Брань воронья

      Огромные парадные залы, где слышатся только их шаги. Брагинский не настаивал на том, чтобы Гилберт остался тут, но у прусса не поворачивался язык, чтобы спросить напрямую — в этом странном доме существовали свои табу. Мужчина зло сверкнул глазами в сторону хозяина дома — во всём этом аде был виноват только Россия. Проигрыш брата стоил ему не только свободы, но и сил. И без того неестественная внешность выделилась за счёт выпирающих костей и заостренных черт тела. — Брагинский, мы тут будем одни что ли? Иван странно улыбнулся и отвёл взгляд. — Остальные не любят этот дом. Но, впрочем, иногда сюда приезжает Наташа, реже Ольга. — Республики не должны тебя посещать? Хотя бы по делам. — А, ты об этом. Я имел в виду по собственному желанию. — Тогда какого чёрта здесь делаю я, м? Россия засмеялся, не считая нужным отвечать. — Держи.       Байльшмидт небрежно швырнул папку на солидный дубовый стол и уже был готов уйти, как вдруг мир резко перевернулся. Перед глазами потемнело, дым едким змеем пролез в ноздри, сжимая легкие в крепком спазме. Мужчина удивленно шагнул назад, закашлявшись — рядом упала почерневшая от огня балка, рассыпавшись огненными соцветиями. Гилберт отскочил и резко обернулся. Увиденная сцена заставила Пруссию отдёрнуть протянутую руку. Всё. Всё в доме полыхало. Неистовое пламя, будто бы изголодавшийся, скользкий демон, пожирало золотую лепнину, крепкий каркас, уродуя, сдирая картины со стен, разбивая фарфоровые вазы. И посреди этой преисподние стоял Брагинский, безмолвно поднявший руки в жесте творца — огонь танцевал вокруг него. Прусс был не из робкого десятка, потому всё же поборол оцепенение и кинулся к русскому, но едва он прикоснулся к его холодной руке, как всё снова изменилось. И на него глядел всё тот же добродушный Россия, лишь уголки губ насмешливо приподнялись. — Что-то случилось? Гилберт спешно отдёрнул руку и отошёл от русского, оглядываясь — никаких следов пожара. Пруссия принял недовольный вид и возмутился: — Да у тебя весь пол гнилой, чуть не споткнулся, пришлось зацепиться за первый попавшийся предмет. И не дожидаясь ответа, мужчина пулей выскочил из зала и, только пролетев сквозь переплетённые коридоры, оперся спиной о голубые обои с золотыми львами и медленно выдохнул. В висках билась кровь. Этот дом ему определённо не нравился. Копоть на рукаве, призрачные пожары, кошмары по ночам — это всё стало странной обыденностью. Гилберт не мог объяснить, что с ним происходит, но осознавал, что люди называют это безумием. — Мир иногда меняется.       Брагинский тихо выдохнул эти слова у самого уха Гилберта и ушёл, скрипнув дверью. В каком-то слепом подчинении, не чувствуя своих рук, мужчина открыл ящик и из-под второго дна вынул Кольт. Холодная сталь приятно обожгла белую кожу на виске — пора проверить на прочность ту самую хваленую точность. Так тихо, что слышно птичий трёп за окном, там, наверное, утренний мороз. Отводимый курок легко поддался давлению, осталось только дать последний импульс мышцам и, может быть, тогда…? Здравая мысль отрезвила. Верно, он никогда не умрёт. По крайней мере, от пули в висок. «Грёбаный Брагинский. Знал бы, никогда не шагнул в этот дом», — устало подумал Пруссия и спрятал револьвер обратно.

«Здесь всё горит огнём»

— И тебе не одиноко в этом доме?       Пруссия лениво раскинулся на диване, свесив ногу и наблюдая из-под полуоткрытых ресниц. Он мог видеть только широкую спину Брагинского, который надел сегодня серый свитер крупной вязки. Байльшмидту на удивление нравилось, как Россия смотрится на фоне этих старых стен. Иван ненадолго поднял голову и, не поворачиваясь, ответил: — Нет.       Мужчина хмыкнул и отвернулся, пожалуй, он даже сделает вид, что поверил. Почему-то общество Брагинского стало ему куда приятнее четырёх бетонных стен. Наверное, это всё снег за окном и сквозняк на верхних этажах. Приходилось приспосабливаться. Прусс задремал, когда сквозь сон услышал разговор между Россией и Литвой, тот держался на удивление уверенно, даже дерзко: — Брагинский, я требую решения проблем моей страны! — Республики. Россия улыбнулся и подставил под подбородок кулак, продолжив: — И что же тебя так гложет, раз не побоялся сюда прийти? — Условия жизни моих граждан. Они страдают от голода и давления со стороны… — Не надо мне тут загонять про «условия жизни». В Прибалтике они куда лучше, чем в остальном Союзе. Недавно отправляли группу петербуржцев к вам, так они потом такой бум подняли. Мне это не понравилось. В ГДР лучше, конечно. Но это уже тебя не касается.       Иван нахмурился и откинулся на спинку кресла, задумчиво проведя рукой по бумаге перед собой. Торис покраснел от злости, страха и бессилия. Внутри него всё это перемешалось бурным вихрем, может, потому он впервые за двадцатое столетие обратился к Брагинскому как к равному. По крайней мере, попытался. — В конце концов, я имею право отделиться! Россия коротко рассмеялся и снова положил руки на стол, скрестив пальцы в замке. — Безусловно, ты имеешь право отделиться по Конституции, но никто не гарантирует твою свободу и некие привилегии после. Это «после» было более чем многозначным, Литва прекрасно понимал это, но не хотел сдаваться. Он решительно открыл рот, но тут Гилберт вскочил с дивана и небрежной походкой подошёл к нему вплотную. — Эй, Торис, а не много ли ты тут болтаешь? Начинаешь меня напрягать. Парень смотрел с удивлением. Яркая полоса воспоминаний пробежала для каждого. Бывший союзник, ведь так? — Гилберт, ты не осознаёшь, чью сторону принимаешь. — Что ж ты тупеньким таким выродился, а, сопляк? Вали уже — надоел.       Союзники в политике вещь временная, а мораль и вовсе невиданное чудо. Мужчина презрительно хмыкнул, посмотрев на более низкого парня, и отошёл. Литва понуро наклонил голову и тихо шагнул в темноту за дверью. — Кто бы мог подумать, кто бы мог подумать…  — Что ты там шепчешь? Я не принимаю никакую сторону. Такому Великому Мне не интересна вся эта чушь.       Гилберт фыркнул и встал с насиженного места, порываясь театрально уйти из комнаты. Но Брагинский намерения просёк и, чтоб пруссу скучно не было, поручил разгребать сугробы около дома, аргументировав приездом важного гостя.       Прусс на минутку присел на порог дома, переводя дух. Рядом валялись лопата и сплющенные банки пива, холод заматовал алюминиевый блеск. В этот момент он просто исчез, закрыв глаза и изгнав все мысли из головы. Так он мог бы просидеть, пока не заледенели руки и нос, но знакомый голос из прошлого позвал за собой в реальность. — Гилберт? — Людвиг. Кто бы мог подумать. Германия обеспокоено смотрел на Пруссию, тот слишком паршиво выглядел. А вот Байльшмидт был удивлён, увидев Людвига даже немного посвежевшим после проигранной войны. Неужели он один за всех огребает? — Садись, у меня ещё осталось пиво. Заметив, как поморщился брат от глотка, прусс пожаловался: — Здесь оно ужасное. Гилберт стал о чём-то лениво рассказывать, но Германия прервал его и с серьёзной интонацией сказал: — Я вытащу тебя отсюда, брат. Ответ прозвучал слишком резко: — Не стоит. Как ему объяснить, что выхода уже нет? Он был когда-то давно, когда Байльшмидт только переступил порог. Но не теперь. — Прости, Людвиг, но ты постоянно нагружаешь работой, а тут Моё Высочество никто не смеет трогать. Конечно, это было ложью. Они просидели с Людвигом до прихода темноты.        И не рассказать о том, как эти стены пожирают изнутри, как иногда кажется, что всё горит, как по ночам слышатся призрачные крики и стоны где-то в подвале, в который Пруссия так и не отважился зайти. Но, возможно, однажды он раскроет хотя бы эту тайну Брагинского. И пусть алые глаза горят всё тем же воинственным блеском, но он уже стал верной тенью высокой фигуры, что стоит на втором этаже и прячет тонкую улыбку за чашкой крепкого чёрного чая.

«Я тень твоя»