Тысяча лет как один день

Виртуальное заседание было в самом разгаре, когда Ксавьер, почувствовав сильную головную боль, набросал несколько извиняющихся слов в общий чат и быстро покинул серверную. — Что, опять? — Солнечный мальчик настиг его в коридоре восемьдесят девятого этажа. Протянул прозрачную чашку с горячей молочно-белой жидкостью, из которой даже не успел вынуть ложечку. — Пожалуйста, удивляйся не так открыто. Не заставляй меня чувствовать себя ущербным из-за простого человеческого недуга. — Ксавьер принял чашку, но пить не стал. Опустил глаза и прислонился к слабо мерцающей стене. В Хайер-билдинг царила глубокая ночь. Тайные ночные совещания были не редкостью, но их участники предпочитали оставаться в своих отделах, никогда не пересекаясь лично… вот как сейчас. — Не ходи к этим врачам. Они всё равно не помогут. Никто не знает, отчего возникает головная боль. Что заставляет сосуды, кости или слизистые оболочки сжиматься, рождая эти отвратительные ощущения. — Конечно. И ты не можешь это исследовать в своём департаменте здоровья, — Ксавьер понюхал условно лечебное пойло, но запаха не уловил. И всё равно пить не торопился. — Потому что у оборотней не зафиксированы случаи цефалгии и гемикрании. Только у меня. Я везде отличился. — Я мог бы исследовать тебя. Ты… со всех сторон особенный, куда ни прицелься. — Лучше не целься, — несколько более нервозно, чем собирался, предупредил Кси. — Я тебе не крестник и не всемогущий папуля крестника, сто раз говорил, что не дамся на опыты. А Амореса я просто недолюбливаю. Плевать на все его заслуги. — Малыш, ты ненавидишь всю медицину, и я могу это понять — потому что она тебе не помогла. — Да никто и ни в чём не помогал! Кроме Энджи… особенно когда он перестал колоться. — Ну, если учесть, что у тебя ни с кем особенно отношения не задались… — Хэлл примирительно улыбнулся. — Помнится, ты и меня ненавидел. Не хотел, чтоб я лез в твою тонкую инженерию, не хотел переезжать, цеплялся за Марс зубами и когтями, сутками запирался в серверной. — Я и сейчас с удовольствием запираюсь. К чему ты клонишь? — Ты ведёшь себя не так, как подавляющее большинство из разумного сообщества Изменчивых. Да ты и понятие сообщества не признаешь по сути, тебе не нужна общность, клановость, коллегиальность и сотрудничество. Ты откололся от родных, добровольно стал парией. То есть тебя бы так назвали, живи ты бобылём под компьютерным столом, одевайся в лохмотья и питайся лапшой быстрого приготовления. Но Ангел спас тебя от последствий отчуждения, избавил от презрения и настороженности своих. Стал и ширмой, и щитом. В его руках ты продолжаешь быть одиночкой, фриком, «странненьким». Однако никто не осуждает такое поведение и не брезгует тобой, потому что ты знаменит, богат и гениален. Ты нашёл себе применение, принёс пользу народу, будучи дистанцированным от него, диссимилированным. — Просто скажи, к чему ты клонишь. — Ты ведёшь себя как человек. Ты стал таким, какими могут быть лишь они. Да-да — я говорю не только о местных, но и о ваших Мертвителях. Хоть мировые религии, политика и экономика всегда стремились сохранить человека как животное стадное, неумолимая эволюция привела его к высшей точке развития — к осознанию собственного одиночества. Экзистенция человека — это стены, которые воздвигнуты между ним и любым другим живым существом. Мозг человеческий устроен так, чтобы правильно обрабатывать только собственные внутренние сигналы. Из внешнего мира он получает лишь иллюзии и искажения. Он живёт в непонимании, в дисгармонии со всем миром. И целую жизнь занимается тем, что ищет некую истину или высший смысл, что приведут его к равновесию и гармонии. Ты — такой индивид, Ксавьер. И тебя поразил человеческий недуг. — Славно. И что ты предлагаешь? Пойти к ним? У них попросить помощи? Как будто они располагают какими-то другими лекарствами, средствами помощнее… — Кси звучно фыркнул. — У них тоже всего лишь таблетки и микстурки. Снимают симптом. Не лечат болезнь. Не знают очага, не знают первопричину. — Ну… ты мог бы найти лекарство сам. Изобрести его, стать четырежды гением. Изучить людей, увидеть то, чего не видят они. Возможно, выход у них маячит под носом! Но некому указать, пальцем ткнуть. Может, тебе всего лишь нужно посмотреть, как они живут. Твой цепкий аналитический ум, он же создан для решения таких головоломок. — А как они живут? Разве есть отличия? Земля — одна. Её ресурсы, её климат, все поставленные ею условия равны. — Ты не был в их домах, Ксавьер, ты не знаком с их бытом. Ты… Давай начистоту. Разве кто-то из оборотней в принципе интересовался людьми? Хороший Мертвитель — дохлый Мертвитель. Правильный город — дотла выжженный город. Вот и все ваши познания о человеческом бытие. И здесь, в новой реальности, тщательно отгороженные от новых, вполне мирно настроенных людей, вы не стремитесь сделать новый шаг вперёд. Вам и незачем, как бы. Всем… кроме тебя. Кси, — мастер осторожно коснулся его руки, — головные боли не смертельны, но способны превратить жизнь в ад. То есть ад в худшем местечковом смысле, не хотел обидеть твоего тестя. Но тебе нужно лекарство. И ты пойдёшь на все, чтоб приблизиться к его изготовлению. — Что я должен предпринять? — хмуро вопросил программист, отпив наконец глоток из чашки. Белое пойло оказалось сладковатой, жирно обволакивающей горло массой, но совсем не противной. Он сделал второй глоток. — Понятия не имею, как завязывать знакомства. — Не торопись, не нужно сразу перескакивать к самому страшному. Сначала — книги. Узнаешь, какие бывают люди. Узнаешь, насколько они невзрачны и некрасивы. Каждый из вас, оборотней, из любого, самого захудалого клана — их мечта, их образец красоты, а уж ты — и вовсе живой идол для поклонения, существо, что породит в них тяжёлые формы мании, больные фантазии и навязчивые идеи. — Ты что, серьёзно? — Видишь, ты даже этого не знал. Люди… они обычны. Другого слова я просто не найду, оно самое точное. Из-за долгих веков беспорядочного скрещивания, ненужных мутаций генов и потерь бесценных фрагментов других генов вследствие болезней и миллиона вредных факторов воздействия то, что сейчас называется человеком — выродившийся его вариант. Жалкий огрызок. И речь я сейчас веду не только о внешней красоте. Они не только не блистают талантами, но всё чаще рождаются больными и увечными, а их общество способствует — вслед за биологической — духовной деградации. Люди живут в страданиях, мечтая о высотах, которых никогда не добьются, но которыми их дразнят единицы, добившиеся своего. Эти единицы задают тон для всего человечества, повергая его в жесточайшую фрустрацию, в вечное недовольство собой. И головные боли — капля в море их несчастий. — Как же они мне помогут, если медленно вымирают? Их путь в никуда — мой путь?! — Вовсе нет. Когда говоришь о совокупности людей в целом, они совершенно безлики, серы и неинтересны. Но как только берёшь одного — начинаются чудесные преображения. Ну вспомни хотя бы доктора Лиама. Разве он жалок? Или глуп? Или не достоин быть твоим психотерапевтом? А Питер? Ксавьер вздрогнул всем телом, чашка полетела из его разжавшихся пальцев. Хэлл поймал её за ручку у самого пола, она уцелела. Но белое содержимое расплескалось почти всё. — Извини, — тихо выдавил инженер. — Я не хотел… Давай только о Лиаме. — Он отличный парень, — без всякого выражения ответил Кси. — Но разве он не исключение? Люцифер выбирал его быть опиумным сосудом для возвращения… ну сам знаешь кого. Лиам настолько врос в наш мир, что перестал быть человеком, с моей точки зрения. А насчёт внешности: я никогда не умел понимать, что в ней особенно, а что — нет. Чем реже встречается признак, тем он ценнее, так? Почти все оборотни голубоглазы. Значит, карие глаза Лиама — это что-то с чем-то, восхитительно и волшебно? Но мы оба знаем, что это не так. Восприятие завязано на яркости и интенсивности цвета, на определённых «избранных» оттенках и на сочетании этих оттенков. То же касается черт лица, фигуры, походки, тембра голоса. Кто-то рождается покорять миллионы сердец. А кому-то — хорошо, если одно достанется. И ты хочешь, чтоб я пошёл к людям, выбрал себе из них жертву и сразил своей кошмарной идеальностью: золотом волос, драгоценными камнями глаз, телом, таким лёгким, что им свободно играет ветер. Чтобы вбил его по шею в землю, чтобы он сам себя похоронил, повесился, не снеся мук сравнения не в свою пользу. Ты хочешь, чтоб я стал его божеством на время своего хладнокровного исследования, вынул очаги стандартности из его башки, взвесил, на себя примерил, перемолол в жерновах абстрактного мышления и что-то понял. А он? Что поймёт он? Я не чудовище, чтобы лишать его права на правду, но я — чудовище, если эту правду таки озвучу. О чём я должен соврать, Хэлл? Боги не спускаются к смертным просто так. Если он не будет туп как пробка, раньше или позже он спросит меня: «Зачем?» — И снова я поражаюсь тебе, белый удав. Забудь о гуманизме, сосредоточься на проблеме. Я знаю, что боль злит, отвлекает, делает повышенно раздражительным и усталым. Но сейчас я принесу тебе другую чашку лекарства, и голова перестанет досаждать тебе, по крайней мере, до утра. Мы закончим заседание, ты отправишься домой на заслуженный сон. А потом я сам помогу тебе найти первую жертву. Да, их будет много. Целое кладбище чьих-то робких надежд на светлое будущее. — Кстати, о «светлом», — Ксавьер позволил обнять себя и потащить к секции лифтов. — Что за странное лекарство? Почему такое белое? — Растолок в ступке мел и залил глицерином. Шутка. Не важно. Это плацебо, Кси. Ведь таблетку человечьего ацетаминофена ты тайком проглотил перед самым выходом из серверной, не так ли? — Мастер… — нежная фарфоровая кожа оборотня в момент стала пунцовой. — Да как ты узнал вообще?! — Подсчитал время, за которое ты перестал морщиться и трогать свои виски. Простая арифметика, — Хэлл довольно нажал на кнопку своего этажа. Створки лифта бесшумно захлопнулись.