Искушение Падшего

НУЛЕВАЯ СТУПЕНЬ

ЧАСТЬ I.

Раскроешь крылья навстречу ветру, Поднимешься ввысь. Ты чувствуешь Небо, Любовь и Веру... Тебе их отрежут, смирись.

      Прошло триста лет с падения Армароса.       Вернувшись после принятия молитв, Пнина не могла найти мать в особняке яслей и забеспокоилась. Сколько ни звала она мать, ответа не было.       Сомнения и страх — неведанные ей доселе чувства — возникли в сердце Пнины. Сложно было понять природу таких волнений, ведь прежде их она ощутила самую малость лишь единожды: когда узнала в ангельской школе о падении своего отца. Тогда это было мимолётной искрой, пропавшей тотчас, но сейчас... сейчас это странное чувство вернулось и разрослось молниеносно. Оно заглотило её вечно безмятежный ангельский ум, лишило покоя и беспрерывно кричало внутри самого естества Пнины: «Что-то не так».       «Эти мысли... беспокойства... это чувства? Они мне должны быть чужды! Что творится со мной?» — думала Пнина. Стараясь не поддаваться страху, она сосредоточилась на поиске матери.       Пнина прошлась по комнатам яслей: пустым, без уже ушедших к родителям малышей-ангелов; и тем, где самые младшие спали и грезили, сотворяя сны детей.       Всё было так же, как обычно. Но тишина была лишена умиротворения, и матери не было нигде видно.       Пнина добежала до беседки в саду на крыше здания, где ангелы иногда проводили время за беседами о Всевышнем и кратковременной дрёмой, позволявшей им посещать добрые сны людей.       Все каменные скамьи были пусты, кроме одной: розоволосый архангел распласталась на ней.       — Матушка! — воскликнула Пнина, неожиданно слишком взволнованно, не так, как пристало блаженному ангелу.       Пнина снова встревожилась, но повторила себе: «Позже. Я спрошу у матушки о моих... странностях. Не к месту сейчас».       Она приблизилась к матери, похоже, пребывавшей в глубокой дрёме. Прекрасные крылья сокрывали Нэшем со спины. «Она снит людские сны?» Безмятежная улыбка было коснулась губ дочери, но тут же исчезла. Страх и сомнение, появившиеся прежде, вновь возникли при виде болезненной блеклости перьев и кожи Нэшем. Пнина стала ощущать, как волнуется её душа: гладь в пруду ума сменилась на неспокойные волны.       Пнина коснулась плеча матери, лежавшей на боку, и страх охватил холодом ангельское тело.       «Я не чувствую её Света. Я не слышу Божьей песни», — только успела подумать Пнина, когда раздался шёпот обернувшейся Нэшем:       — Пнина...       Голос был сиплый, слабый — лишь подобие её прежнему сладкому и бархатному тону, чистого как звон церковного колокола.       — Я здесь, я здесь, мама. Что с Вами? — Пнина перехватила приподнятую ладонь и обеспокоено посмотрела на Нэшем.       Одолеваемая страхом и сомнениями, она не могла не ужаснуться при виде состояния матери. Кожа Нэшем потеряла свой прежний цвет и посерела, а крылья, пусть и раскидистые, выглядели болезненно. Ангельский Свет её, тот самый, который силилась найти Пнина, ещё немного отзывался, но был очень тусклым. Будто сама душа архангела угасала.       Задумываясь, гложа себя и укоряя, Пнина поняла: не первый день хвори это был и силы давно начали покидать Нэшем, но мать хорошо это утаивала. И крылья её, столь прекрасные прежде, сейчас поредели в перьях и потускнели. Её прекрасные волосы, напоминавшие по цвету розовую кайму рассветного неба, будто таяли в воздухе, и Пнина с ужасом заметила на полу отделившиеся локоны. К тому же, всё тело архангела раскалилось от жара. «Что же это такое? Почему мать стала бы молчать?» — растерялась ангел.       Пнина пыталась направить в её тело через прикосновение своего Света, но тело Нэшем его отторгало. «Как же? Что это?» — вновь думала Пнина и в отчаянии произнесла:       — Матушка, я приведу ангелов исцеления!       Нэшем не дала ей пошевельнуться, сжав руку сильнее.       — Нет, уже слишком поздно. Они бессильны против неизлечимой хвори. Сегодня я умру.       Последнее слово отозвалось в уме Пнины гулким эхлм. Страх схватил её душу изнутри, сжимая хватку. Она слышала о смерти только у людей, а за свою жизнь никогда не сталкивалась с тем, чтобы ангел мог умереть. Это было невозможно!       — Пнина, — голос Нэшем стал твёрже, вырывая дочь из шока. Нэшем приложила все усилия, чтобы слова её были слышными и убедительными: с трудом, но упорно, набирая в грудь воздуха. Веки то и дело пытались сомкнуться, но архангел, сжимая крепче руку дочери, не давала себе провалиться в сон до нужного срока. Она цеплялась за каждое мгновение. — Я скоро умру, а ты останешься одна. Знай, тебе грозит опасность. Ты не можешь больше оставаться в Раю. Ты должна пасть.       — П... пасть? — переспросила ангел, оглядевшись и понизив голос, невольно поддавшись к тяжело дышащей матери, дабы убедиться в том, что не ослышалась. Но встретившись с ней взглядом, Пнина поняла, что всё было именно так. Нэшем никогда бы не попросила сделать её это если бы не было необходимости, но пасть... Ангел не знала, что делать, ведь самый большой страх любого создания Эдема — это Падение. Потеря своей сущности, потеря себя. На такое решится не каждый. «И о какой опасности говорит матушка?» — Мама... Я... я не смогу, — промолвила Пнина дрогнувшим голосом.       Она надеялась, что это не прозвучало как пререкание, меньше всего хотелось спорить с умирающей матерью, но Пнина знала: она не смогла бы выполнить наказ матери, на это не у неё не хватило бы душевных сил. Должен быть иной путь.       — Пнина, — повторила так же тихо, но суровее Нэшем и, медленно отняв от холодного камня руку, мягко коснулась щеки дочери.       Мама заглянула в глаза дочери, и вдруг лицо архангела переменилось. «Она заметила во мне что-то... — подумала Пнина. — Мои чувства?» Пнине хотелось отпрянуть и спрятаться, но она удержалась. Это перестало быть выдумкой Пнины, с ней что-то было не так. Но Нэшем вдруг отвела взгляд и покачала головой, будто говоря себе, что на это сейчас не было времени, и строго посмотрела на дочь, призывая ко вниманию и покорности.       — Пнина. Ты должна пасть. Тебе нужно позволить тем чувствам, что одолевают тебя, — на этих словах у Пнины ёкнуло сердце, — поглотить тебя и отречься от того, кто ты есть. Ты собственноручно падёшь, иначе тебе больше никак не спастись. Сейчас опасное время: Эдем рушится изнутри. Ангелы отныне будут умирать. Ты должна выжить любой ценой, чтобы помочь восстановить его, когда придёт время.       Пнина молчала. Нэшем, даже ослабевшая, подавляла волю дочери, а с ней страх и сомнения, будучи архангелом и её матерью, источником света рождённого ангела. Пнина ощущала себя скованной и, не имея возможности метаться от мысли к мысли, ясно осознала: другого выхода не было. Она должна была повиноваться, даже если боится.       Нэшем вдруг переменилась в лице, ослабев, и изошлась кашлем. Его звук терзал Пнину, рвал изнутри. Она, следуя наказу матери, позволяла чувствам высвободиться, не усмиряя их, и ощущала, как всё жжётся в сердце.       Слишком трудное решение. Слишком много противоречий. «Собственноручно пасть. Это добровольный духовный суицид, позор, вечные мучения...» — думала она. — «И потеря крыльев — части твоей души, твоей связи с Богом, твоей принадлежности Эдему». Выбор становился всё более сложным. Пнина, одинокая в саду, в компании угасавшей матери, великого архангела, — которая являлась тенью себя прежней, — пыталась осознать происходящее. Всё накатило на неё слишком резко и неожиданно: ещё совсем недавно она посещала Землю, собирала молитвы, приносила поклоны старшим и присоединялась к ним в молитвах, затем наблюдая рождения новых маленьких ангелов, а сейчас сидела на крыше детских яслей, где должна была расстаться со своей вечной матерью. Но как бы ни хотелось поверить в то, что матери было нехорошо и рассудок её помутнел, а болезнь не так страшна, как кажется, Пнина не могла отвернуться от реальности.       «Мама умирает... Эдем умирает... Я должна», — наконец решила Пнина и взгляд её приобрёл уверенность. Она прикоснулась к руке матери на своей щеке.       — Хорошо. Я клянусь всё сделать, мама.       Глаза щипало, но она не позволяла себе заплакать: ей и так было тяжело бороться с бурей неизвестных чувств в сердце, чтобы брать на себя и новые.       Нэшем, не отводя взгляда от дочери, вымученно слабо улыбнулась и медленно кивнула. Она вдруг поморщилась, вздрогнула и отвернула лицо обратно, отнимая руку от лица Пнины.       Пнина быстро обошла каменную скамью и опустилась на колени у лица немощной Нэшем. Продолжая раздувать в себе угли «плохих» чувств, которые она могла потушить в любое мгновение и больше их не взращивать, она непрестанно следовала наказу матери. Страхи и сомнения захватывали Пнину с головой, она будто тонула в них и изо всех сил пыталась сохранить самообладание.       Она несмело коснулась руки матери, если не имея возможности помочь, то хотя бы прося разрешения заглянуть в сердце Нэшем и разделить её боль. Матушка позволила.       Нэшем страдала. Ей стало хуже, всё давило изнутри и она чувствовала, как организм рассыпается. Но Пнина заметила: в сердце Нэшем отсутствовали сожаления. Сильный кашель резко оборвал их связь. Пнина обеспокоенно взглянула на Нэшем.       Стихнув, Нэшем открыла глаза, покачала головой и выудила руку из хватки дочери. Она коснулась макушки Пнины. Недолго молчала архангел, обеспокоенная чем-то и желая сказать больше, чем могла. «Почему же она молчит?» — думала Пнина. Вдруг идея озарила потускневшие глаза Нэшем, и губы её тронула улыбка.       — Не волнуйся, я останусь с тобой.       Прежде чем Пнина успела что-то спросить, Нэшем опёрлась на руку, приподнявшись, и наклонилась к Пнине, целуя её в лоб. Мощные крылья архангела раскрылись, показав всю их величину и изящество, и, засияв, сомкнулись вокруг них двоих, как кокон. Пнина заметила, что сияние состояло из множества проявившихся ангельских рун, которых ей не доводилось видеть прежде. «И я не узнаю о них ничего больше никогда», — столкнулась с горьким осознанием Пнина. Мама создала защитный барьер, отделив их от мира, применяя архангельскую магию.       Нэшем соприкоснулась лбами с дочерью и закрыла глаза. Мысли матери полились в бушующий ум Пнины, словно волна цунами, с лёгкостью поглощая все заботы и умиротворяя его.       «Твои чувства полыхают в тебе неспроста. Это дело чужих рук, они осквернили тебя, использовав часть твоего света для греха: в мою грудь вколот твой именной ангельский кинжал, который ты помогла создать для будущей церемонии посвящения в ангелы молитв. Они знали, что ты придёшь ко мне сегодня, и они среди высших чинов. Тише... не сейчас, не спрашивай. Я понимаю, что в это тяжело поверить и тебе страшно. Но у меня мало времени. Слушай. Вот так, молодец, пока что удерживай бурю...       Запомни, дочь, тебя ждёт очень трудный и сложный путь, но тому, кто искренне служит Господу, нестрашна ни одна дорога. Ты пройдёшь через позор и изгойство, но тебя не затронет грядущий переворот и когда придёт время, ты спасёшь Эдем. Ты станешь светом во тьме, моя Жемчужина, я знала об этом с момента, как ты родилась».       Нэшем поделилась первой встречей с отцом Пнины и восмью днями проведёнными вместе, впервые раскрывая для дочери, что тот изначально был серафимом, а значит и их ребёнок — потенциальной угрозой.       Затем мать показала воспоминания о казни Армароса: Пнина не сразу узнала в ангеле своего отца, ведь воспоминания о том, как он выглядел, давно уже смазались. Армарос был спокоен, покорен, а вокруг стояли встревоженные ангелы, полные отчаяния. И громогласный голос обвинял его в грехопадении, в убийстве другого ангела. Пнина вздрогнула, но Нэшем ментально убедила её успокоиться: в этих словах не было правды.       Нэшем поделилась из своей памяти тем, как Эдем наблюдал за процессом падения в людском мире Армароса, летевшего вниз как огромная комета. Но он не достиг земли, в какой-то момент он исчез.       Его искали, чтобы понять, что это было, но о нём никогда больше никто не слышал. Нэшем же мысленно добавила к этому, что он знал, что его стали бы искать. Они никогда об этом не говорили напрямую, но в последний день перед падением одним взглядом и прикосновением Армарос вселил в неё всю нужную уверенность.       Дальше Нэшем показала свои последующие будни с той стороны, о которой Пнина не знала. Нэшем расследовала дело Армароса, искала ответы, и всё приводило её к явственному осознанию, сейчас наполнившему каждую клеточку тела Пнины: Армароса подставили.       Затем Нэшем показала, что болезнь в ней проявилась какое-то время назад и была способом заставить её молчать, однако архангел оказалась сильнее и справлялась с влиянием. Нэшем также поняла, что следующей целью в таком случае была Пнина, однако не успела ничего предпринять.       Этим днём, пока Нэшем была в трансе и погружённая в сны людей, ей вонзили кинжал в сердце.       Поток образов прервался, Нэшем открыла веки и взглянула в обеспокоенные глаза дочери.       «Беги отсюда, моя малышка» — раздалось в голове Пнины.       Нэшем выдернула два пера из своих крыльев, вопреки ужасу и протесту дочери, и, продолжая вымученно улыбаться, сжала их в руке, преобразовав их своим светом. Затем она вложила два маленьких бутылька в руку дочери.       «Храни мой дар, Жемчужинка, и пусть он всегда будет с тобой. И с тобой ничего не случится».       Пнина заметила, как всё более явно стал гаснуть свет в глазах Нэшем, как истончалась искорка её души.       «Нет, матушка», — спёрло дыхание Пнины, но она удержала себя, подавляя хотя бы сейчас страх и сомнения, раздиравшие её. Хотя бы в их последний момент. Она удержала слёзы, стиснула в смирении свою душу и нежно улыбнулась, помогая маме снова прилечь набок. Нэшем, усталая, покорно опустилась. Всё тише и тише дыша.       — Я люблю вас, мама, — сорвалось с бесцветных губ Пнины.       — И я тебя... Жемчужинка... — тихим, прерывистым шёпотом, проговорила архангел и потом улыбнулась, умолкла, и свет внутри неё померк.       Пнина всматривалась в её пустые глаза, так и смотревшие на неё, больше никого за ними не чувствуя. Нэшем больше не было.       Она... Была мертва.       Волосы ссыпались на землю, прядь за прядью, а тело её словно стало сухой скорлупой.       Крылья теряли пёрышко за пёрышком.       Новое знание об узявимости небесных созданий никак не укладывалось в голове Пнины. Ангелом суждено жить слишком долго, чтобы считаться смертными. Пнина помнила это из всех уроков и чтения Священного Писания. Тем более, будучи архангелом, Нэшем и вовсе превосходила других ангелов в своём долголетии.       Ангелы сопровождали людские души, когда те меняли тела, а сами были сотканы из одного света своей ангельской души, потому смерть от старости не была им страшна, даже в битвах с демонами или при падении, и конец им сулил только конец света. Так их учили. Пнина увидела иное: Нэшем погибла, погаснув. Да и отца обвинили в подобном, будто он убил ангела. А значит, время от времени и при определённых обстоятельствах, погубить ангела было возможно... Например, светом другого ангела.       Пнина молча смотрела вдаль, обнимая безвольное и пустое, осыпающееся, мёртвое тело матери.       «Мама умерла... — вновь для себя произнесла она в своих мыслях, стараясь смириться. А потом покачала головой. — Нет, её убили. Её душу изничтожили хворью, но решили утаить это, подтолкнув к падению меня». Она не знала, кто решился бы сначала подставить серафима, а затем убить архангела и в этом обличить их дочь. Пнина заметила лежавшей подле матери клинок, узнав его. Мама была права. Этот клинок предназначался как подарок для Пнины на будущей церемонии, и ещё несколько дней назад его отлили из её света.       «Кто украл его? Кто убил маму? Зачем в Эдеме... Зачем нарушать Божий покой? — страх и сомнения, вложенные кем-то ей в сердце, стали обращаться в гнев и отчаяние. Она отказывалась принять происходящее. — Неужели, это начало конца?»       Дыхание становилось чаще, ей хотелось закричать, слёзы рвались из глаз. Блаженство покинуло её. Она теперь понимала, что её свет, обагрённый архангельской кровью осквернился и оттого отравлял чистоту Пнины.       — Мама... мама... — она начала захлёбываться от чувств.       И тут она опомнилась. В руке у неё остался материнский подарок, нежно отозвавшийся еле заметным теплом.       Две маленьких склянки были соединены цепочкой. На одном бутыльке была руна защиты, а на втором — покоя, их было легко узнать. Пнина ощущала присутствие духа матери в обоих объектах и от этого стало спокойнее. «С тобой ничего не случится», — вспомнились ей слова матери.       — Спасибо, — произнесла Пнина, чувствуя, как буря чувств на время затихала.       Она надела кулоны и тут же ощутила приближение высших чинов. Стоило второму или третьему лику явиться в Эдем, и всё окутывала энергия, которой не было равных. Пнина обернулась и взглянула вниз, с крыши ясель.       Бесплотные господства, оберегающие порядок в Эдеме приближались ко входу. Она чувствовала их угнетающую мощную ауру, взывающую именно к ней, Пнине, и приказывающую покорно сдаться. Пнина не стала пытаться бежать, она напоследок прикоснулась губами к свесившейся со скамьи руке Нэшем и мысленно поклялась ей спасти Эдем, чего бы это ни стоило.       Она всей душой любила Небеса и ради их благополучия была готова с ними расстаться.

***

      Дальше всё происходившее смазалось: арест, временное заточение, приход на суд. Она смотрела только вниз, не отвечая на вопросы и повинуясь всем решениям высшего чина, сама перед глазами видя лишь образ угасавшей матери.       — От лица архангела Михаила я начинаю этот суд. Пнина, отроковица Армароса и Нэшем, ты подтверждаешь, что сознательно, по своему выбору, отказываешься от крыльев ради Грехопадения? — громко, но сдержанно, как подобает профессиональному оратору, спросил стоявший перед Пниной архангел.       Она встретила его спокойным взглядом, наконец очнувшись. Он отличался высоким ростом, а правый глаз его рассекал шрам, в память о битвах с демонами. В тоне его не было сожаления, ибо Пнина не была первой проходящей через его руки к падению. Отчётливо чувствовалось его презрение.       — Да, — Пнина ответила уверенно. Она приглушила свои эмоции, заслонившись равнодушием.       Она знала, что если в её сердце не было следа от сожаления и осознания того, что ошиблась, эту церемонию никто не смог бы остановить и так она бы выполнила обещание, данное матери.       Архангел-судья, сухо пробежавшись по ней взглядом, еле заметно вздохнул.       — Ты ведь ангел... отличительно хороший, судя по записям о тебе. Твои глаза не похожи на тех, кто по-настоящему падал. Зачем тебе это всё? — шепнул он так, что услышать могла лишь Пнина, но не дождался ответа, даже не предполагая его, и сразу же зашагал в сторону.       Пнина не знала, что именно он имел ввиду и как её раскусил, но она сохраняла спокойствие, готовясь к предстоящей экзекуции.       Она помнила, что за всю свою жизнь слышала в подробностях только о главных Падениях. Самый известный — Люцифер — жаждал власти и хотел сам стать Богом; Велиар желал разрушать; а Лилитт хотела править. Остальные... из-за чего же падали они, обычные ангелы? Чем её случай отличался?       Пнина не знала. Но сейчас это не было главным. Ей не надо было доказывать своего желания пасть, ведь её уже признали убийцей архангела-Нэшем, своей матери.       Судья до последнего тянул время, то и дело поглядывая на Пнину и чего-то ожидая. Она так же молчала, не изменяя своей решительности.       — Что-то тут не вяжется... — шепнул себе под нос он, очень раздражённый.       Судья отвёл в сторону взгляд и, остановив его на подчинённых ангелах, слегка кивнул им. Те, незамедлительно принявшись выполнять приказ, подошли к Пнине со спины и замерли на одном месте, терпеливо ожидая сигнала.       Архангел вновь взглянул в её глаза. Он приоткрыл губы, но не издал ни звука. На лице у него на мгновение отразилось смятение, будто что-то изнутри пыталось не дать ему начать церемонию. Но он пересилил себя, нахмурившись.       — Да будет так, — холодно проговорил тот. Пнина для него осталась такой же безразличной, однако только сама она запомнила, как сжала тогда сильнее кулаки, готовясь к боли и пересиливая сковывающий её до ужаса страх. — Пнина. За убийство своей матери, Нэшем — архангела, — за осознанное осквернение Путей Господних и презрительное отношение к своим обязанностям по сохранению людского рода, за намеренный горделивый отказ от чувств и за намеренное желание лишиться ангельского титула, я выношу твой приговор. Тебя лишат крыльев, и ты Падёшь.       Вдруг Пнина испытала прорвавшееся через её стену безразличия чувство ярости и ненависти, стоило наяву услышать свой окончательный приговор. «Крылья? Лишиться самого дорого, что осталось у меня после смерти родителей? В кой были повинны другие?!»       Она вскинула голову и впилась гневным взглядом в судью. Всё естество её бурлило, ей на мгновение захотелось, чтобы Небеса рухнули вместе с ней. Судья замер, и она могла поклясться, что услышала, как он промолвил:       — Будто сам Люцифер...       Теперь ему не в чем было сомневаться, его голос обрёл твёрдость:       — Раскрой крылья.       Пнина промолчала. Она отвела взгляд и постаралась расслабить плечи и, не ослушавшись приказа, раскрыла белоснежные, сверкающие на свету ангельские крылья. Они были прекрасны. В них читалось наследство серафима и архангела: зрители казни не смогли удержаться от звуков восторга.       Оба ангела, исполнявших казнь, подступились к крыльям и, аккуратно взявшись за верхнее основание кости, вынули из ножен сверкнувшие на свету клинки. Ангельские клинки — единственное, что, как Пнина теперь знала, могло существенно навредить детям Неба, ведь состоит из плоти такого же ангела.       По телу пробежалась холодная дрожь, Пнина сжала зубы и медленно прикрыла глаза. Она вспомнила, как прежде чем быть скованной в цепи, выпила из одного из бутыльков, повинуясь возникшему в уме побуждению, и почему-то сейчас она была рада этому.       Судья вновь скользнул по Пнине взглядом. Она видела, как он смотрел на её крылья. И она понимала почему. Многие ангелы стараются веками достигнуть подобного особыми деяниями, а она «просто так» бросалась самым ценным из даров Бога. Ему этого не понять так же, как и простое желание оказаться внизу... на грани между падшим и демоном. И он словно сравнивал её с Армаросом, думая что-то вроде: «Пошла по стопам?»       Но его долг перед Небом — исполнять приговор, независимо от сомнений и собственных желаний. Как и у всех ангелов.       — Режьте.       «Главное — постараться расслабить мышцы и отвлечься... — говорила себе Пнина. — Главное — вытерпеть боль: они должны сделать всё быстро».       Холодная сталь клинков коснулась основания крыльев, пробирая своей прохладой до мурашек, и резко вошла в плоть, разрубая её и с размаху ломая кость крыльев.       Краем глаз Пнина увидела, как на стали клинков загорелись белым светом, и их острия засветилось. Оно прорвалось вглубь, делая надрез внутри тела. После чего ангелы крепко взялись за крылья и потянули на себя, пропуская через одетые в специальные перчатки руки — избегая осквернённой грехом крови — ангельский свет.       Пнина знала, что будет больно, но не до такой степени; она не была готова. Её прожигали изнутри, вырывая кусок не плоти, а души. И ангельское тело отчаянно пыталось восстановиться, а они ломали и рвали снова и снова, и снова. «Неужели, так больно было и отцу?» — мелькнуло в уме Пнины в последнюю осознанную минуту, прежде чем боль не накрыла с головой.       Ангел старалась терпеть, но это было выше её сил. Выгнувшись, Пнина сильнее стискивала зубы, давая лишь гулкому стону вырваться наружу, и стоило пошевельнуться — они дёрнули сильнее, фиксируя её на месте и делая больнее.       Она не давала себе заплакать, но истошный крик всё же сорвался с её губ, разносясь по всему Раю, казалось, достигая и Божьего трона. Потоки крови хлестали из открытых ран, окрашивая перья отрываемых крыльев в мерцающий серебряный цвет. Вся спина девушки, была усеяна каплями вырывающейся из плоти крови, а пол под ногами был пристанищем для продолговатой лужи ангельской крови, с плавающими на её поверхности пуховыми пёрышками.       Громоздкие крылья отходили медленно, нехотя. Каждая секунда тянулась словно час, а страдание лишь нарастало. Рвались ткани, разрушались покровы кожи, и хранящийся внутри белоснежный свет ангельской Души терпел ужасающие чувства, по мере того как вместе с крыльями отрывались куски этого источника сил и жизненной энергии.       Пнина подумала, что испытывала ад для ангела: душа не справлялась с болью, желала смерти, лишь бы избавиться от этого сумасшествия... Но не могла этого достигнуть.       Никто не собирался убивать ангела, то было ненужным грехопадением. Можно было лишь терпеть до конца.       Она сдерживалась так долго, как могла, давая волю одному только крику, но прошло время и слёзы хлынули из глаз. И она рыдала во весь голос, чувствуя, как теряла что-то Божественное и часть себя.       И со всех сторон на неё глазели осуждающие и ахающие собратья, каждый знакомый ей, а сейчас казавшийся таким чужим и далёким. «В них нет сострадания ко мне, только отвращение», — думала Пнина, наливаясь всё большей яростью, и то и дело уязвлённо поглядывая в сторону невидного ей Божьего трона.