество. Но каждый раз его останавливала мысль о том, как сильно расстроится Блейн. И ещё… его голос. Купер пообещал себе, что больше никогда не потеряет Блейна, что будет поддерживать и всячески укреплять их связь, не обращая внимание на огромное расстояние между ними. С тех пор как Блейн вернулся в Огайо в августе, они созванивались минимум два раза в неделю. И то, что Купер слышал в голосе брата, его очень тревожило. А может, дело было именно в том, чего он не слышал. Привычная искра, какие-то эмоции, сама жизнь – всё куда-то исчезло. Би всегда говорил ровно и сдержанно, и на этом всё. Куперу удалось лишь только раз вызвать в нём хоть какую-то эмоцию, когда в сентябре он упомянул Курта. Тогда голос Блейна стал резким и жёстким. – Не надо. Но и это продолжалось всего секунду; в следующую он прочистил горло и вернулся к обычному (и совершенно для него нехарактерному) монотонному голосу. – Извини. Пожалуйста, не надо. Я не хочу слышать о нём никакие новости. Он закончил свою фразу едва различимым шёпотом, и с того дня Купер больше ни разу не заговорил о Курте. Сначала он решил, что это обычная реакция на расставание и скоро всё станет по-прежнему. Но когда ноябрь плавно перетёк в декабрь, а о жизни Блейна он знал только «Я в порядке. В школе хорошо. Отец как всегда невыносим. С ним сложно. Да, я подал документы. Да, я точно в порядке», Куперу стало ясно, что он больше не может оправдываться расстоянием. Ему хотелось взять мальчишку за плечи, встряхнуть как следует и заставить рассказать, что с ним на самом деле происходит. И вот в рождественский сочельник он снова был дома и поражался тому, что теперь это место казалось намного меньше и не таким пугающим, как раньше. Да и сам Купер сильно изменился с тех пор, как бывал здесь в последний раз. Он вырос, стал самим собой, и это произошло уж точно не благодаря своей семье. Даже отец с его солдатской выправкой и каменным лицом больше не внушал того пропитанного страхом уважения, которое Купер так долго к нему испытывал. Хотя… разве можно уважать того, кого отчаянно боишься? Если честно, Куперу стало легче, будто его отпустило тяжёлое прошлое. А ещё то, что он перестал чувствовать себя маленьким и беспомощным мальчишкой, как только переступил порог, давало ему возможность сосредоточиться на настоящей причине приезда – на том, вернее, на ком, ради кого он здесь. И Купер был этому рад, потому что увиденное ему категорически не понравилось. Не то чтобы Блейн сильно изменился. Хотя… возможно, его тело стало более рельефным, плечи расширились, а руки стали подкачанными. Купер готов был поспорить, что после возвращения Би всерьёз занялся боксом. Волосы были зализаны назад ещё большим количеством этого дурацкого геля. Как будто только так они были полностью под контролем. Теперь, глядя на брата, Купер ясно понимал, что в нём буквально всё было полностью под контролем: его ровный голос, его выверенные движения, его фальшивая улыбка. Потребовалось несколько часов и бессчётное количество попыток, прежде чем Блейн наконец улыбнулся по-настоящему, а в его глазах промелькнула та самая, живая искра. И Купер задумался, сколько же ещё понадобится шуток, тёплых слов и дружеского подтрунивания, чтобы эта броня треснула, и Блейн наконец рассказал, что с ним на самом деле происходит. х х х х Понадобился ещё один день, чтобы дело сдвинулось с мёртвой точки. К рождественскому ужину Блейн чуть расслабился и даже улыбался, пусть и не так беззаботно, как летом, но всё же заметно чаще. Они провели весь день в его комнате: Би тихо бренчал на гитаре и рассказывал про «Соловьёв», про учёбу, про отправленные заявления в несколько колледжей и про то, как их отец снова давит на него из-за упорного желания заниматься музыкой. Про его мечту всё равно переехать учиться в Нью-Йорк. Они ещё не говорили о наболевшем. Для этого было слишком рано. Но Купер оставался ещё на два дня и надеялся, что к моменту отъезда Блейн достаточно раскроется, чтобы по-настоящему поговорить. Блейн явно в этом нуждался. Да и сам Купер, наверное, тоже. Мама крикнула снизу, чтобы они переодевались и спускались к рождественскому столу. Когда же они встретились у лестницы минут через десять, Купер с удовольствием заметил, что на Блейне был один из тех шикарных галстуков-бабочек из подаренного Куртом набора: праздничный, с крошечными ёлочками и карамельными тросточками, идеально сочетающийся с белой рубашкой и винно-красным бархатным пиджаком. Его младший брат выглядел потрясающе. Даже его улыбка была тёплой и искренней, и Купер вдруг понял, что очень рад, что не стал отменять поездку. Может быть, это Рождество и правда окажется хорошим. Это приятное заблуждение продлилось всего пару минут. По просьбе матери он пошёл на кухню за дополнительной ложкой и, возвращаясь, остановился в дверях, чтобы просто насладиться праздничной атмосферой в комнате. До этого момента Купер даже не понимал, как сильно ему этого не хватало: рождественской ёлки, свечей, запаха еды и спокойных, улыбающихся родственников. Он скучал по тем редким мгновениям, когда дом и в самом деле становился домом. Даже отец был в хорошем настроении. И именно с доброжелательной улыбкой он как ни в чём не бывало произнёс: – Блейн, будь добр, переоденься и сними эту пидорскую бабочку. А Би… он просто выдохнул. Его улыбка застыла в той фальшивой, неподвижной маске, которая смотрелась на нём до боли чужой, и поднялся, чтобы уйти наверх. У Купера отвисла челюсть. В три шага он оказался у стола, положил руку Блейну на плечо, чтобы остановить, и уставился на спокойное лицо их отца. – Что ты ему сейчас сказал? Он почти не узнавал свой голос: тот был напряжённым и звенел от злости. Всё стало только хуже, когда Блейн тихо произнёс: – Всё нормально, Куп, я надену галстук. Сейчас… – Нет, не сейчас. – Он уже много лет не был в такой ярости. – Что значит «всё нормально»? Это ни черта не нормально, это… Блейн ответил тихо, почти не двигая губами, только для него: – Так уж у нас всё устроено. Я привык. Я сейчас переоденусь. Не надо, правда. Не переживай. И этот смиренный, покорный тон Блейна, когда он должен был бы кипеть злостью, потревожил в душе Купера ту часть, что расцвела и окрепла в Нью-Йорке под влиянием Курта и Себастиана, среди людей, у которых любовь и принятие были нормой. Ту часть, что видела, как Блейн расцветает, когда его просто принимают таким, какой он есть. Теперь уже было не важно, что перед ним – его отец, тот самый человек, которого Купер раньше боялся и беспрекословно слушался. Он ему больше ничем не был обязан. И сейчас, глядя на него, Купер уже не видел устрашающего человека, омрачавшего детство ежедневными едкими замечаниями и мелкими, но болезненными уколами. Теперь Купер видел просто грубияна и закоренелого гомофоба, каких он встречал немало и которых давно презирал. Человека, недостойного внимания. Только вот этот человек был их отцом, а потому и отцом Блейна. И уже одно это давало ему власть и контроль над ними. По крайней мере, над Блейном. Потому что Купер вдруг осознал: ему самому уже глубоко плевать, что этот человек о нём думает. И он ни за что на свете не позволит этому человеку разрушить жизнь его брата так же, как когда-то разрушил его собственную. У Купера вертелось на языке столько всего, когда он гневно смотрел на своего отца. Правда, по сравнению с убийственным взглядом Курта это было ничто, и Купер даже на секунду представил, что было бы, окажись его друг рядом. Наверное, дело дошло бы до крови. Но Курта не было, и Купер ляпнул первое, что пришло в голову. – Эту бабочку ему подарил его парень – и мой лучший друг. Человек, который сделал его по-настоящему счастливым. А твои слова – это, мягко говоря, оскорбление, если не… Отец перебил его, косо взглянув на Блейна: – У тебя есть парень? Я думал, мы договорились, что ты прекратишь всю эту ерунду, пока живёшь в моём доме. – У меня нет парня. В глазах Блейна блеснули слёзы; он посмотрел на Купера как маленький зверёк, загнанный в угол. – Куп, пожалуйста… не надо. Я просто… – Он неровно вдохнул, стряхнул руку Купера со своего плеча и стремительно поднялся наверх. Чёрт. Купер скривился. Молодец, только усугубил ситуацию, сказав ненужное. Когда Блейн скрылся, ледяной взгляд их отца обратился на него. – Мне не нравится твой тон, сын. Злость всё ещё кипела в груди, и Купер не думал её скрывать. – А мне не нравится твоё отношение, отец. Боже, сказать это вслух было чертовски приятно. Он мечтал об этом всю жизнь. И хватит – больше он не будет молчать. Отец встал, нависая над ним. – Следи за языком, сын. Или ты забыл, с кем разговариваешь? Купер фыркнул, даже не пытаясь скрыть презрение: – Как будто это можно забыть. Один и тот же тон, одни и те же унизительные реплики. Это так… характерно для тебя, что перепутать невозможно. И теперь, оказывается, ты ещё и гомофобские оскорбления туда вплетаешь. Прелесть. – Я помогаю ему стать мужчиной. Он должен наконец повзрослеть. Я не позволю, чтобы мой сын был какой-то паршивой «феечкой», которая считает, что сможет содержать семью музыкой. Купер удивлённо приподнял бровь: – О, так ты хотя бы признаёшь, что у него когда-нибудь будет семья? Уже прогресс. Отец посмотрел на него так, будто у него выросли рога. – Конечно, у него будет семья, будут жена и дети, как и должно быть у мужчины. И у тебя тоже. Ага. А он, дурак, на секунду подумал… – Ты правда веришь, что всё так просто? Что он будет жить так, как ты скажешь? Отец лишь равнодушно пожал плечами, будто вопрос уже давно закрыт. – Он умный парень. Просто сбился с пути, но разберётся. И с колледжем тоже разберётся. Кстати, мне нужно, чтобы ты меня поддержал, когда мы вечером будем об этом говорить. Ты ведь тоже сначала упрямился, но в итоге сделал правильный выбор о своём образовании – и посмотри, чего добился. Уверен, Блейн услышит тебя, если ты объяснишь ему, что бизнес – единственный разумный вариант. Купер поперхнулся, не веря своим ушам. – Да ни за что! Ты рехнулся? С какой радости? Он живёт музыкой, у него талант! Ты не можешь заставить его отказаться от своей мечты. Отец презрительно фыркнул. – Мечты – удел глупцов. И ещё как могу. Я плачу за его чертовски дорогую школу. Купер побледнел. – Ты не посмеешь. Его бесило, насколько невозмутимым оставался отец, особенно с этой довольной ухмылкой. – Посмею, если потребуется. Но думаю, до этого не дойдёт. Когда в январе он будет выбирать между переводом в захудалую школу и поступлением после выпуска в уважаемый бизнес-колледж, я прекрасно знаю, что он выберет. Гнев душил Купера, кипел, пузырился на поверхности – и он не выдержал: – Я буду платить за его школу, если ты откажешься. И вдруг неожиданная идея пронзила его, словно молния, а за ней сформировалось готовое решение. Он глубоко вдохнул, будто перед прыжком: – А вообще… Купер всю жизнь считал себя трусом. Он знал это и не гордился, просто у него не было той храбрости, с которой он мог противостоять другим. Он привык выбирать путь наименьшего сопротивления и просто приспосабливаться. Вот почему следующие слова удивили его самого. Последовавший за этим разговор только укрепил его в решимости воплотить задуманное. Купер был уверен в этом, как никогда. Это была его стихия: предложить вариант, обсудить условия, довести дело до конца. Он знал, как это делается, умел добиваться нужного результата. Теперь ему нужно было заполучить последнее и самое важное «да». Блейн был у себя в комнате. Он свернулся клубком на кровати и перебирал пальцами ткань бабочки. Он выглядел таким маленьким, таким хрупким, его ресницы ещё блестели от слёз, а волосы были растрёпаны – и сердце Купера болезненно сжалось. Сколько долгих лет это продолжалось… А он даже не догадывался. Никогда не настаивал, не пытался докопаться до правды. Ему было проще жить в счастливом неведении в Нью-Йорке, вдали от семейного хаоса. Господи, каким же эгоистом он был. – Мне так жаль, Би. Пожалуйста, прости меня. И он говорил не только о событиях сегодняшнего дня. – Плохая это была идея, – хрипло сказал Блейн. – Мне не следовало просить тебя приехать. Ты вернёшься домой, а он будет беситься несколько дней подряд и срываться на мне, и я буду получать по полной. – Он бросил недовольный взгляд на Купера, и от этого стало особенно мерзко, ведь Би злился на него, а не на виновника событий. – Нельзя просто так заявиться и всё перевернуть вверх дном. Мне ещё жить в этом доме, Куп. Ах да. Точно. – Тебе не обязательно здесь оставаться. Переезжай ко мне. Блейн отвернулся: – Очень остроумно. – Я говорю серьёзно. Поехали со мной в Нью-Йорк. Блейн приподнялся и беспечно пожал плечами, будто отмахнулся от этого предложения, но хотя бы снова взглянул на Купера: – Ты же знаешь, что это невозможно. По крайней мере, до колледжа. Купер положил ладонь на руку Блейна, стараясь, чтобы каждое слово прозвучало предельно искренне: – Я не хочу, чтобы ты здесь оставался, чтобы ты каждый день выслушивал эту чушь. Я не хочу возвращаться в Нью-Йорк и переживать, выдержишь ли ты. Пожалуйста… поехали со мной. В глазах Блейна вспыхнула слабая надежда, хотя он всё равно покачал головой: – Но мне придётся менять школу. Посреди выпускного года. – Придётся. – Они никогда не согласятся. – Уже согласились. Купер улыбнулся, видя, как у Блейна округлились глаза и отвисла челюсть. Лишь спустя мгновение он смог ответить: – Отец ведь не станет оплачивать мою жизнь в Нью-Йорке. – Я знаю. Я сам всё оплачу. Пожалуйста, соглашайся. Глубокий вдох. Ещё один. Несколько секунд тянулись вечностью, пока Купер ждал его решения. Нижняя губа Блейна задрожала. – Хорошо. – Хорошо? – широко улыбнулся Купер. – Да, я поеду. – Завтра? – Что?! – пискнул Блейн. – Хорошо, послезавтра. Нам нужен день на сборы. А теперь – надевай бабочку и пойдём ужинать. Жалко же оставлять хорошую еду. х х х х Сразу после ужина Купер позвонил Себастиану. Он прекрасно отдавал себе отчёт, что сегодня Рождество и такие звонки вряд ли уместны. Но он также знал, что Себ не обидится. Ему не пришлось долго объяснять. Пары ключевых фактов хватило, чтобы Себастиан выдал яростный поток ругательств, после чего тут же перед кем-то извинился. А на вопрос Купера, знает ли он кого-нибудь, кто поможет устроить Блейна в хорошую школу прямо сейчас, за любые деньги, Себастиан мгновенно ответил. – Может быть. Дай мне немного времени, и я перезвоню. Купер думал, что «немного времени» означает пару дней, а не десять минут. – Готово. Это влетит тебе в копеечку, потому что школа в числе лучших в городе, но сомневаюсь, что это тебя смутит. – Да, но… как ты?.. Себастиан тихо рассмеялся, довольный произведённым эффектом. – Купер, дорогуша, ты позвонил прямо посреди нашей легендарной рождественской вечеринки. Тут собрались самые сливки общества. Ты поймал идеальный момент, если говорить о полезных связях. Всё, что нужно было сделать – подойти к нужной женщине и поведать ей трогательную историю о невероятно талантливом мальчике, которого срочно надо вытащить из гомофобной семьи. Она – декан этой школы. И её жена тоже здесь. Вопросы? – Эээ… я… да, дай мне секундочку… Себ хмыкнул с довольным смешком: – Я дам тебе гораздо больше, котик. Завтра она пришлёт мне все документы и список требований, так что я позвоню тебе и всё расскажу. Всё-таки сегодня Рождество. – Клянусь, я бы тебя сейчас расцеловал, – Купер всё ещё не мог поверить: они приняли решение всего пару часов назад, а теперь уже почти всё готово для переезда Блейна. Себ страдальчески выдохнул: – Блин… такой поцелуй пропадает. Прибереги его для меня. – Договорились. х х х х Блейн не сомкнул глаз в ту ночь. Его просто захлёстывало от всего, что произошло. И всё же, ворочаясь на вдруг ставшей неудобной кровати, он не мог избавиться от мысли, что происходящее было сном. Купер, который впервые в жизни заступился за него перед отцом. Предложение переехать в Нью-Йорк, причём сразу, а не через несколько месяцев. Звонок Себастиана с новостью, что для него уже нашли место в новой, чуть ли не самой лучшей школе. В Нью-Йорке. Он поедет в Нью-Йорк, к Куперу. Он будет свободен. Невероятно. Это было слишком прекрасно, почти нереально – будто сбылось то, о чём он даже боялся мечтать. Дом давно затих, все спали, вокруг стояла полнейшая тишина, когда Блейн наконец сдался и решился на то, чего не делал с шести лет. У Купера больше не было здесь своей комнаты, её давно переделали в гостевую. Но именно тут он сейчас спал, и, пробираясь босиком через коридор, Блейн чувствовал ту самую детскую смесь тревоги и острой потребности в защите, что в детстве ночами толкала его к брату. Он бесшумно открыл и закрыл за собой дверь. Хотя комната теперь выглядела иначе (и намного аккуратнее), спящий Купер дарил то же ощущение безопасности, что и в детстве. Разумеется, на этом сходство заканчивалось. Малышом, а потом уже будучи школьником Блейн прокрадывался к Куперу после ночного кошмара или трудного дня, забирался к нему под одеяло, прижимался к тёплому телу родного человека и сразу засыпал.. Их родители никогда не были ласковыми: отец считал, что объятия делают мальчиков мягкотелыми, и каждый раз приходил в ярость, когда находил Блейна утром под боком у брата. Но Блейн ничего не мог с собой поделать: иногда ему просто необходима была чья-то близость, а его кожа буквально зудела, словно голодала без человеческого тепла. Именно поэтому много лет спустя он так любил засыпать рядом с Куртом. Стоп. Нет. Не думать о Курте. Но Блейн больше не был шестилетним ребёнком; они оба были почти взрослыми мужчинами. Ему казалось неловким даже просто стоять у постели Купера, поэтому он лишь осторожно опустился на край кровати и тихо позвал: – Куп? То, что Купер проснулся сразу, говорило само за себя: ночь у него тоже была тяжёлая. Обычно он спал мёртвым сном. Куп сонно моргнул и плотнее завернулся в одеяло, прячась от ночной прохлады. Голос у него был хрипловатый и обеспокоенный: – Что случилось, Би? Блейн не желал выдавать внутреннее отчаянье, а наоборот, пытался казаться спокойным и вроде как невозмутимым. Но ему это не удалось. – Пожалуйста… скажи, что я это всё не придумал. Он думал, что Купер рассмеётся, но тот просто подвинулся к стене, освобождая место на двуспальной кровати, и приподнял одеяло: – Забирайся ко мне. Блейн помедлил, и Купер криво усмехнулся: – Всё ещё помнишь, как в последний раз тебя тут застукал отец? Если бы он сейчас вошёл, нас бы ждала гневная тирада о «неподобающе близких отношениях». Даже интересно, куда бы его на этот раз понесло. Блейн всхлипнул, и Купер моментально стал серьёзным: – Нет-нет, я пошутил. Залезай, тут тепло. Я всё равно встаю ни свет ни заря, разбужу тебя и отправлю собираться. Идёт? Блейн кивнул и поудобнее устроился в тёплой, уютной постели. – Значит… я честь поеду с тобой? – Конечно поедешь. Обещаю, – торжественно произнёс Купер. – Значит, ты теперь как бы мой опекун? – Формально… да. А дальше видно будет. Блейн улыбнулся, уловив знакомую самоиронию: – Летом у тебя всё отлично получалось, а я обещаю вести себя прилично. Значит… я смогу учиться там, где захочу? Он был почти уверен, что Купер не станет его ругать за выбор колледжа, но после всех этих изматывающих баталий на тему «лучше бизнес или что угодно другое, но не музыка» ему нужно было подтверждение. Под одеялом Купер слегка пожал плечами. – Ну, разве что я бы не хотел, чтобы ты занялся какой-нибудь тёмной магией, – усмехнулся Купер. – Но это твоя жизнь и твой выбор. Ты знаешь, чего хочешь, и я тебя поддержу. О деньгах для колледжа поговорим позже – возможно, я полностью всё не потяну, но это потом. Сейчас мне важно, чтобы ты закончил школу и поступил туда, куда стремишься. И… чтобы ты был счастлив, – мягко добавил он. В темноте Блейн почувствовал, как глаза снова наполняются слезами. Было темно, поэтому он беззвучно заплакал. – Спасибо. – Он не смог сказать большего, но надеялся, что Куп поймёт, как много это для него значит. Они долго лежали в тишине, и, хотя слёзы на лице Блейна высохли, сон так и не подступал. Оставался ещё один вопрос, который не давал ему покоя. – Куп? – Мм? – Как… как Курт? Купер помедлил, будто подбирая слова. Или же он просто уже начал засыпать, когда Блейн заговорил. – Он… весь в работе. Его коллекция вышла и продаётся с невероятным успехом. Ему накидали столько предложений, что он ушёл из театра и теперь работает дома. Блейн улыбнулся. Он всегда знал, что в «Ла Ньют Дизайнз» Курт станет настоящей звездой. Он сглотнул и едва слышно спросил: – А он… встречался с кем-нибудь? Купер повернул голову: – Би… не мучай себя. – Скажи, пожалуйста. Он чувствовал, что ответ ему не понравится, но остановиться уже не мог. – Было… несколько ребят. Насколько я знаю. – …Ох. Блейн и сам понимал, что глупо было ожидать чего-то другого, но всё равно в груди болезненно кольнуло. На что он надеялся? Теоретически он знал ответ. В нём ещё оставалась крохотная искорка надежды, что даже если Курт ни разу не произнёс заветного «люблю», может быть – может быть – его «ты мне очень дорог» было завуалированным признанием. Что Курт просто боялся назвать это любовью, но чувствовал то же самое, ведь Блейн ведь видел это в каждом его прикосновении, в каждом поступке и каждом взгляде. Но, выходит, Блейн просто обманывал себя. Снова и снова. И пора было с этим покончить. – Куп? Не говори ему, что я переезжаю, – едва слышно, но, как надеялся Блейн, уверенно попросил он. – Но… – Пожалуйста. Не говори. И Себастиан пусть тоже молчит. Я… Мне и так будет тяжело, всё-таки переезд и новая школа. Я просто не смогу справиться со своими чувствами, если снова увижу его. Пожалуйста. Купер хотел было возразить, но передумал и кивнул: – Если ты и правда этого хочешь… – Да. х х х х Следующие два дня пролетели в суматохе. Нужно было много упаковывать, решить, что взять с собой, что оставить – а это был важный выбор, учитывая, что возвращаться он сюда не собирался. В следующий раз, когда он окажется в этом доме, он будет лишь гостем.  Его дом, его комната – всё это больше не было связано с Вестервиллем в штате Огайо. Коробок набралось столько, что увезти их с собой было нереально, и Куперу пришлось вызвать перевозчиков. Всё отправилось в Нью-Йорк и должно было прибыть на день позже них самих. Далтон был закрыт на праздники, и с этим ничего нельзя было поделать, но их отец ошарашил их, пообещав лично заняться волокитой с переводом в первый же день после каникул. Теперь же, когда решение было принято, он вдруг стал почти безукоризненно вежливым, даже предупредительным – и за все два дня не бросил ни одной колкой фразы. Блейн терялся в догадках, что же такого ему сказал Купер. Отца он не будет вспоминать с тоской, это было ясно. А вот с мамой расставаться оказалось тяжело: она даже прослезилась, помогая ему собирать вещи. Но в глубине души оба знали, что они давно были готовы к этому моменту. Было ясно, что Блейн уедет, когда поступит в колледж, и несколько лишних месяцев роли не играли. По крайней мере, Блейн знал, что она будет стараться поддерживать с ним связь. Их самолёт вылетал вечером 27-го, и утром Блейн успел собрать половину «Соловьёв» из тех, кто остался в городе на праздники, чтобы выпить кофе и попрощаться. Это оказалось тяжелее всего. Так внезапно бросить друзей, да ещё и в разгар конкурсного сезона… Блейн почти весь час извинялся, но ребята всё понимали, особенно те, кто знал, какая обстановка у него дома. Они обнимали его, желали удачи, обещали делиться новостями и присылать видеозаписи номеров. Уэс аккуратно выписал комбинацию от его шкафчика и пообещал отправить в Нью-Йорк те несколько личных мелочей, что там остались. Когда всё наконец было собрано, они окинули дом последним взглядом и отправились в Колумбус. Сидя на пассажирском сиденье машины, которую арендовал Купер, Блейн чувствовал лёгкое головокружение – слишком многое изменилось за три дня, и всё это произошло так быстро, что мозг просто не успевал за происходящим. Только когда самолёт взлетел, Блейн выдохнул и понял, что всё это время ждал подвоха: например, что Купер передумает, что родители запретят, что кто-нибудь позвонит и скажет, что перевод невозможен. Что он, в конце концов, проснётся. Но этого не случилось. И уже не случится. Он летел в Нью-Йорк.