Сделка

      Очень уж утомительна жалость, когда жалость бесполезна…       Альбер Камю. "Чума"       За окном больницы постепенно вступало в свои права восходящее солнце. Оно медленно виднелось на горизонте, рассеивая темные тучи в небе. Рассветы и закаты в этом городе просто волшебны благодаря морю, конечно. И парень, что сидел возле того самого окна, помнил это всякий раз воспроизводя в памяти картинку. Теперь, таких картинок стало много. Память – единственное, что осталось у него, и только благодаря этому он мог представлять себе рассветы, море, заботливые глаза матери и шелковые волосы жены. Память – единственный источник, откуда он черпал свое видение жизни, пейзажи и очертания лиц, дорогих ему людей. Ведь отныне он не видит ничего кроме тьмы, которая теперь будет преследовать его до конца жизни.       Костя глубоко вздохнул, сожалея, что раньше не ценил красоты, которая таилась вокруг него. Но сейчас будто бы открылось второе дыхание. Во время прогулок он жадно ловил каждую секунду наедине с природой: завывание ветра, чьи-то шаги по давно опавшей листве и легкий морозец, заставляющий почувствовать, как руки покалывают. Парню нравились прогулки, на которые вывозила его сиделка. Ее звали Надежда. Горькая ирония, не так ли? Ведь парень давно перестал надеяться, а тут появилась она. Надя почти всегда молчала, и это ему нравилось больше всего. Ведь в эти моменты «общения с людьми» он не чувствовал жалости или печали к себе, как это происходило с женой и матерью. Но Костя не винил их, они всегда пытались развеселить его, наигранно смеялись и рассказывали глупые истории из жизни, пряча от него истинные эмоции. Но прятать получалось все хуже и хуже, и слишком уж он их хорошо знал, чтобы они скрыли от него очевидное. Это было слишком. Видеть, как страдает мать, оплакивая своего новоиспеченного сына – инвалида; как винит себя жена, отчаянно пытаясь помочь ему. И каждая встреча причиняла ему только боль. Нескончаемую боль, которая разъедала его как снаружи, так и внутри. Седые волоски появились на его голове за какие-то несколько месяцев, темные круги под глазами от бессонных ночей и отвращение... отвращение к самому себе. За свою беспомощность, за свое жалкое существование, способное лишь на то, чтобы позволять всем возить себя на коляске, открывать рот, когда кормят и постоянно просить о помощи. Парень ненавидел себя. Ежедневно, он заново учился все делать сам, будто бы он маленький ребенок. И это угнетало его все больше.       Три. Три раза он пытался покончить с собой, выжидая, когда, наконец, останется один. Но все три проклятые попытки прекратить это существование потерпели полный провал. И его угнетающие мысли, вновь завладевали им с еще большей силой. Костя не считал себя сильным, он прекрасно знал, как тяжело дается ему принятие собственных трудностей. Он часто сдавался, опуская руки в ненужный момент, что делало его абсолютной противоположностью Ники. И признаться, винил во всем мать, а не себя самого. Ведь с самого детства она слишком любила его и весьма часто баловала. Парень, конечно, тоже любил свою мать, но понимал, что ее рьяная опека сыграла в его жизни большую роль. Слишком поздно, что либо менять, он тот кем является, и так будет всегда.       Костя долго метался в поисках правильного решения. И все же, выдвинул главному врачу свои условия: он больше не хотел видеть своих женщин – ни мать, ни жену. Слишком тяжело ему давались их визиты. Слышать в их голосе эти паршивые жалостливые нотки и знать, что в данный момент они тихо плачут, в тайне смахивая платком слезинки. Возможно, когда-нибудь он станет сдержанней, свыкнется с мыслью о том, что навсегда останется таким жалким, но не сейчас. В его жизни осталась лишь одна надежда – тихая девушка, готовившая ему сейчас чай. И это очень успокаивало его. Никаких истерик, слез и упреков, только еле слышный звон ложки об кружку, которой Надежда размешивала сахар.       Вряд ли парень представлял себя в свои двадцать четыре, прикованным к инвалидному креслу и слепым. Он ненавидел себя, не хотел помощи от близких, да и в общем, наверное, ничего не хотел. В его жизнь вошла глубокая апатия, ко всему, что происходило в его жизни. Парень с трудом вспоминал события, произошедшие перед страшной аварией. Лишь какие-то обрывки фраз, упреки и обвинения. Но это все ничто, по сравнению с давно пустыми глазами жены. Все обидные слова и скандал в целом просто мерк, с ее глазами, будто кукольными и такими пустыми. Брак катился ко всем чертям. Косте было ничтожно мало ее вкусных ужинов, теплых улыбок и мирного общения. Он знал ее совсем другой – сумасшедшей, сводящей с ума своими поступками, с горящими глазами. Все теряли голову от одного только ее вида, и он потерял, как и все остальные. Эта девчонка, была просто адской смесью. Милое личико привлекало взгляды, но что по-настоящему цепляло, так дерзость ее характера. Что говорить, он у нее просто был, в отличие от других. Ника была живой, что так манило к ней окружающих. И она стала его, парень завладел ей, узаконив их брак. Но, стало быть, не завладел ее сердцем. Он гордился, что рядом с ним такое сокровище и любил ее всей душой. Но искренне недоумевал, отчего же тогда у них все не ладится? С каждым месяцем, ее огонь внутри угасал, превращая ее лишь в куколку, но всецело его куколку. И с каждым проклятым месяцем он желал остроты ощущений, того, что даровало бы ему силы и несравнимое удовольствие. То, что как оказалось, Ника не смогла ему дать. Она была очень хорошим другом, поддерживая его в работе, в быту и в жизни. Ника была его опорой, его каменной стеной, его второй матерью. Но чего он по-настоящему хотел, так это того, чтобы она была для него прежней. Вновь, представляя себе ее темно-русые пряди, зелено-карие глаза и тоненькую талию, он понимал, насколько же сильно скучает. Но холод, сквозивший в их отношениях, как огромная дыра, пробитая его неоправданными ожиданиями, мешала жить. Жить с ней.       Погрузившись в свои воспоминания, Костя даже не услышал приближающиеся шаги Нади. Она всегда ступала тихими, аккуратными шажками, напоминая ему балерину.       – Кость нам пора на прогулку. Давай-ка оденем тебя потеплее, там ветер поднялся, – еле слышно сказала Надежда, прикасаясь к плечу теплыми пальцами.       Парень молчал, привыкший, что сиделка поймет его без лишних слов. Лишь протянул ей руки, помогая нацепить куртку. Признаться, он вообще не любил разговаривать, только думать, размышлять о былом, перебирая в памяти хоть какие-то моменты прошлого. А еще, ему хотелось ходить. Он хотел, чтобы его безжизненные ноги, вновь обрели силу. Хотел ощущать подошву своих ботинок, чувствовать шелест, почти мертвой листвы под ногами, слышать свои шаги. Порой, он представлял себе, как во время майского дождя, он снял бы свои туфли и босиком зашагал бы по улице, игнорируя удивленные взгляды прохожих. Но больше всего, мечтал о том, как ощутит под своими ногами гальку, которую небрежно омывают волны. Впрочем, это были лишь мечты, ничем не подкрепленные, глупые мечты, которым не суждено было сбыться.       Вдохнув полной грудью свежий утренний воздух, губы Кости тронула едва заметная улыбка. Он с трудом переносил больничный запах, пропитанный спиртом и лекарствами. Мертвой стерильностью и пустыми утешениями. Казалось, что в палате вообще мало воздуха, слишком душно. Невыносимо. Впрочем, это могли быть его мысли, душившие его в стенах этой больницы особенно сильно. Надя вновь следовала привычным маршрутом, который так запомнился парню, наверняка останавливаясь, возле длинной беседки с видом на море.       – Вот мы и приехали, – привычным, заботливым тоном произнесла девушка, накидывая на ноги теплый плед, будто бы парень, что-то чувствует.       – Расскажи мне, – тихо сказал Костя, обращаясь к сиделке. И она знала, непременно знала, что таят в себе эти слова.       Немного помедлив, будто собираясь с мыслями, она монотонно произнесла:       – Думаю, сегодня будет холодней обычного. Небо затянуто тучами, но солнце все-таки виднеется, пробивается сквозь темно-фиолетовые разводы. Чувствуешь? Ветер поднялся. Даже отсюда можно разглядеть, что море взбушевалось.       Костя вновь молчит, создавая у себя в голове пейзаж, который описала девушка. Он жил лишь этими двумя часами, которые позволяли ему прогуливаться вместе с сиделкой утром и вечером. Прислушиваясь к каждому шороху, он пытался прочувствовать все.       – Представляешь, метеорологи предсказывают снег. Снег у нас, в Новороссийске. Даже и не вспомню, когда последний раз он тут был. Я думаю, тебе бы понравился снег, ты ощутил бы его на лице, на руках. Испытал бы, как снежинки медленно превращаются в холодные капли, – снова услышал он тихий голос девушки.       – Да. Это было бы... здорово, – тихо ответил парень, вцепляясь в краешки колючего пледа.       Он заставлял себя полюбить этот мир, не видя его, но чувствуя. Переступая через свои слабости, он пытался бороться со своими страхами. Он искоренял в себе малейший намек на спасение, убивая его на корню. И знал, что так будет правильнее. Гораздо важнее, принять себя таким, какой он стал. Научиться жить в согласии с собой и, наконец, перестать ненавидеть себя. И каждая прогулка дарила ему крошечную, но такую значимую легкость, что на миг, ему снова хотелось жить. Но лишь на миг...