Под стеклом

- … Мать, надо отдать ей должное, восприняла новость вполне стойко. Прим вообще сначала решила, что нам дом в Капитолии подарили... Китнисс сидела у старой покосившейся ограды и, облокотившись на поваленное рядом дерево, смотрела на надгробие. Большой потрескавшийся валун из цельного рабута сегодня утром умылся снегопадом и теперь сиял своими неровными гранями. Отец часто рассказывал маленькой Китнисс волшебные истории о камнях и их свойствах. Рабут был его любимым камнем. - Я не знаю, как нам теперь... На Жатве было страшно, а сейчас просто... Китнисс выдохнула неровными толчками. К горлу подступил горький комок, в носу мучительно защипало. - Самое... самое ужасное — что я больше никогда не увижу Прим и маму... Я уже один раз... Две слезинки скользнули по щекам и покатились к подбородку. Китнисс зло смахнула их и снова зашептала: - Я уже уходила и думала, что не вернусь! Я... знала все про эту смерть! Я... Воздух был морозным и при этом влажным, вдыхать его было больно. Нос опух и покраснел, глаза горели огнем. Все лицо казалось каким-то одутловатым, чужим. «После Игр я стала слишком много плакать...». - Я боролась как могла, я знала как! Я.. знала, как спастись, хоть и не верила, что получится! Были правила, был план, был выбор! Была надежда! А теперь... Где-то за рекой таял одинокий звук свирели. Стил, наверное. Неугомонный парень. Когда-нибудь его накажут... В Дистриктах не поощрялось открытое занятие музыкой или чем-либо еще, что может как-то объединить или утешить людей. Тем более нельзя было уходить в лес. Но миротворцы Двенадцатого Дистрикта были сравнительно человечными (или ленивыми) - они закрывали глаза на многое. Например, на то, что в заборе, отделявшем лес и город, есть дыры в человеческий рост. На то, что ток по нему пускают всего лишь три часа в день вместо двадцати четырех. На то, что в Котле жители нередко торгуют тем, что добудут в лесу — сами же миротворцы частенько прикупали у Китнисс белок... - Пап, что мне делать?.. Китнисс заботливо смахнула с надгробия тонкий слой снежинок. Перчатки намокли, ладоням стало холодно. Китнисс приложила их к распаленным щекам. - Что теперь с нами будет?.. Как крысы под стеклом в лабораториях Капитолия — дышать по приказу... Я теперь ни жить, ни умереть свободно не смогу, папа! Хотелось зарыдать в голос и убежать прочь с холма: через лес, через реку - куда угодно, только прочь — прочь от Президента Сноу с его розами, от Капитолия с их раскрашенными, безумными жителями, прочь от Шлака и Котла, от войны, восстаний, от всех прошлых и будущих Игр, от всей этой крови и бессмысленных смертей... Девушка стояла на склоне у ограды, глотала бегущие тонкой струйкой слезы и, оглядывая каждый уголок родного леса, прощалась с ним: с этим Холмом Молчания, на котором за это время появилось столько новых могил, с озером за опушкой — их с отцом озером! - и с ручьем, столько раз выводившим ее из чащи, со стремниной на Севере, в которой чуть не утонула в детстве, с одиноким дубом на краю Западного бурелома — на краю их шахтерского мира. Китнисс не прощалась в прошлый раз, после Жатвы — не было времени, да и не нужно было. Она все равно вернулась бы — либо домой, либо на Холм, к отцу. А теперь ее на всю оставшуюся жизнь запрут в аквариуме и заставят дышать и думать по приказу — в угоду этому чудовищу Сноу... Свирель завела знакомую, но давно позабытую мелодию. Песнь Долины. Она гулко разливалась над лесом, переливалась, звенела — и Китнисс показалось, что весь лес замер, - словно запел отец. Мелодия лилась над верхушками деревьев — и вдруг ее подхватили сойки. Они столько времени молчали — без отца нечего было петь. А сейчас... Звонкий, чистый как ручей, поток голосов искрился над лесом, и Китнисс почувствовала, как слезы высыхают, комок в горле тает. Она справится. Мать и Прим не тронут, если она будет играть по сценарию. Значит, будем играть. Будем играть столько, сколько понадобится, мистер Президент. И вам назначен срок. И я дождусь, мистер Президент. Я сама брошу розу вам в могилу. - Я клянусь тебе, папа, я дождусь. *** Миссис Руни снова подоткнула одеяло. Иветту мучает жар, и она постоянно сбрасывает плед, а в доме сквозняки. Эта простуда не кончается уже третью неделю - не от того ли у Малперт Руни так щемит сердце? Девочка все время спит, прерывисто дышит и по вечерам заливается совершенно сухим, но страшным, тяжелым кашлем. Имбирчатый лист, морошка и малина, медовые склятки, брусничный морс, настойка на рябине, компрессы, парной картофель... Ничего не помогает! Миссис Эвердин вчера поила ее своими лекарствами, давала какие-то таблетки. И все равно ничего, ничего не изменилось! Иветта горит, и ее худенькое личико становится все бледнее... Господи, не отнимай мою девочку!.. Иветта приоткрыла глаза и сквозь припухшие веки поглядела на мать. Миссис Руни бросилась к ней и зашептала: - Иви, милая, как ты? Что-нибудь болит? - Пить хочу... - чуть слышно прошелестела Иветта сквозь слипшиеся от сухости губы. Обе косички расплелись, и выбившиеся прядки, склеившись, торчали во все стороны, залезая в рот, в глаза, в нос. Иви хотела заправить их за уши, но не смогла поднять руку: по всему телу разливалась кипящая, бурлящая тяжесть. - Сейчас, милая, сейчас... Малперт Руни всегда знала, как нужно поступать. Стивен Руни с самого первого дня их супружества не оспаривал первенства жены, признавая за ней право принимать окончательное решение. И Малперт была рада этому. Все 19 лет лет брака она твердо знала, как нужно делать в самых разных ситуациях: где достать семян, кому продать платье, из которого выросла Иви, куда деть старую козу. Она рассказывала соседкам, какой настой поможет от зубной боли и откуда взять корпянку краелистную, давала советы по воспитанию детей, мирила поссорившихся и журила виноватых. Она знала все. Кроме того, как спасти собственных дочерей. Стеллу не должны были выбрать тогда. Руни никогда не брали тессеров, не занимались незаконной охотой. Они никогда не нарушали чертов закон. В случайность выбираемых имен Малперт не верила. Не верила - до той проклятой Жатвы... Из рук выпала бутылочка с перечным маслом, и безобразное пятно расплылось на коврике посреди комнаты. Миссис Руни прикрыла рот ладонью и уставилась на пятно. Когда-то давно, в какой-то другой жизни, она бы бросилась замачивать коврик в воде с кремниевым камнем, потерла бы его с содой и вывесила сохнуть на солнце. От пятна не осталось бы и следа, как и от воспоминания о нем. А теперь... да пусть хоть весь дом в пятнах! Пропади оно все пропадом, это хозяйство! Малперт в сердцах сорвала с пояса передник, скомкала и бросила его прямо на пятно. Господи, не отнимай мою девочку! Мою единственную девочку!.. *** Кристофер Сэйдж никогда не был тщеславным. Его не прельщали ни многословные, но в общем-то пустые приветственные речи, ни безвкусные букеты цветов от совершенно незнакомых и, если честно, безразличных ему людей, ни лебезящие ужимки присланного управлением проводника. Вероятно, каждый управляющий каждого Дистрикта получил указание из самого Капитолия: встречать по первому разряду, исполнять все указания и содействовать по мере возможности. Но, конечно, многие решили, что лучше перестараться, чем не угодить, и в результате в некоторых Дистриктах встреча попросту превратилась в фарс. Например, в первом Дистрикте его ожидал автомобиль с водителем, который развозил его по адресам. Удобно, конечно, но уж слишком вычурную машину выбрали для этой цели: в каких-то немыслимых рисунках и украшениях, с неведомо зачем прикрепленными фонарями. Во Втором вообще случилось нечто невообразимое. Его приветствовала юная, едва ли совершеннолетняя, дева, с ног до головы укутанная в шифон (это зимой!), - она неотступно следовала за ним и постоянно твердила, что готова исполнить любое его желание. Кристофер только на третий день смог уговорить это несчастное дитя успокоиться и поверить, что он не собирается докладывать в Капитолий о том, что она ни разу так и не выполнила ни одного его желания. За кого они все его принимают, в конце концов?! В Четвертом его пытались закормить всеми возможными блюдами из рыбы - будто целый день врач, в основном, ест... В остальных Дистриктах его встречали тише, без оваций и безумных приветственных жестов, но все равно почти каждый житель, как мог, пытался показать ему свое расположение. Казалось, что новость о его приезде прошла через испорченный телефон: управляющие Дистриктов перепутали его с кем-то другим - с кем-то, кто мог бы улучшить их жизнь, что бы это ни значило. Но в этом, последнем, Двенадцатом Дистрикте, все было как раз наоборот. Как будто вообще никто даже и не подозревал, что к ним приезжает врач из Капитолия, которому необходимо проинспектировать каждый дом на наличие болезней, травм и всего прочего. Да сам станционный смотритель, кажется, был не в курсе, что сегодня утром к нему в гости заедет поезд. Охрана станции лениво просмотрела записи, позевывая, провела Криса по уровням досмотра, и, наконец, отпустила с миром. Следовало найти управляющего, чтобы все-таки узнать, приготовлено ли вообще ему где-нибудь жилье. Крис вскинул рюкзак на плечи, взял кофр с инструментами и поплелся по дороге вглубь деревни. «Пожалуй, автомобиль был не худшей идеей», - подумалось ему, когда левый ботинок внезапно соскользнул по ледяному насту в глубокую грязную лужу. Сразу стало мокро, холодно и мерзко, и мелкий снежок, садившийся ему на лицо, показался отвратительно колючим и неприятным. - Нежным созданием ты стал в Капитолии, Кристофер, — сказал Сэйдж сам себе и добавил, осматривая щель между подошвой и прошитой, вроде бы, основой: - И снова купил хреновые ботинки!