Игрушка.

Разлепляю глаза. Солнца нет, вместо него небо держит свинцовые тучи. Окно так и осталось открытым, шёлковые шторы разлетались от ветра, достигая кровати. Пытаюсь повернуться, суставы нервно подергивает. Видимо, уснула в неудобном положении, вот и затекли. Я встаю и щурюсь, небо слишком яркое. Выхожу из комнаты. Хочется крикнуть : «кто-нибудь дома есть?», а потом замечаю папу за столом. По всем признакам он спит. Да и лежащие рядом бутылки говорят об этом же. И тут до меня всё доходит, тут я всё понимаю. Мне хочется забиться куда-нибудь, держа в руках телефон и судорожно набирать знакомый номер Джерарда Уолберга. А потом вспоминаю, что его нет. Хочется крикнуть маме, кинуться к ней. Потом понимаю. Её ведь тоже нет. Осела на пол, зажавшись в угол, будто кроме него ничего и не поможет. Рядом (как раз в такт с падением моего тела) падает очередная бутылка, опустошённая отцом. Нет, нет, нет! Я трясу головой, лишь бы избавиться от гнусных мыслей. Они ведь заполняют моё воображение, мой мозг, постепенно сжирая его и дробя на куски. Боли-то всё равно, на то она и боль. А знаете, как люди затушат такую боль? Никак. Либо убиваются, либо спиваются, либо становятся наркоманами. По сути дела, это всё одно и то же. Просто разные ощущения. Подумываю над этим. Вместо действий, я начинаю смеяться. Я дико смеюсь, взахлёб. Кажется, у меня истерика. Она доходит до того, что по щекам текут слёзы, то ли от смеха, то ли от страданий, а может, и вовсе от всего сразу. Давно я не плакала. Да и не смеялась. Прижимаю лицо к коленкам, продолжаю смеяться, не вытираю слёз.Нет, немного хлюпаю и трусь об ладонь, потом улыбаюсь и встаю с блестящего паркета на свои две. Внезапный храп папы будто выводит меня из оцепенения, из смеха и текущим по бледным щекам слёз. Мне становится не дико смешно, а дико, просто дико и начинаю злиться, то ли на себя, то ли на отца, то ли на весь мир вообще. С не понятно откуда взявшейся силой, оттягиваю за ворот рубашки отца, чуть не лишив его единственного источника через который поступает всё - горла. Тот откашливается и фыркает, пробуждаясь от неприятных ощущений. Трясёт своей головой и снова падает - этой же головой - на стол, так и не удосужившись проснуться. Я ору на него, срываю глотку, лишь бы этот урод всё слышал. А причём здесь, собственно, отец? Он - то не виноват, но не я сейчас решаю, кто виноват, а кто нет. - Вставай, блять, вставай! Ты слышишь?! ВСТАНЬ! Бесполезно. Настолько бесполезно, что начинаю кричать в воздух, в потолок,в стены. Руки сами открывают первые попавшиеся дверки и шкафчики. О, нож. Меня трясёт, как в лихорадке, а из глаз вновь текут слёзы, обжигая сильнее, чем резкая боль от ножа, скользнувшего по руке. Впиваюсь ногтями в столешницу, а потом - просто так - кричу и кидаю нож в стену, да так сильно, что тот втыкается в преграду и опасно покачивает железным лезвицем. Что бы еще кинуть? Может, ещё пару ножей? Может ещё и вилки с ложками? Сами шкафы? Папу, в конце концов?! Очень неплохая идея, я бы подолбила его башкой об стену! Внезапно всё это исчезает. Пыл уходит на нет, слёзы слишком быстро высыхают. Осознанность того, что я наделала настигает меня. Что я наделала? Мы слишком любим свои речи. Думаем, что мы те, те из немногих, из "избранных", что нет нам места среди простых смертных. Думаем, что нас никто не понимает, ведь мы же главные, мы же не такие, как все. А давайте делать паузы в словах? Давайте будем смотреть чуть внимательней, дышать чуть тише, слышать чуть чётче, рассказывать стихов чуть больше, любить чуть сильнее, а быть одинокими - чуть меньше. И не ждать чуда, спустившегося с небес, ведь особых чудес не бывает. Да и что вы вообще подразумеваете под словом «чудеса»? Чудо - это не единорог, проскакавший мимо тебя и облевавший радугой. Чудо - когда сам видишь, как растут твои дети. Чудо - когда видишь улыбки на лицах родных. Чудо - когда ты спас кого-то, а потом не просишь ничего, ведь тебе хорошо только от мысли, что кто-то жив и рад. Чудо - когда ты просто знаешь, что счастлив. В моей жизни ещё не было чудес. Изнутри что-то раздирает на рваные куски. Наверное, душа. Я вздыхаю, утираю остатки слёз, беру в руки куртку и, хлопнув дверью, выхожу на улицу. Плевать, куда идти, лишь бы идти. Идти и не останавливаться, даже на крики: «Эй, ты! Смотри, на красный ведь идёшь!» И что, что на красный? Хоть на фиолетовый. Кстати, надо будет предложить правительству идею о фиолетовом цвете светофора. Представьте: красный - стоять, жёлтый - приготовиться, зелёный - идти, а фиолетовый - это для тех, кто опущен или унижен, романтик или одинокий поэт, человек с наушниками или чудак. Эти люди могли бы идти на фиолетовый, даже не смотря на дорогу. Всем бы просто не было до них дела. Просто все бы вздыхали. Их бы спрашивали: «Ты чего?», а им в ответ, немного раздраженно, отвечали бы: «Опять фиолетовый. Очередной чудак идёт.» Только всё это не так. Никто даже не удосужится послушать. Ну как же, куда занятым проблемами страны слушать предложения шестнадцатилетней девчонки, в один миг лишившейся и друга, и матери. Продолжаю идти, думая над своими словами и фразами. Потом поглядываю на наручные часы. Ровно семь часов вечера. Время слишком быстро бежит, не замечаете? Быстрее, чем сам человек. Уверяю вас, если бы человек и Время состязались в беге или, к примеру, участвовали в марафоне, то Время бы обогнало, да и перегнало бы в два счёта. Перегнало, оставив измученного человека на пол пути, не дав сказать важного, не дав сделать сильного, не дав обнять нужного. Перечёркивает его, как полоса финиша - раз и навсегда. Честно говоря, чертовски захотелось покурить. Мысль нахожу неплохой, поэтому, заворачиваю за угол, в первый попавшийся магазинчик, покупаю пачку сигарет, зажигалку и выхожу обратно на улицу. Неумелые пальцы рук поджигают кончик сигареты. Сначала откашливаюсь, всё попадает не в то горло, потом привыкаю. Никотин заполняет лёгкие, вытесняя чистый и свежий воздух, который я так недавно называла «едким дымом». Сейчас все меняется: никотин становится чистым и свежим воздухом для меня, а вот чистый и свежий воздух - никотином. Медленно, затяжка за затяжкой сигареты, одна за другой, заканчиваются. Пачка почти пуста. По пути попадается невысокое здание, у меня появляется мысль о том, что пора бы стать ближе к небу. С откуда-то взявшейся ухмылкой, убираю белую пачку в карманы куртки, поднимаю руку и достаю до железной подвесной лестницы, опускаю её на грязную землю, а сама взбираюсь по ней аж до крыши. Вот и сама крыша. Здесь никого нет, кроме мусора, лежачего около двери, да неба со свинцовыми тучами. Что мне хочется сделать? Чего же я хочу? Погибнуть, пока не поздно. Возможно, прыгнуть с этой же крыши, а потом, когда дух уже выйдет из тела, смотреть, как его отбирают от асфальта. Да какое погибнуть, чёрт вас подери. Я уже погибла. Нету меня, нет. Я - ходячий гроб, я - зомби, я - мертвец,твёрдо стоящий на ногах. Всё, что я хотела - погибло, умерло. Теперь хотеть нечего. Подхожу к краю крыши, свешиваю ноги. Внизу шелестят машины, проходят люди, даже не удосужившись поднять глаза вверх и даже не зная о том, что о них сейчас думают. Сзади послышался шорох. Из под коробки вылезла бродячая собака: тощая, грязная и несчастная. Она подходит ко мне, наверняка думая, что я что-то принесла для неё. Глаза большие и грустные. Бедняга, о ней никто не заботится. - Что, дорогая, тоже некуда податься? - тихим шёпотом, будто самой себе говорю, спрашиваю я, достав из уже потёртой пачки очередную палочку с зарядом никотина. Она ничего не отвечает. Даже если могла, то не ответила бы. Просто садиться рядом и смотрит на дальние крыши домой. Возможно, что где-нибудь дальше, через двадцать, тридцать, сорок крыш сидит такой же мудак, как и я. Смотрит точно так же вниз, вверх, общается с такой же собакой. Думает о сделанных вещах в его жизни, о не сделанных тоже. Покуривает Marlboro. И бестактно улыбается в самые ненужные моменты. Возможно, что он даже рядом. Не за сорок крыш отсюда, а за одну. Даже, может, где-то через дом-два. Небо красится в темные тона, тучи уступают место чистому небу. Мало-помалу, под моими ногами там, на земле, загораются яркие фонарики и лампочки, всякие флажки и гирлянды. На волосы падает что-то микроскопически маленькое и холодное. Я поднимаю голову. Это снег. А то, что упало - снежинки, маленькие хлопья начинающегося снегопада. - Сегодня что, какой-то крутой день? Мне все-таки кажется, что сегодня даже Господь слышит меня. Я замечаю листовку под своей подошвой, на которой большими красными буквами шла надпись: «Счастливого Рождества!» - Слышал? Рождество, чудный, сегодня Рождество. - разговаривать с псом по сути дела приятно, он ведь понимает тебя. Я встаю на ноги и смотрю вдаль, где виднелся Всемирный торговый центр, а Северная и Южная башни маячили над снегом, как плот над водой. - Вот там, - я показываю пальцем на небоскрёбы. - там зажравшиеся мудилы с жирными кошельками и такими же жирными мордами. Вот они празднуют своё Рождество дома, с семьей. А потом, через дня два, они вернутся к своей чёртовой работе, опять забудут о семье, понимаешь? - мне опять смешно, я начинаю рвать глотку, лишь бы высмеяться.-Надеюсь, что вы сдохните раньше, чем остаток нормальных людей в нашем мире. С Рождество, мудло! Досмеявшись, я треплю пса по морде и сажусь обратно. Если пока не удается позаботиться о людях, то хотя бы позабочусь о собаке. Тем более, что она слушает гораздо внимательнее.