Брань воронья

Тонкие пальцы царапали мрамор. Москва плавно спустилась в холл, на ходу поправляя ажурные перчатки.  — Сколько там веков Вашингтону? Анна бросила мимолётный взгляд в зеркало и небрежно поправила эмалированную заколку, драгоценность ювелирного дома Карла Фаберже. Брагинский коротко улыбнулся: — Чуть больше века. — Ах, какая жалость, а я недавно выкинула игрушки Питера! — Ты совершенно бестактна. — Пригласи Петера, он говорит, как пишет, слова его лоснятся. Гости ценят, все довольны. Да и к тому же это он теперь столица. Москва зло сверкнула глазами и с вызовом посмотрела на Ивана, тот лишь покачал головой. — И почему ты каждый раз так сопротивляешься? — А как же без этого? Ведь, согласись, иначе совершенно неинтересно. Женщина с довольной ухмылкой закуталась в серебристую шаль. — Брось, дорогая, император бы не перенёс столицу, не будь на то веской причины. — Да-да, не начинай, экономика, политика, выход к Балтийскому морю, всё это дела Великого Петра. Мы ведь теперь живём, как Европа. — Это дорога в будущее. Лучшее будущее. У Брагинского глаза заволокись легкой дымкой, на губах появилась та самая блуждающая улыбка. Ей не нравилось видеть его таким — в нём появлялось что-то чужое. Будто бы он знал больше других. Возможно ли такое? — Кто может знать, что произойдёт через неделю, месяц. Что уж говорить о десятилетиях… Москва нервно засмеялась, когда он обернулся к ней, и снова чужой взгляд, такой голодный, глубокий и тёмный. «Что ж ты за зверь-то такой?!» — как-то отчаянно захотелось побить его по щекам, может, тогда бы очнулся. Нет, нельзя, надо говорить о том, что его цепляет. Напустив на себя вид разъярённой бестии, она уперла руки в бока и начала: — Лучшее будущее, значит? А у них ведь там процветают оргии и содомия, так давай будем так же развлекаться, так сказать, по-современному. Ты с Наташей и Олей, а я, пожалуй, развлекусь с Питером и Киевом. Вроде тебе и Китай приглянулся, ну, а то, что он мужчина — пустяки, это ведь всё на благо страны! Резкая боль обожгла щёку и Анна, тихо всхлипнув, сползла по стене, царапая обнаженную кожу. Горло сдавил страх, и потому она не посмела поднять голову. Ей не выдержать его разрушительного гнева: её шея слишком тонкая, а запястья слишком хрупкие. «Только ради тебя…», — она могла и потерпеть. Тому, кто горел много раз, сгореть ещё один — пустяки. Брагинский склонился над ней и, чеканя каждое грозное слово, произнёс: — Не смей с таким пренебрежением говорить о моих сёстрах. Я многое тебе спускаю с рук: бесконечные, неразумные траты на тряпки, дворцы, званые ужины, твои истерики, капризы, но не это. Сёстры — это был удачный выбор. Россия выпрямился, резко развернулся на каблуках и зашагал к выходу. Его лицо снова было спокойно, только небольшая морщинка в переносице, да недобрый прищур в глазах выдавали скверное расположение духа. Уже выходя, он бросил через плечо: — Разговор закончен, хочешь ты или нет — ты откроешь бал, встретишь гостей с известным гостеприимством и улыбкой. Мне это нужно, а твои скрытые обиды меня не интересуют. Москва сдержанно кивнула. Когда он вышел, она рассмеялась. Да что ей эти балы: открыть один, закрыть другой… Главное, ей удалось вернуть его из какой-то темноты внутри. Подняв с пола свою шаль, она небрежно накинула её на плечи, та серебристым переливом побежала по рукам. Анна взглянула в зеркала, которые её окружали. Они ничего не видят, Брагинский ничего не видит. Неужели только она замечает, как Россия меняется? — Жалкие обманщики. Показывая только внешнюю оболочку, они не выворачивали наизнанку. А вдруг однажды она не сможет до него достучаться?