It's Not Babysitting

Лето подошло к концу. День рождения Блейна в этом году был спокойным и радостным – без драм, без прощаний, без интимных подарков и без расставаний. А когда началась учёба в колледже, в душе Курта снова шевельнулась тревога. Но каждый день после учёбы, где он встречал новых классных людей, заводил друзей и вообще чувствовал, что мир лежит у его ног, Блейн возвращался к нему. Радостный, ласковый, полный энергии, он стремился проводить с Куртом всё своё время: болтать, играть новую музыку, делиться впечатлениями и заниматься сексом столько, что голова шла кругом. Нет, похоже его совершенно не утомлял бойфренд, который был старше на десять лет. Правда заключалась в том, что они всё ещё не могли насытиться обществом друг друга. Они выкраивали каждую свободную минуту (и не только свободную), чтобы быть рядом, и слишком часто замечали, что уже глубокая ночь, а Блейну, по идее, давно пора домой. Впрочем, в девяти случаях из десяти он оставался. Вещей у него у Курта уже накопилось достаточно, так что это не вызывало никаких неудобств, да и, сами собой разумеется, обоим это только нравилось. Наконец, в начале ноября за субботним бранчем Купер проворчал: – Почему бы вам просто не съехаться? Это первый раз за всю неделю, когда я вижу Блейна, а ведь он вообще-то живёт у меня. В его голосе не было ни раздражения, ни укора, лишь лукавый тон, хотя вопрос, надо признать, прозвучал довольно серьёзно. Курт замер, ошеломлённо глядя на него. – Подожди… ты серьёзно? Ты был бы не против? Купер тихо рассмеялся и расплылся в той своей очаровательной улыбке, от которой его лицо забавно морщилось. В последние два месяца эта улыбка появлялась у него часто, в основном благодаря одной милой рыжеволосой девушке, занимающей должность младшего аналитика в его компании. – Я, конечно, не ожидал, что он съедет так быстро, но раз он и без того практически живёт у тебя… Сейчас это всего лишь формальность. Да и я перестану нервничать, что он вернётся в самый неподходящий момент, когда Мелисса у меня. Если честно, каждый раз одеваться только потому, что кому-то из нас понадобилось выйти за водой или взбитыми сливками, или за чем-нибудь ещё – это в последнее время жутко напрягает. Пока Курт демонстративно закатывал глаза, Купер обратился к Блейну: – Я вовсе не выгоняю тебя, Би. Ты можешь оставаться, если захочешь; этот дом всегда будет твоим, вне зависимости от обстоятельств. Но если вы двое подумываете о том, чтобы жить под одной крышей, то знайте: я это только приветствую. Вот и всё. У Блейна рот был чуть приоткрыт, но глаза уже сияли восторженным, почти детским светом, когда он повернулся к Курту, а тот лишь расплылся в широкой улыбке. – Что скажешь? Переедешь ко мне? Только сразу предупреждаю: если я переутомлён или раздражён, я бываю довольно резок, а когда нахлынет вдохновение – могу выпадать из реальности. Но ты всё это уже давно знаешь. Так что выбор за тобой. Мне бы очень хотелось жить с тобой. Если честно, ему бы не просто хотелось – это была его мечта. Без Блейна его квартира казалась опустевшей, а тишина какой-то неправильной. И даже вещи Блейна, хоть их и становилось всё больше, выглядели словно чужими. Если бы Блейн переехал, всё наконец встало бы на свои места, будто в незавершённый паззл поставили недостающий кусочек. Но потом Курт вдруг спохватился и добавил: – Правда, выделить тебе отдельную комнату я не смогу… Блейн фыркнул и рассмеялся: – Думаю, я это переживу. Насколько помню, это нас никогда не смущало. Дашь мне немного места в шкафу (Курт мученически застонал) и пару полок под книги, и… что ж… тогда я буду спать с тобой. – Слишком много информации! – воскликнул Купер, закрывая уши руками, и они все рассмеялись. – Значит… это «да»? – Курт слегка подпрыгнул, насколько это было возможно в глубоком мягком кресле. – Да, – Блейн ослепительно улыбнулся. – Я перееду к тебе. Может, уже завтра? – Завтра – это мучительно далеко… но я согласен. Тем более мне ещё предстоит сегодня вечером подчистую разобрать свой шкаф. Кто бы мог подумать, что перспектива сократить пространство для одежды когда-нибудь будет его так радовать? х х х х Курт жил с кем-то вне семьи только дважды: с подругой на первом курсе колледжа и позднее – с Джеймсом. И хотя с обоими было немало хорошего, первые месяцы были довольно тяжёлыми. Джеймс оказался слегка неряшливым, бросал вещи где угодно и вечно забывал закрывать крышку унитаза, а Рэйчел, жаворонок до мозга костей, просто не умела встречать утро без пения, сопровождающего её вечно долгие сборы. Тогда им пришлось пережить множество мелких стычек, выстраивания границ и долгих переговоров, прежде чем совместная жизнь стала естественной и даже уютной. И Курт был совершенно готов к тому, что сейчас всё будет так же. Вот почему он был искренне ошеломлён, когда с Блейном не пришлось притираться. Блейн знал, что до первой чашки кофе от Курта толку мало, и никогда не трогал его половину шкафа, уважая ту тщательно продуманную систему, которую Курт поддерживал. Жить рядом с ним оказалось удивительно легко: они не раздражали друг друга, а любые мелочи решали разговором. Их жизни переплелись естественно и без усилий, словно переплести пальцы во время совместной прогулки. Для Курта это было ещё одним доказательством: они и правда созданы друг для друга. Он раньше не знал это спокойное, тихое счастье жить рядом с другим человеком и надеялся, что это никогда не кончится. Потому что именно так Курт всегда представлял настоящий дом. х х х х Они были вместе уже семь месяцев, когда Курт решил, что пора представить Блейна своей семье, и Рождество подходило для этого как нельзя лучше. Андерсоны отправились в карибский круиз, а девушка Купера, с которой он встречался уже несколько месяцев, пригласила его провести праздники у неё. Блейн знал, что Купер отказался исключительно ради него, и это его тяготило. Он искренне симпатизировал Мелиссе – они с Купером были настолько трогательны вместе, что Блейн порой шутливо думал о кариесе от избытка сладости. Поэтому, когда Курт предложил поехать с ним и познакомиться с его семьёй, он почти не сомневался. Что, возможно, было ошибкой. В самом деле, ему следовало всё взвесить, потому что он продержался ровно до середины ужина в первый же вечер, прежде чем вынужден был извиниться и поспешно подняться наверх. Он почти бегом добрался до старой комнаты Курта – их временной спальни, – прикрываясь предлогом, что ему нужно снять линзы. У Блейна даже не было линз. Ему просто нужно было побыть одному хотя бы пару минут, чтобы перевести дух. Но, пожалуй, ему действительно нужно было спрятаться в ванной, а не здесь. Потому что комната Курта… оставалась комнатой Курта, и от этого было только хуже. Десять лет прошло с тех пор, как Курт уехал, а у него всё ещё был свой угол в родительском доме – пространство, которое принадлежало ему, место, куда он всегда мог вернуться и где бы его тепло приняли без лишних вопросов. Комната же самого Блейна, как призналась мама, давно уже стала мастерской. У Курта было всё: принятие, поддержка, безусловная любовь – то самое, о чём мечтает каждый ребёнок и что родители, по идее, должны давать своим детям. И речь шла не только о мистере Хаммеле («Я Берт, сынок») – что Блейн ещё мог как-то понять, – но и о Кэрол. Женщине, которой он не был кровным сыном, которая не была обязана любить его… и которая всё равно открыто, всем сердцем его любила. Конечно, у Блейна не было ни тени сомнения в том, что любить Курта было очень легко – он сам знал это лучше всех. И завистью это тоже нельзя было назвать. Нет… дело было в семье. В той редкой семье, о существовании которой он знал только по книгам и чужим историям, где никто не вынужден постоянно подстраиваться, играть чью-то удобную версию самого себя. Где никто не боится разочаровать одним неверным шагом. Это была модель отношений, которую Блейн никогда не знал. И видеть, насколько искренне и тепло семья Курта принимает его, больно задевало его изнутри, ломая что-то очень важное. Почему же у него не могло быть семьи, как у Курта? Раздавшиеся на лестнице шаги заставили его поспешно вытереть глаза – он уже готовился объясняться с Куртом, извиняясь за то, что заперся, как затворник, в первый же день. Но это был не Курт. Дверь приоткрылась, и на пороге показался мистер Хаммел. Нет – Берт. Замечательно. Мало того что Курт теперь, без сомнений, разочарован им, так ещё и его семья, должно быть, решила, что Блейн напрочь лишён воспитания. Вероятно, они уже задаются вопросом, что Курт вообще в нём нашёл. Сейчас последует выговор? Или разговор по душам, чтобы определить, достоин ли он оставаться рядом с их сыном? Да, Берт и Кэрол очень тепло их приняли, но это ведь было ради Курта. Боже… а что, если они скажут ему возвращаться в Нью-Йорк? Буквально за пару секунд Блейн так себя накрутил, что, когда Берт сел рядом на кровать, с его губ сорвался какой-то жалобный писк. Тяжёлая, уверенная рука легла ему на плечо, а он весь сжался и почти не осмеливался посмотреть Берту в глаза, а когда всё-таки посмотрел, то увидел там вовсе не злость и не разочарование – только добрый, внимательный взгляд. Берт улыбнулся и убрал руку, и, как ни странно, Блейн тут же ощутил, что ему не хватает её успокаивающего веса. – Эй, сынок, можешь выдохнуть. Тут никто не станет тебя судить. Мы не такие уж страшные, верно? Блейн быстро замотал головой, но выглядело это неубедительно, и Берт мягко усмехнулся. – Знаешь… когда-то я, возможно, и радовался бы, что кавалеры Курта немного меня побаиваются. Но теперь… – он стал серьёзным, повернувшись к Блейну. – Ты ведь любишь моего сына? Проще вопроса и не было. – Да, сэр. – Перестань с этим «сэр», сынок, – спокойно, но безапелляционно произнёс Берт. Блейн прикусил язык, чтобы по привычке не выпалить очередное «Да, сэр». Берт добродушно улыбнулся. – Я вижу, как ты на него смотришь, – вижу, насколько он тебе дорог. И он любит тебя всей душой, это совершенно очевидно. Я не видел своего сына таким счастливым очень, очень много лет, Блейн. И это – твоя заслуга. Поверь, лучшей рекомендации и быть не может. Признаюсь, я усомнился, когда узнал, насколько ты молод. Но в конце концов возраст – всего лишь число. Меня волнует только то, что вам хорошо вместе. А похоже, что это так. Так что можешь считать, что моё благословение у тебя есть. Блейн вдруг понял, что просто смотрит на него, а в глазах снова защипало. Он поспешно несколько раз моргнул, отгоняя очередные слёзы. Берт смотрел на него всё тем же серьёзным, но тёплым взглядом, и Блейн, кашлянув, выдавил: – Спасибо, с… то есть, Берт. – Курт рассказывал мне о твоей семье, – сказал Берт. По его лицу пробежала мрачная тень, но тут же исчезла. – Судить – не моё дело; Бог знает, я сам прекрасно понимаю, как порой тяжело быть родителем. Но хочу, чтобы ты знал: независимо от всего, здесь у тебя есть семья. Мы – твоя семья. Наверняка по лицу Блейна было видно, что он просто онемел от удивления. Он, должно быть, ослышался. Ведь он всего лишь парень Курта, их отношениям даже года нет – с чего бы… Берт тепло и добродушно рассмеялся. – Блейн, пусть ты и моложе Курта на десять лет, но своего сына я знаю – и, смею сказать, неплохо. И я уверен: однажды он привезёт тебя сюда как своего мужа. И в тот день мы будем только счастливы. Так что какой смысл откладывать на годы то, что и так ясно – ты уже часть нашей семьи, правда? Берт улыбнулся с той самой озорной искоркой, что так напоминала Курта. – А теперь пойдём вниз, пока Курт не решил, что я тебя допрашиваю, и не кинулся тебя защищать. х х х х Рождество в доме семьи Курта было не похоже ни на одно из тех, что Блейн переживал раньше – и это было волшебно. Здесь не было гор дорогих, одинаково бездушных подарков, которыми славились его родители. Вместо этого каждому доставались небольшие, но продуманные презенты. По всему дому мерцали огоньки, висели пёстрые, местами непарные украшения (его отец наверняка назвал бы их безвкусными), многие из которых были сделаны руками детей много лет назад, и в этом была своя трогательная красота. Еды было в изобилии, и речь шла не просто о формальном ужине, а о бесконечных вкусностях, и по всему дому разносился аромат выпечки. В первое утро Кэрол, заметив, что Блейн проснулся раньше Курта, воспользовалась моментом и позвала его на помощь на кухню. Очень скоро они вдвоём украшали рождественское печенье, пили горячий шоколад и непринуждённо беседовали. Не существовало никаких строгих правил вроде тех, что были у Андерсонов, о том, что есть можно только в столовой. Здесь все просто тянулись за вкусняшками тогда, когда им этого хотелось. «Все» – это были они четверо, а потом под Рождество к ним присоединился сводный брат Курта, Финн, приехавший из Калифорнии вместе со своей женой Анабель и тринадцатилетней дочерью Дриззл. (Беременность в старших классах, – невозмутимо объяснил Финн, заметив, как Блейн, ошеломлённо округлив глаза, пытается посчитать. – Длинная история. И лучшая ошибка, что я когда-либо совершал.) В доме было тесно и шумно, все постоянно разговаривали, и найти тихий уголок было невозможно. Блейн был в восторге. Это было похоже на настоящий дом.